Пока горит лампочка Ильича

Илье восемнадцать, ему завтра сдавать ЕГЭ, но он всё ещё шкет. И он всё ещё каждые два месяца меняет лампочку в подъезде. Вот только уже месяца три его там никто не ждёт. Илья не обижается, Илья всё понимает — Кашину нужно развитие, нужно зарабатывать на своё существование, но его всё равно не хватает. Лампочка начинает предательски моргать, другой у него нет — так заебался со всей этой тягомотиной с экзаменами, что даже забыл про постоянный ритуал. Становится стыдно перед Даней, который светился от этой идеи ярче, чем ёбаная лампочка, превращающая старый подъезд в сельскую дискотеку с самым дешёвым светом. Дверь подъезда открывается, но Коряков остаëтся сидеть на подоконнике, считая помаргивания тусклые. Вглядывается в стекло, не смотря на то, что глаза от этого жжёт сильно, что воспринимаются вокруг только разноцветные пятна. Вглядывается и понимает, что последний долбоёб и сам рушит итак ослабевшую связь с Даней, который сейчас за тысячу километров отсюда тоже проёбывает глаза, всматриваясь в монитор с кучей дорожек — лампочка в подъезде не прозрачная, лампочка сероватая от многолетней грязи и с царапиной на стеклянном боку — та самая старуха, которую вкручивал Кашин и которую как память сохранил Коряков, которую принял за новую два часа назад. «Блять-блять-блять» речитативом крутится в голове, какой он всё же дурак. Молодая девушка, стоящая у первой ступени, недолго смотрит на мигающую лампу и щёлкает выключателем. Свет тухнет. Илья насчитал ровно двадцать, как ступеней вверх. Хочется разреветься как последняя сука. Девушка проходит мимо, преодолевает ещё двадцать ступеней и звонит в квартиру, из которой высовывается всё та же самая бабка, вот только сегодня без речей про пидарастию. Она реагирует на темноту подъезда ворчанием. — Оксанк, ну ты и дура! Включи лампочку обратно, нельзя, чтобы тухла, — и смотрит в глаза серые, чуть благодарные, — давай, давай, шевели говядиной! В подъезде снова начинается эпилептический рай, телефон бренчит уведомлением, но пока не до него, пока бабка с внучкой пререкаются за лампочку и глупость и правильность поступка внучки уже знакомой моралистки. Девушка гневно смотрит на Илью, который ловит расфокус на чужой то ли спине, то ли заднице. — Чё пялишь, совесть имей, — и снова поднимается на двадцать, скрываясь в квартире с громким дверным хлопком. Даня ↳ты там как? два дня уже не пишешь Прости, я просто сначла сутки работал, потом спал, нихуя не соображаю В целом ок, ща кофе бахну и в себя приду К поеботе-то своей хоть готовишься? 21:21 Илья вспоминает тик ток про то, что одинаковые цифры во времени — послания судьбы. Точно знает, что рыжая макушка чужая то же самое вспоминает, но не знает, что в сообщении опустили факт того, что спал он не дома, отправив работу заказчику, а в поезде до родного захолустья.

Шкет

хуя ты кент

да готовлюсь, готовлюсь

21:22

Дверь в подъезд снова открывается, Илья, уронивший голову на стекло от усталости и нежелания идти домой, не обращает внимания. — Сколько раз тебе говорил, не сиди на подоконнике, еблан, оба упадёте, — голос в Кашинский превращается постфактум, заставляя глаза открыться в удивлении и посмотреть на лестницу, где стоит его обладатель. Кажется, у шкета на основе подготовки к ЕГЭ начались галлюцинации. Этого не может быть, он в Питере уже три месяца, он не здесь, — чё с лампочкой? — Даня щёлкает выключателем пару раз, но моргание назойливое никуда не уходит. Он щёлкает последний, оставляя в полной темноте. Корякова к этому ебаному подоконнику будто приковали, сердце пропускает удары, кажется, ещё парочка и можно вызывать санитаров, а там и батюшку. Двадцать шагов вверх, рюкзак, приземлившийся на подоконник. Выкрученная лампочка приземляется в руки, на проводе висит новая стекляшка. Высокий чёрный силуэт с всё такими же рыжими волосами снова отшагивает ровно двадцать. Щелчок выключателя. Кажется, светит улыбка на веснушчатом лице, а не их многолетний договор. До Ильи суть происходящего доходит только сейчас, он спрыгивает с подоконника и они обнимаются где-то на десятой, потому что Коряков буквально прилетает в чужие руки. Они оба соскучились, они оба простояли бы так вечность, но в шкетовской голове слишком много вопросов. — Ты к нему приехал? — голос грустный от осознания, что скорее всего «да», разум понимает, что его не затмить, что шкет всегда замена точно также, как новые лампочки ценному воспоминанию. — Нет, Илюх, к тебе, — в голосе максимум серьёзности, как показатель слов новое объятие, — ты как эта ебаная лампочка, — кивок на старушку на подоконнике, — пизданутый, но зато свой такой, ты выключился со своей этой поеботой учебной, он — навсегда потух. И он больше не моё, моё теперь ты.