Всё, что я чувствую, глядя на тебя

Антон

и я видел только крах, неуспех, и я глуп, и я слеп

Луна приветливо светит в окно, и незакрытые шторы позволяют желтому диску рассыпать свой свет по комнате. Экран айфона осуждающе показывает три часа ночи, а Антон сидит на кровати, глядя на окно соседнего дома, в котором ярким пятном горит экран телевизора. Спать хочется жутко, но Шастун отказывается закрывать глаза, зная, что всплывет под опущенными веками — изображение, словно осталось высеченным на обратной стороне после новогодней ночи: там Арсений — стоит растрепанный, улыбается довольно и жмется к нему ближе, чуть замерзший из-за незастегнутой куртки. Эта картинка всплывает перед глазами слишком часто, стоит только чуть их прикрыть, даже если он просто моргает на секунду, хотя открытые глаза тоже ситуации никак не помогают. В памяти то и дело мелькают воспоминания о чужих губах, опухших после поцелуев, о лукавом взгляде синих глаз из-под ресниц, брошенном перед тем, как выйти с балкона — их маленького мира на двоих — фантомное ощущение чужой ладони, которую Антон сжимал, плюя на всех вокруг, когда провожал Арсения до самого метро, и чужую улыбку на прощание, перед тем, как он окончательно зашел в вестибюль — сам Шастун уехал на автобусе. Он кончиками пальцев проводит по губам, словно все еще может ощутить чужие касания и глупо улыбается, понимая, что все это ему не приснилось. Как? Как вообще это произошло? Вчера времени задумываться о чем-то не было вообще: он пришел домой и завалился спать, скинув с себя одежду — это был тот самый максимум, на который он оказался способен. Проспав всего пару часов, он неожиданно для самого себя открыл глаза, когда в его мозгах начали всплывать картинки этой ночи — слишком яркие, слишком приятные, слишком… невозможные. Но это было, и от осознания этого простого факта Антон подскочил на кровати, уставившись широко раскрытыми глазами прямо в стену — шок накатывал волнами, а нереальность произошедшего пульсировала в подкорке, и только все еще чувствительные к касаниям губы давали понять, что это реальность. Через несколько часов и эти ощущения прошли. А Шастун так и сидит в кровати, таращась в окно и думая, как теперь быть — обсуждать они это явно не будут, он узнал Арсения слишком хорошо, чтобы понимать, что если тот не хочет говорить даже о ночевке, то этот случай он либо спишет на алкоголь, либо сделает вид, что ничего не помнит — вполне в его духе. Хуже может быть, если Арс предпочтет игнорировать его существование до конца каникул, встречаясь только на экзаменах — об этом Антон старается думать поменьше, пытаясь не пускать настолько безрадостные мысли в свое сознание. Однако все произошедшее, в совокупности с несколькими другими фактами, которые мозг услужливо подбрасывает на поверхность, будоражит похлеще выпитого накануне алкоголя и дает зародиться робкой надежде, что Арс тоже что-то к нему чувствует. Ведь не стал бы он иначе с ним целоваться, да? Поверить в это сложнее, чем решить отвратительнейший совершенно интеграл, где из цифр одна только двойка, и та обозначающая степень, но что-то внутри прямо-таки тянет и умоляет совместить все, что хранится внутри черепной коробки, где-то в самом дальнем отсеке, спрятанном не то что от других глаз — от своих же собственных, в одну огромную истину, и попытаться понять, что это и есть реальность. Природа чувств Арсения, конечно, загадка дыры — Лапенко фигни не скажет — но то, что чувства есть, уже поднимает настроение Антона куда-то за пределы солнечной системы, и он улыбается, походя на сумасшедшего широкой улыбкой, пугающе отражающейся в темном окне. Новое знание всегда означает новые трудности — это Шастун, что называется, прохавал с низов, с тех самых пор, когда тогда еще любимой геометрии в старшей школе на смену пришла отвратительная по сути своей стереометрия и сломала его жизнь и воображение к чертям. И сегодняшнее знание, давшееся ему нелегко и небыстро, с одной стороны, позволяет резко выдохнуть весь воздух из легких и медленно вдохнуть обратно, начиная дышать полной грудью и расправляя плечи, больше не боясь сделать что-то не так и проявить свои чувства чуть сильнее, чем то предполагает дружба, но в то же время, оно сковывает по рукам и ногам мыслями, что взаимность еще не сулит ничего определенного — все может пойти не так когда угодно, и что тогда останется делать? Да и кто сказал, что Арс ему вообще ответит, несмотря на вроде как явную взаимность их влюбленности? Антон боится теперь другого — не напугать Арсения своими чувствами, а