Всё, что я чувствую, глядя на тебя

Арсений

скажи мне, куда несет ветер судьбы, нас по вечной дороге

Арсений бессмысленно тыкает пальцем по кнопкам пульта, листая каналы и не останавливаясь ни на чем конкретном. Еще минут десять назад он пытался посмотреть какой-то фильм, упорно вникая в сюжет, но очень быстро понял, что эта затея обречена на провал — без бубнежа Шастуна под ухом и его шуток практически на каждую фразу героев кино становится словно в десять раз скучнее. Без Антона вообще как будто все становится скучнее. Он смотрит на свою жизнь, на то, какой она была без Шаста, и ему кажется, будто Арсений до него и Арсений после — это два разных человека. Да, у него всегда был и есть Сережа, и без него Арс себя уже не представляет — они дружат буквально всю жизнь, и, казалось, ближе человека быть не может, а потом появился Антон и его словно по голове ударили. Он так быстро стал таким важным и нужным, и эти чувства, которые Арсений испытывает к нему, не похожи ни на что. Шаст вплелся в его жизнь разноцветными нитками, запуская кончики во все сферы, существуя везде, куда бы Арсений не смотрел, и в одно мгновение стал настолько близким человеком, что вот только теперь Арс понял, что ближе просто невозможно. Так не бывает. Антону хочется доверять. Хочется рассказывать о себе все: и делиться любимыми местами, и говорить о своих страхах, не бояться признаться в неудачах и просто бесконечно долго болтать на различные темы, зная, что Шаст любую поддержит. И его самого он поддержит тоже всегда. Как в ту новогоднюю ночь. Антон был таким открытым, таким уверенным, говорил такие правильные вещи, верил в него и наверняка до сих пор продолжает это делать. Арсений тогда был одним сплошным комком чувств, его плавило от такого Шастуна — родного, по-домашнему уютного, но при этом собранного и серьезного, говорящего о важном так рассудительно и верно, но чуть улыбаясь уголками губ — ему хотелось прилипнуть к этому Антону, чтобы его никто не смог оторвать, так хотелось врасти в него всеми частичками тела и души. Арс тщетно старается не думать о том дне, пытается выкинуть все воспоминания из головы, чтобы в памяти не всплывали яркие зеленые глаза, светящиеся почему-то необъятной нежностью и лаской, таким теплом, что внутри все тает; чтобы не представлялась чужая улыбка — всегда мягкая и такая очаровательная, добрая и уютная, в лучах этой улыбки, от которой словно лучиками солнца разбегаются морщинки, страшно сгореть — так сильно она действует на Арсения. И он так сильно обманывает себя, убеждая, что хочет забыть эти губы. Пухлые, чуть шелушащиеся из-за того, что Шаст их постоянно облизывает на морозе, но все равно невероятно мягкие и теплые, так восхитительно правильно ощущающиеся на его губах. И Арсений так сильно соврет, если скажет, что не думал об этом поцелуе большую часть времени этих длинных новогодних праздников и каникул. Все это время его шатало в разные стороны, грустные мысли сменялись на веселые, а затем снова на грустные, и такой круговорот засасывал в свои сети. Разгон от «боже, зачем я это сделал» до «я так хочу это повторить» происходил буквально за доли секунды, и Арс не понимал себя и своих чувств. Но одно ему было ясно совершенно точно: как бы он ни боялся, как бы страшно ему ни было за их дальнейшее общение, как бы сильно он себя ни не понимал — он об этой прихоти не жалеет ни капли. И чтобы ни вынудило его поступить так, как он поступил — задать вопрос, самому потянуться к чужим губам, встать на носочки, не думая о затекающих ногах — все это так неважно, потому что не поцелуй Арсений его тогда, он бы сделал это чуть позже. Ведь Антона хотелось. Так давно и так сильно: до мерцающих сердечками глаз при взгляде на него, до зуда в кончиках пальцев от желания коснуться лишний раз, до закушенных покалывающих губ изнывающих без прикосновений к чужим губам, до глупого хихикания над чужими шутками — самыми смешными для Арсения, до ответов на сообщения за секунду своего времени, потому что терпения не хватает. До тихих стонов в тишину комнаты, когда Антон представляется так близко и так рядом. До нежных движений рук по телу, заползающих под собственную футболку и оглаживающих доступные участки. До щекочущих касаний пальцами в особо чувствительных местах, ощущения от которых расползаются импульсами удовольствия по всему телу, концентрируясь в паху. До громкого выдоха, когда терпеть мягкие прикосновения становится невозможным, и рука опускается на член. До мурашек, прошибающих все тело, от того, как правильно и нужно сжимается кулак на члене — пока всего лишь через ткань белья, но уже так невыносимо хорошо. До закушенного кончика языка во время резких движений кулаком по стволу — уже кожа к коже — и до белых бликов перед глазами от того, как это приятно. До тихого скулежа, вырывающегося сквозь сжатые губы при надавливании большим пальцем на головку и потирании уздечки. До сжимающей горло ладони в момент самого острого наслаждения и белесых капель, остывающих на животе разбрызганными лужицами. И в этот момент в голове всегда один сплошной Антон. Арсений всегда чувствует себя в эти моменты так одновременно легко и тяжело — и это начисто сносит крышу. Он уверен, что Шаст — это лучшее, что сейчас происходит с его жизнью, и никого другого на его месте быть не может. Он добрый и понимающий, такой мягкий и заботливый, яркий, как солнце, к которому безумно тянет, и совершенно открытый, отдающий всего себя близким людям — Арсений знает, он в их числе. И ему так хочется, чтобы Антон был еще ближе, чтобы вот так, как в фантазиях: обниматься, лежа на кровати, и эскимосские поцелуи дарить друг другу, чтобы рука в руке во время ужасов — Шаст боится жутко, но все равно смотрит зачем-то — и голова на чужом плече во время мелодрам, чтобы поцелуи в шею, уже влажные и трепетные, и любящие касания без остановки. Арсу так хочется еще больше Антона в своей жизни — еще больше фактов о нем, еще больше его историй из детства, еще ближе ощущать его тепло. Но в то же время, Арсению безумно страшно. Он словно стоит на дурацком аттракционе, именуемом свободное падение, весь в обвязке, с двумя тросами страховки, а решиться сделать шаг никак не может. Он же видит Антона — он такой трепетный с ним, такой по-особенному нежный, его чувства будто на ладони все, но Арсу так хочется чуть больше уверенности во взаимности — ему так часто кажется, что он сам себе все надумал и просто проецирует свои реакции на другого человека, ему бы чуть больше знаний, чтобы не так ужасающе было делать этот шаг в пропасть. Ему так хочется иметь чуть больше смелости — только бы решиться и спросить все напрямую, вот только Гудвина в нашем мире не существует, и взять ее не у кого. Арс щелкает