Пока горит лампочка Ильича

— Я понимаю, почему твои родители считают меня плохой компанией, но поверь, я такой хуйнёй заниматься не стал бы и не занимаюсь, — Даня затягивается, смотря на собеседника, у того фингал под глазом, а ещё наказ от отца: «чтобы этого выблядка рядом с тобой больше не видел, понял меня?» который Илья процитировал рыжему прямо в лицо. И сам он, конечно, всё понимает, но перестать общаться с Кашиным — равно перекрыть кислород. И это при том, что друзей у парня было достаточно, — своей клоунской натурой он мастерски притягивал людей. Но лучше бы ему запретили контактировать с ними: они ведь тоже курят, пьют и матерятся, тоже в драки лезут и за языком не следят. Они как раз и употребляют, и толкают, и эмоций меньше дарят — не так больно расставаться будет. Рыжий всё ещё курит, выдыхая куда-то в июльское небо, он долго о чём-то думает, вглядываясь в валяющийся под ногами хлам. Они стоят у сгоревшего и полуразрушенного деревянного барака. Тут они познакомились: Илья полез сюда чисто из интереса и из желания поднасрать отцу, разрешившему гулять исключительно во дворе. Но он ведь не маленький, ему ведь уже тринадцать! Да, Корякову тогда было тринадцать и он до чёртиков боялся темноты, но всё равно полез, игнорируя стрелки часов на двенадцать и восемь. Также успешно был пропущен факт того, что на дворе сентябрь, темнеет уже к этому времени. Вспомнив все маты, которые хранились в его мозге, он запнулся раз сто, чуть не разбил лицо о старую печь, встретился коленями с дощатым полом, содрав их до крови, но до второго этажа добрался. На первом он никого не встретил, было пусто и умиротворённо тихо, если не считать шорохов со всех сторон, но это же заброшка, это норма, тут природа вон в окне без стекла торчит. Уже на лестнице слышно тихий шёпот, это настораживает, но не пугает. Не пугает, пока не слышится чей-то сдавленный всхлип. У Ильи стойкое плохое предчувствие, он не хочет идти вглубь второго этажа, хочет остаться на лестнице, развернуться и убежать вниз, считая ступени, чтобы перекрыть тревожность нарастающую. Всхлип повторяется. «Блядство-блядство-блядство» — думает Илья. Разворачивается, спускается на три ступени, но поворачивается обратно — мать учила помогать людям, чтобы потом помогли тебе. Он снова преодолевает три ступени, глубоко вдыхает и снова слышит всхлип. Идёт на звук – в тишине раздаётся голос – голос кого-то зовёт, голос помогает пройти в просторную комнату с заваленным на половину входом, где нет куска стены. Вместо этого лишь небо, затягивающееся тёмной пеленой. Стены нет, но есть тёмный силуэт, сидящий на коленях перед остатками какого-то старого комода. Силуэт шёпотом говорит имя, он повторяет его с тихим прости, с такими же тихими всхлипами. На комоде церковная свечка, банка флэша и пачка сигарет, у Ильи в горле ком и дикое желание успокоить. Он подходит аккуратно, рядом на корточки садится, его не замечают. Появляется возможность человека рассмотреть. Он выглядит старше, он выглядит больше, он красивый даже со спины, когда видно только чёрную толстовку, такие же чёрные штаны и выбивающиеся из этой картины рыжие волосы. Илья тихо хлюпает носом, потому что холодно в тонком свитшоте. Силуэт дёргается, пугая парня рядом с ним, они обмениваются звонким и неожиданным «блять». — Ебать, шкет, ты чё тут делаешь? — силуэт вытирает слёзы, всматриваясь в кривозубое испуганное лицо, тускло освещённое свечой. — Сижу, — парень опешил. А правда: что он тут делает? Нахуя вообще подсел? — Да вижу, что не спортом занимаешься, нахуя сидишь? Мама не учила, что на заброшках бомжи и педофилы — основной контингент? — А ты бомж или педофил? — Я — убитый горем, — силуэт тяжело вздыхает, поднимается и тушит свечку, оставляя комнату в сумеречной мгле. Коряков остаётся сидеть, не зная что делать. Ответ приходит сам, — Встань, а, у самого края находишься, наебнёшься. Илья слушается, выпрямляясь, и спешит за незнакомцем, который уже в дверном проёме. Тут находиться становится резко страшно, потому что на остатках комода он только сейчас заметил фотографию с чёрной лентой в правом нижнем углу. Силуэт