того, что это все ни к чему не приведет, того, что Арс скажет, что для него это слишком и он не хочет иметь с Антоном ничего общего в таком контексте, а там недалеко и до полного разрыва общения. Он снова боится Арсения потерять. И признаваться во влюбленности Антону совсем не хочется, не зная, как Арс на такие выходки отреагирует. Он уже почти отчаивается, чтобы зайти в гугл, и как совсем лишившийся надежды человек написать «Я влюбился, что делать?», чтобы куча женщин на форумах быстро подсказали ему, как поступить, но все же он еще не настолько опустил руки. Голова раскалывается, изничтоженная кучей мыслей, бегающей неустанно, и выпитым пивом, что дает о себе знать не изжогой, но мигренью — и Шастун опускается на мягкую подушку, вдыхая запах постельного белья и сворачиваясь почти клубочком — длинные ноги такого, конечно, не позволяют, но эмбрион выходит неплохой. Он тянется к тумбочке, забирая с нее телефон, и решает позалипать в тиктоке, чтобы измотать себя до той степени, когда мозг не станет подкидывать спящему сознанию отвратительно прекрасные картинки с очаровательно покусывающим губы Арсением, теребящим свои пальцы и нежно улыбающимся ему после поцелуя. Несколько первых видео он проматывает и делает себе мысленную пометку никогда ни о чем не говорить рядом с телефоном — вся лента оказывается в «Игре в Кальмара», которую они сегодня с Арсом обсуждали, сидя в уютном углу дивана, соприкасаясь коленками под столом, размышляя об испытаниях, и думая, на каком бы кто проиграл, согласившись с тем, что Арсений прошел бы все. Антон листает дальше, смеясь над Синим трактором на бурятском и проверяя свои знания песен Лазарева — десять из десяти, и он ухмыляется этому. Следующим в ленте попадается ролик, в котором на фоне сердечек высвечивается надпись «Если это твой зз, то пиши крашу…», и Антон хрюкает от смеха, но решает посмотреть до конца — чисто в развлекательных целях, да. Когда он видит по центру экрана слово овен, написанное капсом, палец сам собой прижимается к сенсору, ставя видео на паузу, и он читает «го встречаться?» — морща лицо, словно съел кислый лимон, он думает, что такое Арсению писать точно не будет, и тут же вскидывает голову и трясет ей, выкидывая из головы подобные мысли — он итак ничего не собирался писать вообще-то, не-а. Но бронебойный поезд сознания не остановить, и Шастун, словно в трансе, видит, как его пальцы тянутся к иконке лупы и набирают дурацкие слова «намекнуть крашу». Умные алгоритмы тут же высвечивают тысячи видео, где яркими цветами пестрят обложки с надписями «признаться крашу», «сказать крашу о чувствах», «ты не знаешь, как намекнуть крашу????», и он, не глядя, жмет на первый ролик в списке. Спустя штук пятнадцать, Антон понимает, что уже выучил две песни, и слова ни одной из них он в жизни Арсу не напишет, потому что в его понимании намек — это что-то тонкое, а не «я люблю тебя» первой же строчкой — это уже полноценное признание, а к этому он что-то как-то не готов. Он смотрит дальше и видит пару интересных видео, с прикольными картинками с Хэллоу Китти и песиками, которые держат в руках таблички с забавными надписями — их Шастун сразу добавляет в избранное, создавая там отдельную папочку, вдруг что. Он еще немного (много) времени тратит на просмотр видосов с переписками под пугающую, как для четырех утра, мелодию, которые начинаются со стандартного «привет. как дела?», и несколько, на его взгляд, более удачных тоже кидает в избранное — там просто шутки смешные, ничего такого. Когда глаза уже закрываются и отказываются открываться еще хоть на две секунды, Шастун уже почти доходит до конца ленты, сохранив себе около сотни видео, и убеждает себя, что использовать он их, конечно, не собирается, и вообще бред какой, но там классные песни — их он потом в плейлист кинет, классные картинки — их можно на мемы разобрать, и шутки тоже ничего такие — в конце концов, шутить он любит, и Арсений посмеется — его он смешить любит едва ли не больше, чем просто шутить. Никаких двойных смыслов. Никаких тайных посланий. Телефон падает с кровати, когда Антон проваливается в сон, на этот раз не видя Арсения за закрытыми веками, но слыша его теплый мягкий смех в своих ушах. *** Несмотря на все опасения Антона, что Арс забудет о его существовании, этого не происходит, и он облегченно выдыхает, видя вечером второго числа на экране уведомление о сообщении. Арс Ты как? Радость затапливает все его сознание, и Антон тупо пялится в экран минуты три, улыбаясь простым буквам, складывающимся в незамысловатое по своей сути