костяшками пальцев — дурацкие нервы — и гоняет эти мысли по кругу бесконечно долго. Решиться сам он никогда не сможет, а как узнать точнее чувства Антона ему вовек не придумать. Может Вселенная дать ему какой-то знак, а? Он себя, конечно, никогда не считал любимчиком мироздания и вообще думал, что бесконечно далек от этого звания, но так хочется верить в чудеса и надеяться, что вот-вот и что-то всплывет и даст ему ответ на все его вопросы. — Можно? — в отчаянии шепчет Арсений в пустоту. Ответом ему служит оглушительная тишина. *** Первый день учебного семестра встречает Арсения снегом, морозом и абсолютно неприветливой темнотой раннего утра, когда все нормальные люди спят, а ненормальные студенты едут на пары. Он морщит нос, наступая на ледяные островки, припорошенные снегом, и старается удержать равновесие, не махая руками, как пингвинчик. Смурные лица немногочисленных окружающих тоже настроение не поднимают от слова совсем, но Арс точно знает, кто может, и спешит к нему. Так как «Финеса и Ферба» они досмотрели еще на каникулах, а новый мультик для утреннего созвона еще не придумали, то уровень его скучания по Антону был невероятно высок, все растущий из-за отсутствия привычной утренней улыбки в экране телефона. Он ускоряет шаг, за рекордные сроки преодолевая расстояние от парадной до остановки. Сердце колотится как сумасшедшее то ли от быстрого бега, то ли от ожидания скорой встречи, но стоит только переступить порог вуза и заметить макушку Шастуна, возвышающуюся над всеми людьми в холле, как широкая улыбка появляется на его губах — Арсений не думает и секунды, переходя на бег, и налетает на Антона со спины, оборачивая руки вокруг его талии. Он скучал, так сильно скучал каждый день без него — звонков и сообщений уже не хватало, каждый день хотелось вот так вот рядом, тесно и близко. Антон вздрагивает в его руках и аккуратно поворачивается — Арс не видит выражение его лица, утыкаясь сразу в ямку под ухом и выдыхая туда теплый воздух, но чувствует, как Антоново тело расслабляется и широкие ладони опускаются ему на поясницу, грея своим теплом даже через несколько слоев ткани. — Ты долго, — нежный шепот в ухо, и спокойствие волнами бежит по телу. Уютно. — Пробки, — Арсений чуть отворачивает голову, пытаясь не коснуться такой манящей шеи своими губами, — люди не знают, что зимой скользко. — А ты-то все у меня знаешь, — хрипло смеется Антон, тормоша волосы на затылке своими выдохами. А Арса будто простреливает этим невзначай брошенным «у меня». В голове взрываются фейерверки, и все, о чем может думать Арсений — это тон, которым эти слова были произнесены, — чуть насмешливый, но все равно ласковый и безумно мягкий. Да, у него. Арсу так хочется быть его. Понимает ли Шаст, что именно сказал? Знает ли, как это действует на него? Арс быстро-быстро моргает, пытаясь убрать из глаз не вовремя так появившиеся там чувства, он уверен — взгляни туда и волной снесет, такие они явные, и вжимается в чужое тело еще плотнее, оттягивая последние секунды расцепления — слипнуться бы им, как макаронам без масла, а о большем думать не хочется. — А я знаю все! — собственный звонкий голос непривычно ударяет по барабанным перепонкам, когда Арс разжимает руки и делает маленький шаг назад от Антона, замечая, как сжимаются чужие пальцы в кулак — хотел схватить в последний момент, да не успел, и от этого простого движения сердце бьется чаще. — И то, что пара у нас через пять минут, а мы еще никуда не поднялись, я тоже знаю. Антон куксит лицо, глядя на лестницу, по которой им нужно будет топать на третий этаж, и наигранно театрально выдыхает воздух из легких — Арсений чуть не сгибается пополам от смеха — такой талант пропадает. — Давай-давай! Mens sana in corpore sano! — не выпендриться своим знанием пары фраз на латыни у него не получается, и, по его скромному мнению, недоуменный взгляд Шастуна того определенно стоит. Арс кидает хитрую улыбку, разворачиваясь в сторону лестницы, и чувствует чужой взгляд между лопаток — обжигает, но это даже приятно — знать, что Антона он еще способен удивить. Ну, или он просто мазохист. Третьего не дано. — Ты, кстати, за месяц там успел тиктоков полайкать? — бросает Арсений не глядя. — У меня нехватка контента. Он слышит, как Антон спотыкается, и резко оборачивается, собираясь остановить чужое падение, но Антон сам восстанавливает равновесие, и выражение его лица не поддается описанию — глаза широко распахнуты, рот приоткрыт в вопросительном «О?», а щеки отчего-то заливает красным цветом — не может же он стесняться того, что споткнулся? — Никак не могу понять, почему ты себе до сих пор не скачал сам? — но подозрительный прищур Арса не дает свернуть с темы. — Да полайкал, конечно, в перерыве посмотрим, хорошо? Арсений кивает и продолжает подниматься очень довольный. Порция умилительных котят и хороших шуток — а Антон всегда в лайки добавляет только хорошие шутки — никогда не будет лишней. И во время смеха всегда можно завалиться на чужое плечо, и вот это уже звучит, как план. «План-капкан» — хихикает Арс внутри себя и, дождавшись Антона, заходит в аудиторию. Лекции тянутся бесконечно долго, и постоянная проверка часов на количество оставшихся минут вообще не помогает концентрироваться на монотонной речи преподавателя. Однажды это точно пройдет, математика кончится, и Арсений вздохнет с облегчением, а пока только вперед по новой, он пишет формулы, примеры, решения и теоремы. Шастун под боком копошится в телефоне, не посвящая его в свои дела, и это не то чтобы напрягает, но чуть-чуть все-таки да — что там можно делать, абсолютно не поднимая глаз на доску? Свободная рука сжимается в кулак и ногти впиваются в ладонь, оставляя красные полумесяцы. Арс видит прикушенный от напряжения чужой кончик языка, выглядывающий из-за разомкнутых губ, и безостановочно бегающие по сенсору пальцы. Ну неужели совсем не оторваться? В груди поселяется давящее чувство, что словно камнем опускается на сердце, и Арсений понимает, что уже не слушает преподавателя. Все его мысли заняты Антоном и этой его внезапной телефонной активностью. Да что же там такого важного? Арсений знает, что никогда не опустится до подглядывания и заглядывания в чужой телефон без разрешения, но это уже не интерес даже, а какая-то отчаянная необходимость — внутри все сводит от желания узнать, что происходит. И глядя на веселую улыбку Шастуна, возникшую на лице буквально на секунду, Арсений с силой сжимает зубы и, резко выдыхая весь воздух из легких, застывает от осознания, что он ревнует. Это чувство омерзительным комком застревает в горле, и дышать становится в несколько раз тяжелее. У него на эту ревность никаких прав, но все внутри беснуется и хочет понять, что происходит. Произошло