останавливается на улице, закуривая. Илья стоит рядом, уходить ему не хочется. Рассматривает чужое лицо, покрытое веснушками. Парень не многим старше Ильи, но выше головы на две точно. «Шкет» просит сижку, потому что просто так переварить сегодняшний день сложно, а завтра ещё алгебра первым уроком. — Маленький ещё, — говорит язвительно и со смешком, но сигарету всё равно даёт. Молча курят. Стрелки часов на руке парня показывают ровно девять. Ничего себе, он пробыл там целый час. Отец наверняка заметил пропажу, когда проходил мимо площадки после работы. — Ты бы не лазал сюда. Не слышал, что тут парня насмерть завалило, когда стена упала? — силуэт на этих словах явно поник, потушил сигарету подошвой кроссовки и посмотрел на свидетеля его очередной исповеди близкому человеку. — Так он тут жил, а я просто залез поглазеть, — Илья слишком хорошо курит, но слишком молодо выглядит, это незнакомца толкает на мысли о том, что этот шкет и фотография на комоде похожи. — Мы сюда залезли всего два года назад, уже когда всё тут забросили. Пиздюшнёй совсем были, как ты, наверное. Интересно было всё, что нам запрещали. И я пока по первому этажу ходил он на второй залез, решил посмотреть, как тут люди жили, и встал, блять, прямо у окна, — он поморщился от зарытых куда-то глубоко подробностей того дня — год не вспоминал и столько бы ещё не вскрывал события, которые по сердцу режут хлеще, чем нож, — но конструкция-то хлипкая, не зря людей выселили и лент понавесили, обвалилась хуй пойми от чего, — парень замолчал, переводя дыхание и собираясь с мыслями, он кусал губы, стараясь справиться с накатившими эмоциями, — время было позднее, темнота. Я когда понял, что произошло, побежал туда, но нихуя хорошего, конечно, не увидел. Там завал был адский, буквально потолок и крыша на полу. Ну, часть их, — он посмотрел на остатки злополучных балок и досок, казалось, что этот приём ему нужен ещё для того, чтобы не разрыдаться снова, — я в ментовку сразу позвонил, но был благополучно послан нахуй, — куда-то в сторону отлетел камень, лежащий у чужих кед, — Руслана прямо у того комода нашли дня через два. Ну то, что от него осталось, точнее, видимо к выходу от окна бежал, — незнакомец снова вытягивает из пачки сигарету, но к нему неуверенно тянутся, чтобы обнять, потому что другой идеи успокоения в детской голове попросту нет. Он сначала просто стоит, не понимая что делать, а потом неуверенно руки на чужие плечи кладёт. Этот шкет напоминает фотографию на комоде, и парень надеется, что новый знакомый не станет ей в ближайшее время. — Илья, — тихо произносит, боится, что не в тему. — Даня, — они отстраняются и жмут друг другу руки. Это похоже на начало жизни для Кашина и на начало дружбы для Ильи — с остальными он познакомится только через год, и они не смогут заменить ему этот рыжий силуэт, который ходит к старому комоду каждый год, но запрещает Корякову заходить внутрь, опасаясь, что фотографии будет две. — О, смотри, лампочка, — Даня наклоняется к земле, поднимая пыльную и испачканную лампу накаливания. В ответ ему быстро хлопают глазами, пытаясь выбраться из того дня, о котором договорились не вспоминать. В тот вечер действительно между ними появилась искра — слишком много общего, слишком много одиночества, слишком много пиздеца на две души. И вот в чём подвох — о следующей встрече эти двое не подумали и контактов своих друг другу не оставили. Илья просто через два дня снова пришёл к бараку, хотел было зайти внутрь, но его ловко поймали за капюшон, оттягивая обратно. Сначала страшно, а потом слышно чужой голос, который Коряков узнал сразу же. — Ну и куда ты попиздовал? Я тебе вчера, кажется, чётко объяснил, что не стоит туда соваться, — он звучал грозно, но слышно было в интонации нотки переживания. У младшего не было страха, не было возмущения, было понимание, что это точно надолго, что это точно какая-то связь. — Ебать, ну надо же мне было тебя найти, — повозмущаться для приличия всё же стоит. — Я стою тут. Шкаф два на два сложно не заметить, зачем ты туда пошёл? — Кашин снова курит. Когда только сигарету достать успел? — Интересно стало, — и это