предложение, но оно отчего-то — в контексте всей произошедшей ситуации — ощущается очень важным и весомым. Арсений все еще хочет с ним разговаривать, он не делает вид, что Шастуна не существует — хотя он все еще может сделать вид, что той ночи не существовало, но вы не понимаете, это другое — и в животе взмывают пресловутые бабочки, щекоча своими тонкими крыльями изнутри — он так счастлив, что хочется смеяться. Антон заходит в мессенджер и думает, что именно написать, но видит, что Арсений онлайн, и, не осознавая сам себя, уже жмет на иконку вызова. Не успевает он услышать хотя бы один гудок, как из динамика хриплым голосом раздается: — Привет… — Арс, — Шастун наслаждается родными нотками, звучащими в чужом тоне, и улыбается еще шире, — я в порядке, как ты? Живой вообще? — Вчера вечером думал, что нет, — смеется в микрофон, а Антона от этого смеха подбрасывает, как на волнах, и мажет, как масло по хлебу, — а сегодня с утра вроде ничего, но пообещай мне, что, если мы окажемся вместе еще на какой-нибудь тусовке — ты не дашь мне так напиться! — Обещаю! — усмехаясь говорит Шастун, а потом чуть обеспокоеннее спрашивает, — сильно плохо было? — Когда ложился спать — нет, но когда проснулся, голова болела ужасно, я думал, что не дождусь, пока таблетка подействует… — И что бы ты сделал? — Отрезал бы ее кухонным ножом? — задумчиво тянет Арс, и Антон чувствует, как его сносит нежность — какой дурак. — Не знаю, что-нибудь придумал бы. Они не обсуждают вечеринку и произошедшее на ней, и это лучше, чем, если бы кто-то из них попытался сделать вид, что ничего не было, что забыл, что алкоголь, что порча от бабушки с вокзала. Антон слышит спокойное дыхание Арсения в динамике и прижимает телефон чуть плотнее — так, словно Арс совсем рядом: уткнулся в него носом и сопит прямо в ухо — это так легко представить, просто закрыв глаза. Ему хорошо до мурашек от осознания, что все в порядке, между ними все как раньше и внешне ничего не изменилось, хотя внутри изменилось буквально все, но про это сейчас думать нет желания — если им вдруг захочется обсудить что-то важное, то это явно произойдет не сегодня. И в этом моменте спокойствия, когда мысли не атакуют, а проблемы словно задвинуты далеко на задний план, хочется существовать приблизительно ближайшую вечность, слушая чужое сопение в динамике и делясь своим дыханием через микрофон. Антон не знает, сколько проходит времени, прежде чем звонок отключается самостоятельно, но умиротворение остается с ним на весь день, а глупый стикер с котенком, который валяется, раскинув лапки, под одеялом, на котором он читает «спокойной ночи», отправленный Арсением глубоко за полночь, превращает его в лужу. Сегодня он чуточку сильнее поверил, что у них все будет хорошо. *** Вера-верой, а палец не может нажать на кнопку «отправить» уже минуты две. Антон смотрит на картинку, скрин которой сделал в одном из видосов тиктока и немного обрезал, и все не может решиться отослать ее Арсу. В картинке нет ничего такого вообще-то: маленькая Хэллоу Китти в костюме чертенка — вылитый Арс, тот тоже сладкая булочка, а выглядит, будто убить может — и глупая надпись «если ты не пойдешь со мной гулять я устрою бунт» — да, все как-то по-дурацки, но начинать надо с малого, это потом уже можно всякое… другое. Да и в конце концов, он по живому общению с Арсением тоже соскучился, так что ничего страшного в том, что он предложит куда-то сходить необычным для них способом, нет. Однако сам Антон-то знает, что это за картинка и руки не слушаются его, не решаясь тыкнуть на значок отправки. Он делает пару глубоких вдохов и сощурившись глядит на экран, словно бросая ему вызов — мол, я тебя победю, побежду и победу одержу, понял? Тут же он резко выдыхает, со всей силы тычет пальцем на кнопку и отбрасывает от себя телефон куда-то в другой конец кровати, закрывая лицо руками — лучше бы еще раз микроэкономику сдал, честно. Айфон тут же начинает жужжать уведомлениями, и Антон, растопырив пальцы, смотрит сквозь них на это, по меньшей мере, устройство дьявола, думая, насколько сильно он хочет знать, что Арс ему ответил. Однако, уже через секунду не выдерживает любопытства и тянется за телефоном, просматривая уведомления. Арс Ха-ха, забавно. И Шастун мог бы напрячься, глядя на такую формулировку, но это Арсений — он всегда так пишет, и его попускает. Арс Давай без бунтов. Я согласен! Только когда? У нас скоро экзамен по истории. Хочу подготовиться. Кстати, устроил бы бунт, учили бы на одно историческое событие больше. Так что бунты не в твоих интересах.