ли что-то важное за эти каникулы? Появился ли в жизни Антона кто-то важный? И, выходит, Арсений взаимность себе все же придумал? Нафантазировал? Мысли снова начинают бешеные скачки в черепной коробке, и Арсению хочется вернуться минут на сорок назад, в просторный холл здания, в самые теплые в мире объятия — туда, где разъедающие сознание чувства не отравляют его жизнь. Он нервно теребит колпачок на ручке, то откручивая, то закручивая его обратно, и старается себя успокоить, на каждую тупую идею своего мозга выдавая мысленное «пока не доказано — не ебет, что сказано» — философы из тиктока фигни не посоветуют. Уменьшает ли это его необоснованную ревность? Нет. Но он верит, что самовнушение сработает. Оставшееся время он сидит, как на иголках, и стоит преподавателю объявить конец пары, как Арсений резко поворачивает голову в сторону Шаста, глядя, что тот делает — Антон же придвигается почти вплотную, поворачивая экран телефона, на котором высвечивается лента тиктока, в его сторону, своей коленкой задевая Арсеньевскую под столом — тепло просачивается в вены и разносится по всему телу. Арс надеется отвлечься, глядя на глупые видосики, и уже первые два вроде справляются с этой миссией: в одном из них ребенок слишком сильно радуется разговорам про Субару — и это выглядит мило и трогательно, дурацкая улыбка сама лепится на лицо, а во втором, котенок рвет обои, умилительно падая на спину под тяжелым весом бумаги. Антон рядом с ним тихо смеется, будто видит эти ролики в первый раз, и на душе становится спокойнее — все так же, как и раньше, ничего не поменялось, да? Он не дает тревожным мыслям снова проникнуть в сознание — сейчас, в этом моменте все хорошо, а что дальше — это проблемы будущего Арсения, не его. Его — это наслаждаться каждой минутой, каждая из которых неспешно уходит за просмотром веселящих штук. — Шастун! — окликает Антона, кажется, Джабраилов, и они оба смешно вздергивают голову, как сурикаты, вылезающие из зарослей — Арсений краем глаза видит, что делают они это одновременно. — Че? — кричит Шаст машущему ему из другого конца помещения Игорю. — Бамбук через плечо! Ты понял последнюю задачку? Они перекрикиваются через всю лекционную аудиторию, как два дурака, и Арсений смотрит на это выгнув бровь — почему бы просто не подойти и не спросить? — Ага, там же вроде ничего сложного. Арсений на секунду задумывается, а что вообще было в последней задаче, понимая, что за своими мыслями не записал даже условие, но ничего, если Шаст все понял, то всегда можно попросить его объяснить. — Можешь объяснить? — ну вот как-то так Арс и планирует сделать. — Мы ниче не поняли. — Пять сек! — Антон поворачивается к нему, передавая телефон в руки. — Досмотришь сам, хорошо? — зелень его глаз завораживает, и Арсений кивает, чувствуя, как потоки воздуха, поднявшиеся вместе с Шастом, колышут его челку, от чего та щекочет лоб. Он спускается вниз по ступенькам и подходит к парте, за которой по меньшей мере консилиум из семи человек, склонившихся над тетрадкой, и глядя на это, Арсений странно и непонятно чувствует какую-то гордость, что ли, за Антона. Тот любит считать себя глупым, ничего не понимающим и вечно говорить, что все завалит и не сдаст, но Арс видит его, слушает его размышления, смотрит, как он за короткий срок решает задачки по матанализу, и не понимает, почему Шаст к себе так строг. Арсений так радуется, будто он сам понял задачу со звездочкой в школьном курсе физики — с ней ему всегда было тяжело справиться — и очень доволен, что Антон в этот раз достаточно уверен в себе, чтобы пойти и объяснить. Взглянув на что-то пишущего в чужой тетради Антона в последний раз, он опускает взгляд в телефон. Там в сотый, наверное, уже раз проигрывается пятисекундный ролик, где щеночек залезает в крокс и сворачивается в нем, чтобы заснуть. Умилительно. Арсений просматривает еще несколько видео и начинает понимать, что он где-то уже видел, и, глядя на даты выкладки, осознает, что здесь и видел — он долистал все лайкнутые Антоном тиктоки. Арсений поднимает взгляд, видя, как Шаст что-то объясняет, активно жестикулируя — это выглядит забавно, он словно не про математику рассказывает, а предвыборную компанию проводит. Усмехнувшись и снова опустив взгляд, глядя на неугасающий экран, Арс вспоминает, что не всем роликам Антон ставит сердечки — некоторые он сохраняет в избранное, и тыкает на флажок, не желая скучать, пока Шаст подрабатывает репетитором для группы. Арсений сразу заходит в коллекции — в этом плане Антон педант, рассортировывает особо любимые видео по папочкам: где-то котики, где-то щеночки, где-то вырезки из стендапа, а где-то какая-то муть, покрытая тонким слоем отборного юмора (честно говоря, муть — любимая папка Арса). Новая папка, подписанная восклицательным знаком, маячит перед глазами, вызывая недоуменное выражение на лице Арсения — ее тут точно не было. И почему такое странно название «!»? Настолько важно? Что вообще важного может быть в тиктоке? Папка оказывается открытой буквально за секунду, в которую Арсений, кажется, вообще не думает. Интерес съедает его изнутри — что это за новая категория? И если это что-то настолько классное, что прям «!», то почему Шаст сразу не показал? По обложкам Арс понимает примерно ничего: какие-то диалоги, какие-то картинки, какие-то розовые фоны. Он включает первое видео из папки, и бровь тут же выгибается под силой удивления, охватывающего все его тело — серьезно? На экране мелькает способ признаться в чувствах человеку — Арсений не любит слово «краш» и даже мысленно его не произнесет — какая-то девушка рассказывает топ-10 подкатов, чтобы человек все точно понял, и у Арсения сжимается все внутри. На ком Шаст это использовал? Есть ли какая-то взаимосвязь между его увлеченным сидением в телефоне в течение половины пары и этим видео? Глупая ревность снова застилает глаза и сжимает сердце в стальные тиски, пока Арсений листает эти ролики все дальше и дальше — вот тебе и луна сегодня красивая, вот тебе и песни про влюбленность, вот тебе и тупые сообщения с глупым-глупым текстом — все это долбит в черепную коробку Арса словно молотком, пока он яростно сдвигает большим пальцем ролики дальше. Ему бы остановиться и не бередить себе душу, представляя, как Антон кому-то с улыбкой пишет такие сообщения и обязательно получает в ответ слова взаимности; не может не. Это же Антон — самый лучший и самый замечательный, удивительно прекрасный и восхитительно невероятный. Кто может ему отказать? Он просто… Арс чувствует, как в уголках глаз застывает ненужная сейчас влага, и быстро-быстро моргает, желая прогнать слезы — не сейчас, не время. Он смотрит дальше, кривя губы все больше на каждом таком совете и внутри себя называя их все