чистая правда, ведь очень хотелось посмотреть ту комнату при дневном свете, хотелось узнать, по кому такой весь грозный из себя Даня плачет, но встретиться с самим Даней, конечно же, больше. — Не ходи туда, пожалуйста, — оба понимают, куда «туда», — я тебе его фотку и на телефоне показать могу, — ему в ответ глазами хлопают, но на условие соглашаются, такая забота точно говорит, что дружбе быть. Шкету уже пятнадцать, у него уже новые друзья и нет одиночества. Дане уже семнадцать и он перешёл в колледж, на нём теперь больше ответственности, у него теперь нет времени до шести ни на кого, и его одиночество тоже перекрывает не только кривозубый брюнет, в глазах которого испуга больше нет. У них всё меньше общего, всё больше шума и меньше пустоты, но их союз остался, потому что количество пиздеца, кажется, абсолютно не меняется (а ещё дуракам надо держаться вместе). Даня хоть и был агрессивным хамлом два на два, Илье стал близким другом, потому что меру знал, потому что был оазисом в пустыне вечной гиперопеки родителей. Запретов было два, а не сто два, как у матери с отцом: никакой наркоты и не лазать в барак. Все правила достаточно успешно соблюдались. Кашин помогал купить сиги, учил пить и отличать нормальный алкоголь от пали и слушал любые бредовые идеи, помогая некоторые даже исполнять, научил играть на гитаре даже, когда увидел у младшего в глазах неподдельный интерес. Он, кажется, после шести свободен был восемь дней в неделю — других причин приходить под окна старой пятиэтажки даже в два ночи Коряков найти не мог. С ним обсуждение можно было начать с какого-то нового мема, а закончить проблемами мировой экономики, с ним было не страшно и хорошо. К Илье быстро привязалась кличка «шкет», но на неё даже обижаться не хотелось — от друга она звучала так тепло и по-родному, что уже приелось. Конечно сам шкет тоже в эту дружбу вкладывался — при любой возможности выходил из дома, зная, что встретит знакомый рыжий силуэт либо у старой пятиэтажки, где тот бренчал на гитаре на потеху бабкам на лавке, либо у музыкальной школы с недовольным еблом, либо в дыре старого заброшенного барака. Он видел, когда старшему плохо, видел, как трясёт при любом упоминании того, что произошло аж четыре года назад, видел как его ебашит из маниакалки в депрессию, и всегда был рядом, всегда давал высказаться, всегда выслушивал тирады, старался прервать их какими-то шутками и отвлечёнными темами. Благодарность в глазах Кашина давала понять — та встреча была не зря. Против отцовского режима стоило идти, и то, что он потом получил пиздюлей армейским ремнём — ничего страшного. Родители нового друга не одобрили сразу, как встретили его у подъезда всего такого с татуировкой на руке и сигаретой в руках, но промолчали, потому что по рассказам сына он точно-точно хороший и точно-точно хуйлом только кажется. Но это прокатило когда Дане было пятнадцать, когда пятнадцать уже Илье, родители понимают — это пиздец, потому что мама какого-то из его одноклассников скидывает в группу родителей фотографию, где чётко видно Кашина, а дальше подпись: «распространяет детям мефедрон» это, конечно, пиздёж, но кто станет проверять? Илье это сделают аргументом и посадят фингал, обвинив в том, что он сам наркоман. Шкет у заброшки через 30 минут сможешь? 18:27

Даня

А куда я денусь, смогу

18:28

Их обваленное место встречи таковым являлось крайне редко, с подачи самого Корякова — никогда. На самом деле он решил, что где начали, там и закончат, хоть и очень надеялся, что закончат не сегодня. Вот и стоят теперь, думают каждый о своём. Илья о том, что если это конец — он его сначала засосёт, а потом исчезнет из чужой жизни, зная дату и место, где сможет встретить его через два месяца, а Даня о том, что это не конец — так просто он ещё одного не потеряет. — Ебать, что я придумал! Пошли, — он скрывается в дверном проёме барака, в котором вдвоём находились один раз в жизни, даже сейчас только рядом стоят по настоянию Кашина. Проходят мимо комнаты, в которой вместе находились один-единственный раз. Рыжий старается не смотреть туда, где закончилась его прошлая дружба. Он сжимает