Вы

выбирай любой день мне все удобно

Арс Халявить тебе удобно, прикрываясь благими намерениями. Эх, а я-то думал… Смешки вырываются абсолютно непроизвольно — в голове так живо звучат интонации Арсения, с которыми он произносил бы эти слова, а мозг еще и дорисовывает его мимику — сдержаться просто невозможно.

Вы

ты ничего не докажешь

но правда когда?

Арс Нет, действительно, может сразу после экзамена? До него всего-то четыре дня. Почему-то эти слова в голове Антона воспроизводятся тоном, в котором сквозит вина, словно Арсений считает, что надо просить прощения за то, что учеба для него сейчас в приоритете, и сердце сжимается в тревожный комок — почему он думает, что должен извиняться за свои желания? Шастун так хочет его успокоить.

Вы

арс когда хочешь тогда пойдем

мне правда без разницы

готовься к экзамену я знаю что тебе это важно

хорошо?

Он надеется, что Арсений поймет — его не заставляют, все хорошо, его желания и цели важны. Он некстати вспоминает разговор в новогоднюю ночь, в котором Арс говорил, что отец настоял на экономе, и думает, сколько же еще вещей Арсению не позволили, что сейчас он извиняется за то, что ему хочется чего-то другого? От подобных мыслей на душе тяжелеет — Антон так хочет, чтобы Арс был счастлив, он так этого заслуживает. Спустя минут пять, когда Шастун уже не надеется получить ответ, экран загорается уведомлением. Арс Спасибо! И улыбка невольно расцветает на губах, в конце концов — чем больше у них дней до личной встречи, тем больше советов из тиктока Антон сможет использовать, потому что лично говорить строчки из песен он не согласен, да и картинку из мозга в мозг не засунешь: куда ни глянь — одни плюсы. Он откладывает телефон в сторону, думая, что Арс прав вообще-то — до экзамена четыре дня всего, а он, хорошо, если до Грозного что-то вспомнит. А дальше? Разум в кои-то веки берет верх над чувствами, и до конца вечера Антон сидит за билетами, внутренне радуясь, что Арсений пинал его заранее, чтобы их написать — иначе сейчас вообще было бы не здорово. Следующим утром, только проснувшись и даже не встав с кровати, Антон лезет в свое уже любимое приложение, сразу же заходя в избранное и пролистывая сохраненные туда видосики. Он останавливается на максимально тупом способе, но не попробуешь — не попробуешь — Арсений учил так.

Вы

*вложение*

Сегодня руки уже не трясутся и откинуть телефон в другую сторону не хочется, но смотрит на окно диалога Антон все равно с напряженным ожиданием, потому что, кто знает, как Арсений это поймет и поймет ли вообще. Арс О, классная песня. Но ей миллион лет уже. Ты думаешь, я не слышал? Брови взлетают вверх неконтролируемо, и Шастун таращится в экран с абсолютно нечитаемым выражением лица. Вот так он отреагировал на песню, которая буквально называется «Я хочу быть с тобой»? Нет, они, конечно, иногда обмениваются музыкой из своих плейлистов, но Антону казалось, что Арсений уже понял, что тот слушает либо рэп, либо что-то типа бессмертной классики. Является ли Наутилус бессмертной классикой? Кто может ответить? Попытка была не пыткой, но ожиданий не оправдала, и, разочарованно вздыхая, Антон набирает свой ответ.