отвратительно-омерзительными и вообще несостоятельными! Вот эта картинка с нарисованными кроликами и подписью про поцелуи — верх ужасности! А диалог с песней про то, что надо на кого-то посмотреть хоть глазком — вершина стихослагательства! И подкаты, в которых слово, которое делает меня счастливым — это ты, просто не заслуживают прав на существование! А вот эту картинку с Хэллоу Китти и надписью про бунт… вот ее Арсений — не в полной мере все осознавая, пальцем прижимает экран, чтобы задержать изображение — он ее уже… как будто… видел… Широко раскрытыми глазами он смотрит на такое знакомое изображение и вспоминает, как около месяца назад минут пять смеялся с забавного дьявольского костюмчика на игрушке и хотел поползать по сайтам детских магазинов, чтобы найти такую — она правда выглядит милой. Желая удостовериться, что он себе все это не придумал, Арс достает свой телефон из кармана и заходит в диалог с Антоном, ища во вложениях нужную картинку. И находит. Пальцы свободной руки отбивают нервный ритм по столу. Это же может ничего не значить? Может же быть такое, что Шасту просто понравилась эта картинка, и он решил ее скинуть? Арс решает не обнадеживать себя и посмотреть дальше. А дальше — больше. Вот ему и Билан с его «Задыхаюсь» — неплохая песня, кстати, надо в плейлист добавить! А прикол с Липтоном вообще очень забавный, и чай этот очень вкусный! И котята обнимающиеся очень милые, и подпись «мы» вполне себе уместная! А извечная классика Наутилуса — это просто прекрасные стихи, наложенные на музыку, восторг сплошной слушать эту песню! Арсений все смотрит и смотрит, находя все больше и больше сообщений Антона в этих роликах. Он что, правда?.. Отрывая взгляд от экрана, Арс смотрит в сторону, где Шастун объяснял одногруппникам решение задачи, но понимает, что вся компания уже разошлась, и Антона там нет. Он крутит головой влево-вправо, как попугай, не находя Шаста нигде в помещении, а потом слышит шумный выдох за спиной, тут же разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Антон стоит, кончиками пальцев сжимая переносицу и опустив взгляд в пол, как нашкодивший котенок. Стучит носком ботинка по линолеуму, как всегда делает, когда нервничает, и, кажется, на Арсения смотреть даже не собирается. А вот Арсений, наоборот, оторваться не может: мажет взглядом по чужим кудрям, прикрывающим лицо, глазами гладит красные щеки, выглядывающие из-под широкой ладони, скрывающей их, любуется тонкими длинными пальцами, сжимающими косточку, любит глазами Антона всего и улыбается ярко-ярко, не пытаясь даже сдержать счастливую улыбку. — Я не знаю, что сказать… — тихий бубнеж Шаста остался бы неуслышанным в любом другом случае, но точно не сейчас, когда все рецепторы Арса настроены только на него. — Ничего не говори. Хотя стоило бы, конечно. Им бы все это обсудить и понять, как быть дальше, но не здесь — не в аудитории полной однокурсников, и не тогда, когда лекция продолжится через пять минут. — Ну что-то же надо… — Давай не здесь, да? — Антон поднимает голову, глядя на Арсения, и его лицо странно вытягивается при взгляде на Арсову счастливую моську. — Поговорим после пар? — Х-хорошо, да, после пар, ага… Шастун смотрит шокированно, будто ожидал, что Арс будет злиться, беситься, и что там еще люди делают, когда недовольны, но он только стреляет глазами, светя ямочками на щеках и лучиками морщинок от улыбки в уголках глаз, и отворачивается, начиная листать тетрадь с конспектами. До Арсения только сейчас доходит, что все эти Антоновы внезапные сообщения, песни, картинки глупые — это все намеки были. И будь у него скачано это дурацкое приложение, Арс бы уже давно обо всем догадался, но Антон выбрал путь самурая и пошел по сложной дороге — знает же, что тиктока у него нет. И сейчас сидит, недоуменно смотря на Арсения, но стоит заметить ответный взгляд, прячет глаза в собственных записях, начиная крутить кольца на руках, очевидно смущенный донельзя тем, что его план раскрыли. А Арсений — довольный-довольный — ерзает на стуле, не в силах унять переполняющую радость, что затапливает изнутри каждую клеточку его тела. Получается, что его чувства все же взаимны? Получается, что Антону все это надо? И если это был тот самый знак, о котором он вчера просил Вселенную, то сработал он что надо! Арс шепчет мысленное спасибо космосу, прикрыв глаза. Досидеть до конца последней пары кажется невыполнимым заданием, но Арсений пытается концентрироваться на голосе лектора, даже что-то записывая в тетрадь, но слишком часто поглядывая на часы в ожидании окончания занятий. Когда же Соболев, наконец-то, начинает складывать вещи, прекращая свои монотонные речи, Арсений разворачивается к Антону со скоростью света, вопросительно вздергивая брови, при взгляде на Шаста, натянувшего капюшон до подбородка. — Где хочешь поговорить? — шепот, приглушенный тканью, все равно отдает расстроенными нотками, и Арсений напрягается. Может он все не так понял? Может на нем Антон просто тестировал это все перед тем, как отправить намеки объекту своей симпатии? Настроение тут же летит вниз со скоростью падающего маслом вниз бутерброда, и чувствует себя Арсений таким же размазанным, но собирается на мгновение, решая, что поговорить все равно стоит — вот сейчас точно лучше ничего не додумывать. — Давай к тебе? Там не будет лишних ушей хотя бы. Капюшон кивает, и ладони, появляющиеся из длинных рукавов толстовки, быстро запихивают все, что валяется на парте в рюкзак. Забавное зрелище, что-то из Хаяо Миядзаки. Весь этот час поездки до квартиры Антона они проводят в тишине, и это не то уютное молчание, которое всегда сопровождало их раньше — это больше похоже на нервное затишье перед взрывом и ожидание бури. Арс чувствует себя некомфортно, видя знакомого до каждой мелочи Шаста, так старательно прячущего взгляд. Осколки непонятных чувств ранят сердце изнутри, и последние отголоски хорошего настроения смолкают, прячась в недрах сознания. Внутри больше не тепло — холод сковывает тело и душу, кажется, тоже. Хочется, как Антон, спрятаться, залезть в домик, чтобы никто не смог найти, но Арсений держится, думая, что это всегда успеется — что ж, по крайней мере хотя бы один из них должен выглядеть готовым к этому диалогу. Зайдя в квартиру, Арсений сам лезет в шкаф, выуживая оттуда вешалку для куртки, чтобы чем-то занять руки — напряжение вокруг них убивает все надежды на долго и счастливо, о котором он фантазировал всю последнюю лекцию. Антон стоит тише воды, ниже травы — теребит кольца на пальцах, снимает неаккуратно кроссовки, носками наступая на пятки, и прошмыгивает в комнату, как мышка — Арс думал, они на кухне поговорят, но раз тому так больше хочется… В спальне все так же, как и было, когда Арсений