лампочку, а Илья его руку в знак поддержки. Это, кажется, помогает, потому что ему улыбаются уголком губ. Проходят мимо дыры в небо, заходя в соседнюю комнату, которая от обвала не пострадала, там мебель вся развалена, а на потолке люстра советская, которую вандалам не удалось разбить. — Бля, ты можешь объяснить, что придумал? А то такое чувство, что ты меня изнасиловать хочешь, — он смотрит на то, как друг пытается вкрутить лампочку туда, где раньше была другая, работающая когда-то. — Еблан. Щас вкручу и объясню всё, — кашин вкручивает и идёт к выключателю, но его перебивает громкий смех со стороны младшего, — ты чё ржёшь? — Да потому что ты еблан, а не я! — дом-то обесточен! Со стороны рыжего доносится тихое: «блять, правда еблан!» Илья всё ещё ржёт, наблюдая как лампочку выкручивают обратно. — Ты мне если объяснишь, какую хуйню делаешь, я может, что-то подскажу, у меня ж тоже мозг есть! — Сомневаюсь, — тихое хмыканье, — ну я короче хотел лампочку эту вкрутить, и пока она будет гореть — мы дружим, а потом исполняем волю твоего отца. Ну романти́к, хуё-моё, — он хочет уже кинуть лампочку в окно, как его руку останавливают, выхватывая грязную стекляшку себе. — У нас в соседнем подъезде, где я запрещёнку от бати прячу, лампочка ильича висит, только вот не горит уже года так два. Давай там вкрутим, — смотрит на задумавшегося друга. Тот кивает. Они снова идут мимо той комнаты. Точнее Илья идёт мимо. — Спускайся, я щас, — заворачивает туда, где нет окна. Как только Кашин скрывается в дверном проёме, а Илья стоит на третьей ступеньке, слышно, как у комода опять идёт разговор в одно лицо. И это не монолог, нет, это просто диалог без ответов. Болезненный, но душевный. И подслушивать его не хорошо. Поэтому он спускается на все тринадцать и ждёт на первом этаже, где чужой полушёпот не слышно. А полушёпот говорит о том, что отпустил, полушёпот извиняется за то, что теперь и правда раз в год будет ходить, в день трагедии, а не каждый раз, когда больной мозг рисует чужой образ в голове. А ещё говорит о том, что таблетки начал принимать наконец, что устал от зависимости от собственной биполярки, что в эти моменты делает больно близкому человеку. Извиняется ещё за то, что близкий теперь не Руслан, и уходит, оставляя банку флэша и сигареты. Пора двигаться дальше. — Знаешь, а даже хорошо, что дом обесточен, я ведь действительно еблан, — Даня оказывается рядом неожиданно настолько, что из чужих рук выпадает сигарета, — ну вот её ведь включать надо было бы каждый раз, а значит в дом заходить, и хуй знает, может лампочка бы светила дольше, чем мы жили, — он выпаливает это на одном дыхании и всю боль в голосе слышно, конечно же. В голове у него опять тот день, Илья уверен. Илья молчит, поджигая сигарету и кивает, соглашаясь. Кашину сейчас слова не нужны, ему нужно всё обдумать, пока есть тишина. В подъезде они пару раз бьются друг о друга лбами, шутя гейщину шёпотом, потому что света нет, а площадка лестничная небольшая, да люди ходят туда-сюда. У них своя интересная и не очень жизнь: кто-то тащит диван из квартиры, кто-то пытается открыть почтовый ящик, у которого заклинило замок, кого-то собака тащит вниз, что бедолага аж запинается через каждую вторую ступень, а кто-то громко ссорится по телефону с женой, недовольной размером то ли зарплаты, то ли члена. Илья в итоге отходит с площадки на лестницу, непроизвольно делая три шага вверх, Даня выкручивает старую лампу и кидает шкету, тот ловит прямо собственным фингалом и матерится, на что в ответ получает лишь заливистый смех. Коряков обиженно дует губы, но не может на балбеса рыжего долго злиться, поэтому смеётся вместе с ним. Обоих не волнует, что висевшая лампочка Ильича хоть и не горела, но была под напряжением. Илья передаёт стекляшку, не факт, что работающую, заранее протёртую футболкой. Кашин после вкручивания на три оборота остаётся жив, отходит немного и поворачивается к другу, тот смотрит на чужое лицо, ставшее серьёзным и готовится к очередному выпаду. Не в первый раз уже. — Обещаешь ли ты, Коряков Илья как тебя там по отцу, быть со мной, пока горит эта лампочка