Вы

а вдруг не слышал

ты мне русское не кидал никогда

откуда ж я мог знать что ты слушаешь

Арс Ну, это же классика уже. — Своевременно, — чуть язвительно думает Шастун, а потом сам бьет себя по лбу. Ну это действительно дурацкий намек, вот как Арс должен был его понять? Никак! Он пишет какую-то чушь в ответ, думая, что в следующий раз постарается лучше и не оставит Арсению ни единого шанса не догадаться, о чем Антон ему пытается сказать. Он долго роется в закромах тиктока, выискивая следующую жертву — идею — и долго думает, когда ее все-таки лучше применить: сегодня вечером или уже завтра утром? И решает, что одного дня для таких душевных потрясений достаточно — завтра-то Арсений точно все поймет! Он должен! Или Антон не Шастун! Остаток дня он посвящает истории, подбадривая себя сказанной в зеркало кучей разных способов и интонаций фразой «экзамен близко» — ему весело, и он смеется, а потом стонет, когда видит, сколько еще вопросов впереди — теперь уже смеяться не хочется, и даже на легкую улыбку сил нет. *** На завтра Арсений, конечно же, снова ничего не понимает, а через два дня веры в успех затеи почти не остается, но надежда еще теплится, потому что она, как известно, умирает последней, и Антон пока не планирует сдаваться. Скрепя сердце, сжав зубы и зарывшись носом в конспекты, Шастун едет на экзамен, думая по пути, что он еще не попробовал и какой еще способ может ему помочь намекнуть Арсу и как-то дать понять его отношение ко всему… этому — найти определение для происходящего у него не получается. Он читает ответы на билеты и вспоминает важные даты, а параллельно с этим старается придумать все новые и новые строчки песен, которые можно было бы написать как бы случайно, но вообще-то очень даже специально. В голову приходит только гимн Российской империи, потому что Антону показалось забавным послушать его, чтобы настроиться на нужный лад, но это настроило его только на безудержное хихиканье — даже сейчас на лице появляется улыбка. Коридоры непривычно пусты для буднего дня, и на лестнице нет толпы, несущей тебя в другом направлении от нужной аудитории, настолько тихо и безлюдно, что Шастун чувствует себя чуть ли не в ужастике в заброшенном здании, где обязательно из-за соседней двери появится скример, поэтому старается идти быстрее — он не боится, просто опасается. На подходе к кабинету привычные уже голоса одногруппников начинают долетать до его слуха, и Антон расслабляется — по крайней мере, одним поводом для волнения меньше, никакая Самара его не схватит. Арсений уже тоже здесь, стоит, что-то читая в бесконечных распечатках, разложенных на подоконнике, и даже глаз не поднимает, когда Шастун подходит практически вплотную — слишком увлечен, судя по записям, реформами Александра Второго. — Привет, — шепчет Шастун на ухо, и Арс подскакивает на месте, резко оборачиваясь. — Напугал! — он смотрит открыто, широко распахнутыми глазами, которые мечутся по всему Антоновому лицу, и стоит взгляду мазнуть по губам, как щеки тут же приобретают алый оттенок. Очевидно Арс слишком сильно смущается, и то и дело норовит опустить взгляд вниз, но старается держаться прямо и бесстрашно, и Шастун улыбается ласково-ласково, когда ловит чужие движения головой — тому очень неловко. Как самый хороший и замечательный лучший друг, Антон не развивает эту тему, хотя и хочется, очень хочется напомнить и поговорить, но через рот не получится, только дурацкими полунамеками-полутупостью, и он переводит тему. — Готов взбираться на гранит науки? — Его грызут вообще-то, — Арсений включает привычного сноба и борца за формулировки, почесывая кончик носа, и это что-то привычное и родное — хочется тут же сжать его в объятиях и держать так много-много минут, часов, дней. — А ты был бы готов погрызть? — ухмыляется Антон. — Дурацкая шутка в голове! — он взвизгивает и закрывает лицо руками, оставляя Шастуна мучиться в догадках, что же там такое пришло ему в голову — сам не расскажет, хитрый жук, тут и к бабке не ходи. Арсений, такой близкий и родной Арсений, стоит на расстоянии вытянутой руки, дурачится, смотря сквозь прислоненные к лицу домиком ладошки, и улыбается очаровательно, светя ямочками на щеках, а Антону так его не хватало, что в голове ни одной связной мысли — только бесконечное яскучаляскучаляскучаляскучал. Он смотрит не