в последний раз сюда заглядывал, но сейчас он стоит и мнется, не зная, что сделать — сесть на кровать к Шасту или пойти за стулом на кухню, чтобы не создавать еще больше неловкости, и сесть напротив. Хотя, что будет более неловким? Антон решает его дилемму, кивая на место рядом, наконец показываясь из-под капюшона — уголки губ Арсения непроизвольно ползут вверх. Никто не знает, сколько проходит времени, пока они сидят, молча смотря на стену напротив, кусая губы и не решаясь начать разговор. Будто рыба, каждый из них открывает рот с периодичностью в минуту, а потом закрывает, так и не произнеся ни слова. Молчание давит, и стены тоже словно становятся уже, ладони потеют, и Арсений то и дело вытирает мокрые руки о брюки, замечая, что Шаст делает то же самое только раза в 3 чаще. — В конце концов кому-то придется что-то сказать, — не выдерживает напряжения Арсений. — Да, я… Я знаю, что придется, конечно, знаю, но… — Антон замолкает, набирая воздух в легкие, — а что говорить, ну, хуй… — Опять звук из тиктока? — Арсений настолько в своем познании преисполнился, что эту фразу отгадывает с первого слова. — Да… И картинки тоже да, и песни, и вот это все… — Антон снова прячется от него в складках одежды, и сердце Арсения почти перестает стучать от следующих слов, — прости… — За что? — сипло спрашивает он, скрещивая пальцы в дурацкой и по-детски наивной надежде, что не за глупый прикол Шаст сейчас извиняется. — Ну… Это было глупо?.. — дыхание обрывается. А Антон, как назло, замолкает и не говорит, что именно ему было глупо. Хочется крикнуть на него, попросить объяснений, потому что еще чуть-чуть в таком напряжении, и Арсений сойдет с ума, но связки не слушаются, и он просто упрямо смотрит в чужую сторону, сверля взглядом скрытое капюшоном лицо. — Арс, я… — раздается тихим шепотом поток несвязной речи. — Я думал, знаешь, я думал… Бля, я как будто вообще не думал. Но мне показалось, что между нами что-то… что-то происходит, и я, ну, как бы это сказать, ну, решил, что стоит… Знаешь, стоит попробовать… намекнуть? И мне еще там видео дурацкое в тиктоке попалось, но я ж не знал, как ты отнесешься, если я просто тебе все вывалю, и я решил, ну, прощупать почву… А ты ничего не понимал — да, это мой косяк, но все же… И я просто, ну, знаешь, подумал… или не подумал, не знаю, что тебе это может вообще не нужно все и вот… И… вот. Он все еще крутит свои бесконечные кольца и не поднимает глаза, а Арс снова может дышать. Это не шутка, не прикол, и не проверка способов для использования их на ком-то другом, но в сущности понятнее не стало… Арсений и сам начинает ногой отбивать рваный ритм на полу. На что Антон хотел намекнуть? Что догадался о его чувствах? Что это взаимно? Что хотел увериться просто в чужой влюбленности и попросить Арса ни на что не рассчитывать? И что «все это» Шаст не хотел на него вываливать? Вопросов становится больше, а ответы все не появляются. Но Антон выглядит таким уязвленным, и в Арсении появляется невесть откуда взявшаяся смелость, он словно становится уверен, что что бы Шаст сейчас ни имел в виду, какое бы его глупое предположение ни оказалось правильным — Шастун его ни за что не оттолкнет. Арс подвигается чуть ближе, мягко опуская руку на чужое плечо, и кончиками пальцев оглаживает ткань темной толстовки. Антон выглядывает из своего убежища, ошарашенно смотря на него. — На что ты хотел намекнуть? — голос все еще сиплый, но скорее от долгого молчания, чем от давящих изнутри болезненных чувств. — Я… ну… — Антон опускает взгляд в пол, и Арс даже не пытается его поймать — если Шасту так легче, пусть смотрит хоть за обратную сторону глазных яблок, только бы сказал уже хоть что-то. — Намекнуть, что я… что у меня… что… что-у-меня-есть-к-тебе-чувства. Он произносит эту фразу словно одно слово — так быстро и неразборчиво она вылетает изо рта, но Арсению так сильно легче, и он делает глубокий вдох, улыбаясь, словно сумасшедший, и глядя во все глаза на Антона, что снова прячется в своем капюшоне, как в коконе. Такой родной, он смущается своих слов и, наверняка, боится реакции Арсения на них, а тот и сказать ничего не может — счастье в каждом миллиметре тела пузырится, будто в открытой бутылке шампанского, и бабочки крыльями щекочут внутренние органы. Арсению так легко и спокойно, словно он никогда не думал, что чувства к Антону — это что-то неправильное, что любить его он не должен. Сейчас — все так, как ему нужно. Как им обоим нужно. Арсений опускает голову на чужое плечо, лбом упираясь в мягкий ворс толстовки, и абсолютно опьяненный переполняющей его радостью от чужих произнесенных слов шепчет: — Ты такой дурак… Нежность сочится из него, как вода из дуршлага, и неспособный ее сдержать Арс хватает чужую ладошку, мягко сжимая длинные пальцы, грея их в своей руке — они холодные совсем от нервов. — Почему это? — удивление угадывается в чужом тоне с полуслова, но Арсению непонятно, чему Антон удивляется больше — его фразе или его поведению. — Намеки, шифры, загадки! Ужас какой! Как я должен был догадаться? — хихикает Арсений, а потом уже более спокойно произносит, — надо было просто сказать… — Я боялся, — честно признается Шаст, сжимая его руку в ответ. Арсений понимает. Ему ли вообще говорить про «просто сказать»? Сам же смелости не нашел взять и поговорить, а человек запарился, видео искал, картинки подбирал… — Я тоже боялся, — сознается Арс, чувствуя, как Антон вздергивает резко голову, и, наверняка, таращится на него. — Чего? — вопросительный тон, в котором так отчетливо читаются нотки надежды, плавит сердце Арсения. Он не будет скрывать ничего — слишком долго ждал этого момента, слишком долго думал, что его чувства невзаимны и с Антоном у него нет никаких шансов. Сейчас же — только руку протяни, и все, что хочешь, окажется в твоих ладонях, поэтому Арсений поднимает голову с чужого плеча и смотрит в зеленые глаза так пронзительно уверенно, чуть улыбаясь уголками губ. — Сказать, что влюблен в тебя. Признание звучит так спокойно и легко, будто это ничего не значащий факт, коих в мире тысяча и больше, но это так важно для Арсения — сказать наконец то, что терзает его который месяц, признаться в самом сокровенном; в том, о чем он еще никому не говорил, потому что не находил ни сил, ни смелости. А тут, надо же, так просто и быстро, но так особенно, что сердце заходится — и судя по тому, как загораются глаза Антона — смесью нежности, ласки и счастья — не он один считает эти слова по-особенному важными. — Я тоже в тебя влюблен… Арс, так сильно… Он тянет руки, нежно обнимая Арсовы плечи, и сопит носом, уткнувшись в шею. Поза неудобная, но для Арсения — самая лучшая в мире. Он сам руки кладет на чужие лопатки, что под тканью толстовки все равно