Ильича? — Обещаю, куда я денусь. А ты, Кашин Данила Светланович, обещаешь не бросать меня в горести и не палить отцу с сигаретами, пока не помрёт эта лампочка? — Нет конечно, это ж я предложил, — серьёзное лицо уже давно улыбается своей родной нахальной улыбкой, возвращается к виновнице торжества и вкручивает на последний оборот. — Ну горько, получается, — лампочка загорается. Илья чешет затылок, думая о том, как бы им пососаться, но делает за него всё Даня как всегда. — Горько! — вплотную подходит, отводя ближе к стене, чтобы в окно видно не было, хочет поцеловать шуточно, как у них это всегда происходит, но дверь квартиры на двадцать ступеней выше открывается, и друг от друга приходится отойти. Конечно Илья понимает, что поцелуя бы не случилось, и они просто бы столкнулись губами, как всегда, но досадно всё равно, — не судьба, братан, — Кашин опять смеётся, хлопая друга по плечу и отстраняется. Бабка из открывшейся квартиры нарочито долго закрывает дверь, также нарочито долго преодолевает двадцать ступеней до площадки и столько же с неё, попутно говоря про пидорастию. Отчаянные попытки шкета сдержать смех оказываются удачными, и как только дверь подъезда хлопает, разрешает себе заржать, потому что каргу старую слишком хорошо пародируют. — Ладно, шкет, пиздуй домой, а то с двумя фингалами под глазами я тебя не узнаю, — Кашин пихает его к сходу с площадки тоже, — надеюсь до того, как мы встретимся ещё раз, эта стекляшка не догорит. Когда Илья давал это шуточное обещание ему было пятнадцать, сейчас ему уже семнадцать, он в десятом классе и вместо того, чтобы понять, кем он хочет стать, он понимает, что по уши встрял в рыжий силуэт, который последние два года достаточно весёлый и не ходит к бараку каждый день. Поднимает взгляд на провода со стекляшкой на конце, но это уже не та старушка-лампочка, он уже третий год каждые два месяца меняет лампочку накаливания в подъезде, где они видятся стабильно раз в неделю. Он тянется к ней, чтобы опять поменять. — Нихуя ты кент, конечно. А я говорил, что она сама так долго висеть не может! — Кашин опять появляется неожиданно, в этот раз шкет валится с табуретки, потому что его метра и семьдесят шесть сантиметров на смену лампочки не хватает даже в прыжке. — Блять, — Илью всё же ловят, не давая поздороваться с кафелем подъезда, — как глупо спалился, — стыдно смотреть в глаза, объясняться стыдно тоже. — Ты не спалился, просто мы два идиота. Я тоже лампочки менял. И в том месяце её маркером захуячил случайно, ты не заметил? — ему в ответ отрицательно мотают головой, — а я заметил, что лампочка чистая и пазл в голове сложил, — ему не верят и это читается в глазах, которые опять моргают быстро-быстро. — Я не хотел тебя отпускать, — прекрасно знает, что «я тоже», — ты мне нравишься, я бы просто не смог, — горит сарай гори и хата. Страшно пиздец, но он уже сказал и голову поднимать вверх страшно, страшно получить от него презрение, страшно больше не увидеться. — Ты дурак, Илюх, такой дурак, — разрыдаться хочется очень, не хочется представлять плохой исход, но другого не дано. Его аккуратно слишком берут за подбородок, Коряков не открывает глаза, он решает принимать удар вслепую. Но его целуют. Целуют нежно и без напора, дают возможность отстраниться, но, не почувствовав сопротивления, подталкивают к стене, чтобы закончить то, что начали, когда шкету было пятнадцать, а Даня учился в колледже. Сейчас никакая бабка их не прерывает, сейчас они отстраняются, потому что в ситуацию не верится. Илье всё ещё хочется разрыдаться, он прижимает к себе крепко. — Знаешь, я понял почему меня тогда родители с тобой запретили к хуям общаться — ты привыкание вызываешь хлеще мефа, я нихуя никуда теперь без тебя, — затылком чувствует на себе чужой ласковый взгляд, на спине чувствует чужие ласковые руки. — А я тебя нихуя никуда и не пущу, шкет. Ты, знаешь, тоже не мука. Если надо будет, я хоть каждый день тут ошиваться буду, но мы вместе, пока горит эта лампочка Ильича. Бабка, не успевшая в этот раз дойти до квартиры, говорит о пидорастии им в спины, а они снова смеются, прижимаясь друг к другу под виновной лампой.