выделяются четко, ощущаясь крыльями — Антон был бы самым красивым ангелом в этом дьявольском мире. Вжимается в такое знакомое тело еще теснее, и, будь его воля, Арс бы и ноги на чужие колени закинул, чтобы еще ближе, еще плотнее, но это словно так неуместно сейчас — не в этом моменте все рушащей нежности и бесконечной безмятежности, окутавшей их. Слепясь в комочек из переплетенных конечностей, они застывают, огромным пельменем на большой кровати — и даже пушечный выстрел не сможет их заставить друг от друга оторваться. Арсений уверен — ничто больше в целом мире не сможет его заставить Антона от себя отпустить. *** Они говорят так долго, что у обоих болят языки, и, как дети, они по очереди вытягивают каждый свой язык, чтобы другой оценил степень поражения — боевых ран не находится, зато хохочут они слишком громко и слишком в унисон. Или Арсению просто хочется так думать. Обсуждают все от бесконечно теплых объятий до дурацкой необходимости проводить друг с другом как можно больше времени; Арсений смеется над тиктоками, которые Антон показывает, говоря, что хотел их отправить, и о причинах почему не отправил, тоже говорят. Арс все-таки спрашивает, над чем Шаст смеялся полпары, а тот, краснея щеками, сознается, что удалял намекательные видосы из лайкнутых, чтобы Арсений не узнал ничего, и бурчит под нос: «Кто ж знал, что ты в избранное полезешь?». Смеются много, касаясь бесконечно, держа чужие ладони в своих, в приступе глупого смеха утыкаясь в чужое плечо. Слишком много всего накопилось, что скрывалось где-то внутри, неуверенное, что в их жизнях существует для подобных чувств место — но вот они здесь. Устав сидеть, Антон опускается на подушку, и тянет за собой Арсения, поворачиваясь к нему боком. Они лежат, глядя друг на друга во все глаза, и Арс насмотреться не может: прослеживает глазами, словно пальцами, линию бровей и мажет по тонкому шраму на правой, спускается взглядом ниже, чертя линии на ровном носе и будто тыкает родинку, застывая на ней чуть дольше необходимого, обводит контур губ, языком проводя по своим, и резко поднимается к глазам, утопая в яркой зелени, которая искрится нежностью. — Арс, — на выдохе ласково-ласково произносит Антон. — Я спрошу у тебя кое-что? И улыбается так кривовато одним уголком губ, теребя кольца на пальцах, что Арсений сразу понимает, о чем тот хочет спросить, а он так сильно хочет ответить, и кивает головой, закусывая губу. — Арс, ты бы… Ты бы не хотел стать моим парнем? — Шаст сдвигается чуть ближе к нему и упрямо заглядывает в глаза, а Арсений улыбку сдержать не может, светит, светит так ярко, что, наверное, слепит. — Не хотел — хочу! — быстро выпаливает, чтобы Шастун не подумал что-то не то, но у Арсения по русскому сотка, он будет бороться за правильное употребление времен! Тихое хихиканье раздается со стороны Антона, и Арс сам сдержать смешков не может — так хорошо сейчас на душе. Он смотрит на чужой сморщенный от ярких эмоций нос, укладывая ладонь на чужую щеку, кончиками пальцев проводя по скулам, и Шаст застывает, глядя на его руку. — Я очень хочу тебя поцеловать, — шепчет Арсений в тишину комнаты, — можно? Он сдвигается чуть ближе, касаясь кончиком своего носа очаровательной родинки на Антоновом носу, и слегка качает головой — этакий эскимосский поцелуй. Губы колет от желания коснуться чужих, но он ни на миллиметр вперёд не сдвинется, пока не убедится, что Антон этого тоже хочет. А тот сам липнет ближе, дыханием опаляет губы, кивая много-много раз подряд, и чмокает — так просто и по-детски наивно, сразу в обе губы, и не отстраняется, перехватывая верхнюю, посасывая ее между своих. Арсу так хорошо и тепло, он уже обеими руками держит Антоново лицо, сам сжимая чужие мягкие губы — и пусть они обветренные и покусанные все — ему совершенно до этого дела нет. Он целует его со всей нежностью, что томилась в сердце и проявлялась только в осторожных взглядах и одобряемых обществом касаниях, а сейчас, больше себя не сдерживая, касается и касается, ощущая тепло на нежной коже ладоней. Арсений языком проводит по чужой нижней губе, безмолвно прося приоткрыть рот, чтобы еще ближе, еще теснее — так, как сейчас, ему уже недостаточно. И Антон понимает, приоткрывает рот, пуская юркий язык внутрь и сталкиваясь с ним своим. Арс невесомо проводит по небу, чувствуя ребристую поверхность, а Шаст хихикает ему в губы от щекочущих ощущений, и перехватывает его язык своим, поглаживая по всей длине. Это ощущается лучше, чем хорошо, лучше, чем все в мире, и Арсений зарывается пальцами одной руки в русые кучеряшки, оттягивая их на затылке, чтобы Антон запрокинул голову — тот намек понимает и открывает бледную, такую соблазнительную сейчас шею, по которой Арсений тут же проходится языком, слыша громкий выдох. Зубами он прихватывает кадык, оставляя красный след, будто отпечаток, и рукой чешет Шаста за ушком, словно большого кота. Отрываться не хочется, но Антон аккуратно тянет Арса за плечи наверх, и он поднимает голову, ловя затянутый пеленой взгляд родных уже глаз, от которого внутри все сжимается, а низ живота начинает слабо тянуть. Зеленой радужки почти не видно за расширившимся черным зрачком, но для Арсения эти глаза в любом случае самые красивые в мире — он подвисает, рассматривая все оттенки чувств, скрытые в них. Тут Антон резко подается вперед, и он прикрывает глаза, ожидая ласковых касаний губ, но чувствует смыкающиеся на кончике носа зубы и резко поднимает веки, ошарашенно глядя на Антона, когда тот зализывает следы своей шалости. — Так давно хотел это сделать, — Шаст шепчет так интимно и доверительно, и этот шепот мурашками расползается по телу Арсения. Рука сама по себе сжимается в чужих волосах чуть сильнее, и тяжело дыша Арс снова тянет голову Антона к себе, прикасаясь к губам, почти невинно, кончиками пальцев оглаживая кусочек голой кожи на боку, приветливо выглянувший из-под толстовки. Жар от ладони распространяется по всему телу — Шаст словно печка, в его тепле хочется греться. И так невыносимо сильно хочется остаться здесь навсегда и зависнуть в этом моменте. Матрас оказывается под спиной раньше, чем Арсений успевает сообразить, что происходит, а Антон нависает над ним на согнутых локтях, и нежностью в его взгляде можно топить города — так много ее там плещется. Арсений мягко улыбается, укладывая руки на чужую поясницу, и поворачивает голову набок, открывая участок шеи, где сейчас хочется почувствовать и руки, и губы, и, возможно, даже зубы Антона — хочется больше касаний, больше прикосновений, больше ощущений. Арсению мало, он скулить жалобно готов, желая почувствовать Шастуна еще теснее, ощутить на себе тяжесть чужого тела, самому нависнуть над ним, расставив ноги по бокам от его тела — и целоваться, целоваться, целоваться. Он задирает чужую толстовку выше, касаясь ладонями горячей кожи, пока Антон выписывает какие-то зигзаги своим языком на его шее. Кожа у Антона нежная такая, и Арс кончиками пальцев скользит по ней тоже вырисовывая фигуры, повторяя Шастовы, иногда добавляя что-то свое — они чертят историю на языке своих чувств, и пусть никому ее не будет видно, они-то знают, что скрывается за каждым касанием. Вдруг все прикосновения пропадают, и Арсений издает первый за сегодня стон — стон разочарования — он тянется руками к Антону, желая вернуть его обратно, но тот, скинув окончательно с себя толстовку и отбросив ее на пол, возвращается сам, захватывает его нижнюю губу в плен своих, проводя по ней языком и тут же выпуская. Он тянется к пуговицам Арсовой рубашки, вопросительно изгибая бровь, и будто бы Арсений может сказать нет… Он и не говорит — кивает быстро-быстро, глядя, как проворные пальцы тут же начинают доставать пуговки из петель — так аккуратно, не желая порвать, и Арсения мажет, как масло по бутерброду, от такой простой заботы. Стоит Антону расстегнуть последнюю пуговицу, как он тут же припадает губами к ключицам, языком проводя по ямочке между ними — и вот Арсений стонет уже не от разочарования — от наслаждения. Он словно оголенный провод, все касания Шаста ощущаются в сотни раз острее и слаще — такой странный соус сегодня у него из чувств. Антон же спускается вниз, чертя дорожки слюной на его теле, и сворачивает к левому соску, втягивая его в рот, касаясь второго подушечками пальцев мягко поглаживая. Арсению плохорошо, он теряется в ощущениях — так не было никогда: своих пальцев он словно не чувствовал, и при дрочке ему вообще не доставляли прикосновения к соскам, а сейчас его выгибает всего, и он тянется к Шастуну, желая подарить ему такое же наслаждение, что ощущает сам. Невесомо скользя ладонями с поясницы на шею, он ногтями чуть царапает кожу, и Антон подается касаниям навстречу, прогибаясь в пояснице — это выглядит так красиво, что у Арсения слюна бы закапала изо рта, не закуси он губу от возбуждения. Он цепляет шею и снова проводит за ухом, слыша чужой писк, ухмыляется своей догадке и гладит дальше, спускаясь теперь уже по груди, неудобно выворачивая руки, чтобы тоже прикоснуться к чужим затвердевшим — то ли от прохлады воздуха в комнате, то ли от возбуждения — соскам. Резкий выдох Антона, ласкающий слух, стоит любой неудобной позы. Арс пробегается пальцами по бокам, щекоча кожу, и Шаст лбом утыкается ему в живот, выдыхая тонкую струйку воздуха — от контраста разгоряченной кожи и прохлады дыхания Арсения подбрасывает на матрасе. Ему мало-мало-мало, в руках себя удержать не получается, и обхватывая бедра Шаста своими, цепляясь за его плечи, он чуть наклоняется в бок, показывая, что хочет перевернуться. Антон схватывает, что называется, на лету — в прямом смысле чуть не летит с кровати на пол, не рассчитав количество свободного до края места, и Арс громко смеется до слезинок, застывающих в глазах. Настроя это ничуть не сбивает, и пока Шаст устраивается на матрасе, подтягиваясь повыше и пытаясь улечься на подушках поудобнее, Арсений тянется руками к застежке собственных брюк, стаскивая их с ног и скидывая на пол. Все эти манипуляции занимают не так много времени, но ушедшие секунды ощущаются словно вечность, и Арсений быстро взбирается на Антона, усаживаясь ему на бедра, наклоняясь за поцелуем, которого так не хватает. Пахом он случайно проезжается по чужой выпуклости на джинсах и вздрагивает от приятных ощущений, пока Шастун тихо стонет ему в рот — и если бы этот стон можно было записать на диктофон и переслушивать тысячу часов, то Арсений без зазрения совести потратил бы на него все сто двадцать восемь гигов памяти своего айфона. Это хорошо. Это очень хорошо: чувствовать губы Антона на своих губах, ощущать его руки на лопатках и своими гладить по чужим ребрам, чувствовать тепло под собой, которое согревает, несмотря на ветерок, проникающий из приоткрытого окна. Арс снова толкается пахом вперед, и член проезжается по ширинке джинсов — он шипит от неприятных ощущений, но по сути похуй, и чуть смещаясь, Арсений продолжает раскачиваться, пока чужие руки не упираются ему в грудь. — Арс-Арс-Арс, стой, — Антон и сам стонет от следующего движения, но резко вжимает бедра в матрас, оставляя между ними, как кажется Арсению, огромную пропасть, и он недоуменно смотрит в зеленые глаза, ища ответы. Шаст же, дергаясь креветочкой под ним и тряся ногами, стаскивает свои джинсы, оставаясь в трусах с уточками — и это настолько в его стиле, что Арсений то ли крякает, то ли хрюкает, но расплывается в безумно ласковой улыбке, ловя шутливо осуждающий взгляд. — Если тебе не нравятся мои трусы, ты всегда можешь их снять… — его голос такой низкий и хриплый, и у Арса сознание плывет от того, как этот тон на него действует. Ухмыляясь, он тянется к чужим бедрам, желая стянуть мешающий кусок ткани, и не замечает, что Антон тоже намеревается освободить его от последней одежды. Они сталкиваются лбами на середине пути, и звук удара тонет в тишине комнаты, которую через секунду разрезает веселый смех. Это все так глупо: почти падения, удары лбами, дурацкие дергания ногами в попытке снять штаны. И с любым другим человеком Арсений бы умер от неловкости, но это Антон, и ему он доверяет, поэтому только смеется громче, утыкаясь в теплое плечо, губами касаясь кожи. Да, не таким он себе представлял свой первый секс… — Будет очень глупо убиться во время первого раза, да? — Шаст вторит его мыслям, смеясь тоже, и его грудь дрожит от вибраций. — Я бы сказал трагично… Антон оставляет крошки-поцелуи на шее, и все, что Арс хотел сказать дальше вылетает из его головы вместе с громким стоном. Приятно-приятно-приятно. В мозгах каша, но руки, кажется, работают сами по себе, и Арсений, все же касается синей ткани на чужих бедрах, стаскивая ее ниже, пока Шаст мнет в руках его ягодицы. Смущение растет в геометрической прогрессии, и вроде Арс Антона уже и рассмотрел всего, и мысленно даже облизал, однако взгляд между ними не опускает — неловко — но все равно елозит на чужом теле, пытаясь вернуть то приятное давление в области паха. Антон же, кажется, не смущается ничего, запуская руку, ему под белье и вытаскивая оттуда истекающий смазкой член. Он проводит по нему рукой вверх-вниз, цепляя головку большим пальцем, и Арсений стонет, утыкаясь в чужую грудь. Мир кружится, перед глазами все плывет, пока Шаст выцеловывает его ключицы, рукой продолжая оглаживать напряженный ствол. Арсений прихватывает губами сосок, маячащий перед его лицом, и языком обводит по кругу, ощущая, как Антон выгибается, подаваясь ближе, прижимаясь теснее. Арсению так хорошо, и так несравнимо ни с чем, и он стонет непрерывно, зная, что долго не продержится. Перехватывая чужую проворную руку, что мягко сжимает яички, перекатывая их в ладони, Арс улыбается, спускаясь чуть ниже по чужому телу так, чтобы члены соприкасались, и от первого касания головки к головке они оба вздрагивают, как от удара током. Антон смотрит на него глазами, в которых лавина возбуждения скрывает под собой все остальные эмоции, и Арсений надеется, что Шасту сейчас так же хорошо, как и ему. Он наклоняется ниже, к самому уху, и проводит кончиком языка по ушной раковине, ощущая чужое подрагивание под собой; шепчет: — Скажи, пожалуйста, что смазка где-то здесь, — тон умоляющий совсем, отрываться от Антона не хочется, и если он сейчас скажет, что смазка в ванной, то нахер секс — Арсений просто останется лежать так до конца своих дней, никуда Шаста не отпуская. Но тот только кивает, неудобно выгибая руку, тянется под подушку, куда-то в складку между матрасом и спинкой кровати, доставая заветный тюбик, который Арс тут же выхватывает. Он льет смазку себе на пальцы, разогревая ее теплом своей ладони, и опускает руку, проводя по обоим членам одновременно — Шаст запрокидывает голову, и Арсений тянется облизать открытую шею. До одури приятно чувствовать Антона так открыто и полно, так близко и тепло, настолько рядом. И дрочить тоже приятно, держа в руке оба ствола, что трутся не только о ладонь, но и друг о друга, даря дополнительную стимуляцию, отголоски которой прошибают позвоночник. Но как бы сильно не было удовольствие — сегодня Арсений хочет кончить не так. Он убирает руку, слыша огорченный стон, скрадывая его отголоски своими губами, и толкается своими бедрами, проезжаясь по чужому паху, имитируя фрикции. Ощущения, конечно, слабее, чем от собственной ладони, но так хорошо, и Арс так давно этого хотел — он пересмотрел, кажется, все порно в этой категории — и сейчас глаза закатываются от удовольствия. Он чувствует член Антона под своим, стараясь задевать его при каждом движении бедер, но иногда соскальзывает, проезжаясь по паховой складке — и это тоже доставляет. Шаст под ним стонет, прикрыв глаза, и его кучеряшки, раскиданные по подушке выглядят так красиво, что стоит открыть глаза, как взгляд сам магнитится к ним — хочется поправить все выбившиеся прядки, но Арс чувствует, что если уберет хоть одну руку, то свалится на Антона, не встав никогда больше. Спустя пару секунд, Арсений чувствует ответные движения, поскуливая на каждом толчке, яйцами шлепая по яйцам, и ускоряет темп своих толчков, желая догнать то удовольствие, что уже маячит рядом, застилая сознание непроглядной пеленой. Он знает, что еще чуть-чуть и все, и движения все более хаотичные, член он уже не поправляет, растворяясь во все приближающемся оргазме, и расслабление приходит с громким стоном и судорожными сокращениями мышц живота. У Арсения мушки перед глазами и белое облако, он чувствует, как капли собственной спермы попадают ему на живот, и слышит такой же несдержанный стон Антона, что бедрами вжимается в его тело и, судя по прерывистому дыханию, кончает тоже. Смущения, что появилось в какой-то момент, словно и след простыл, и сейчас Арсений просто наслаждается моментом тишины и спокойствия, чувствуя, как Антоново сердце бьется ему в грудную клетку в едином ритме с его собственным. На липкость между телами ему кристально наплевать. Арсений висит на Шасте коалой, приходя в себя, и чувствует, что конечности не хотят двигаться совсем. Ему тепло и уютно, и он ластится к тонким пальцам, мягко массирующим его затылок, — Тебе очень тяжело? — говорит он Антону на ухо, прижимаясь ближе и так не желая отлепляться и слезать с родного уже тела. Хочется вот так близко, как сейчас, уткнувшись носом в шею, обнимая руками плечи и бёдрами бедра, чувствовать чужое тепло. — Нет, — Шастун кряхтит из-под него, но в противовес хрипу — явно ведь тяжело — Арсений чувствует чужую руку, оборачивающуюся вокруг его талии, и пальцы в волосах сжимаются сильнее. И если Антону тоже этого хочется, то Арс вообще никогда с него не слезет. Арсений кончиком носа водит по выступающим на шее венам, чувствуя солоноватый запах пота и такой знакомый уже запах Антона — и ему нисколько не противно. Ему лучше всех, если честно. И в этом моменте тотального доверия, когда они так открыты друг перед другом, он решает поделиться тем, что терзает его уже долгое время, зная, что Шаст поймет — он сам ему советовал — просто Арс боялся чего-то, как дурак, а теперь вот, не боится. Знает, что невозможное возможно и верит в это всем сердцем. — Антон?.. — вопросительное мычание служит ему ответом. — Я хочу забрать документы из вуза. — Решился подать в театральный? — а в голосе улыбка и нежность, довольная радость за Арсения — что он идет к своей мечте, наконец-то решившись на этот шаг. — Да, я подумал… Досдам ЕГЭ, предметы, которые там нужны, у меня со школы база хорошая, а к июню еще что подучу, и ко вступительным испытаниям, надеюсь, успею подготовиться… — Конечно, успеешь, — чмок в макушку, и Арс растекается лужей. — У тебя все получится, — чмок в переносицу, — ты со всем справишься, — в подбородок, — я в тебя верю, — и наконец-то в губы. Арсений улыбается в поцелуй, веря Антоновым словам, как ничему другому в своей жизни. Он чувствует волны незримой поддержки, что окутывают его словно коконом, скрывая от жестокостей мира, но направляя по нужной дороге. Он впервые в жизни не просто надеется и верит, он знает, что у него получится, потому что больше он не один, у него есть человек, который целиком и полностью на его стороне, и это вселяет столько уверенности в свои возможности, сколько не дал ни один психологический тренинг. Он точно знает, что сможет объяснить родителям свой уход из эконома, и знает, что они поймут, почему же все-таки театр. Он знает, что сможет сдать нужные экзамены и хорошо проявить себя на вступительных, и его баллов обязательно хватит для зачисления. Он знает, что будет помогать решать Антону задачки по матаналу, потому что кто, если не он? Он знает, что завтра проснется, весь оплетенный конечностями Антона, что будет прижиматься к нему всем телом и греть, словно печка, растопленная у бабушки на даче. Он точно знает, что даже самая безвыходная на первый взгляд ситуация имеет выход, даже если кажется, что то, что ты чувствуешь — абсолютно неправильно и ненормально. Нужно только оглянуться по сторонам и увидеть в ком-то такой же огонек, как и в твоем сердце. Он знает, что у них обязательно все получится, если они будут держать друг друга за руку и продолжать касаться так мягко и нежно, что весь остальной мир не будет иметь значения. А сейчас он целует Антона, не опуская век, и ему кажется, что вся вселенная светится в его глазах.