отрываясь на привычно уложенную челку, на знакомые до каждой мимической морщинки черты лица, обводит взглядом чужое тело, как всегда закованное в рубашку и брюки — пиджак только где-то не на нем, и бесконечная нежность накрывает с головой. — Ты сам-то готов? — бубнит Арс, снова отворачиваясь на конспекты и что-то выискивая в хаотичном ворохе листочков. — Спрашиваешь еще! Задавай любой вопрос — отвечу! — Антон не врет, он реально убил кучу времени на подготовку, и может он не знает все идеально, но на четверочку точно справится, а больше и не надо — меньше, конечно, тоже не хочется, все-таки стипендия — это вам не сто рублей на улице потерять. Хотя и это было бы обидно. Прищуренный взгляд и просто лисья ухмылка на чужом лице не оставляют ни единого шанса не понять, что Арсений задумал что-то поистине страшное — скорее всего из разряда того, в чем Антон знает, хорошо если хотя бы два абзаца, но этот чертенок может найти и то, о чем Шастун даже не читал. И это несмотря на то, что весь документ с ответами, что они написали, он полностью прочитал раза четыре минимум. — Хм-м, даже не знаю, — Арс задумчиво стучит пальцем по подбородку, и Антон бы смеялся до слез с этого театра, но напряжение внутри не дает расслабиться — он переживает куда сильнее, чем ему казалось. — Минусы политики Хрущева? — О, это я знаю, — в голове сами собой всплывают картинки таблицы, и Шастун рассказывает, словно читает, — снижение темпов экономического роста, повышение цен, хлебный кризис, ввод войск в Венгрию, цензура, регламентация творческого процесса, ну, я там поподробнее расскажу, конечно, но еще репрессии он тоже продолжил проводить и Берлинский и Карибский кризисы. Арсений улыбается, кивая головой на каждое его слово, и Антон выдыхает внутренне, осознавая, что хотя бы один вопрос ему по силам — может свечку онлайн поставить, пока не поздно, вдруг именно он и выпадет? Пока Арсений дополняет его пункты еще какими-то — скорее всего почитал еще литературу — гул в коридоре стихает, потому что из-за угла появляется преподаватель с билетами в одной руке и ведомостью в другой, а сердце Антона снова сжимается в тревожный комочек. — У тебя все получится. Тихий шепот на ухо и чужое спокойное дыхание в затылок чуть успокаивают, но в животе все равно словно стальные тросы натянуты. Антон разворачивается на ватных ногах и видит чуть нервную, но все равно невероятно яркую, словно солнце, улыбку Арсения, так хочется прикоснуться к ней своими губами, но нельзя. Он давит в себе желание, прикусывая губу, а затем делает маленький шаг вперед, подходя вплотную, и протягивает руки вперед, тут же смыкая их, вокруг вжавшегося за секунду в его тело Арсения — теперь все правильно. Чужое тепло ощущается так, как нужно сейчас. Антон сжимает свои пальцы на чужой пояснице и чувствует, как Арс прижимается еще ближе, приподнимаясь на носочки и зарываясь пальцами в кудряшки — приятно до дрожи, до мурашек, бегущих вдоль по позвоночнику, до импульсов удовольствия, проникающих в каждую клеточку тела. Объятия не успокаивают, как Шастун надеялся, но дают чувство уверенности и собранности, а это даже ценнее и нужнее — мозг начинает работать, и в голове то и дело появляется новая информация, которая казалась забытой еще два дня назад. Дверь аудитории ударяется о стену, сигнализируя о том, что путь открыт, и Арсения приходится отпустить. Тот бурча себе что-то под нос, нехотя отлепляется от него и отходит буквально на шаг, и Антон снова видит на его лице мягкую улыбку, а потом Арс вздергивает брови, одним жестом спрашивая «Готов?», и собрав все свои бумажки, идет в сторону кабинета. Они сдадут, обязательно, Антон в этом уверен и без всяких свечек онлайн. *** По скромному мнению Антона четверка в зачетке выглядит красиво. По нескромному мнению Арсения пятерка выглядит очень-очень красиво, но Шастун все равно умничка, и его четверке он радуется чуть ли не больше, чем своему отлично — Антон же точно так же был рад за Арса, и поздравлял его минут десять, без конца повторяя «Ты такой умный!», «Ты такой крутой!», «Ты просто…». Это «просто» проникло в его речь, когда слов, чтобы описать всю потрясающесть и великолепность Арса у него просто не осталось. Арсений же мило смущался, отмахивался, но все равно говорил благодарность на каждый комплимент и периодически переводил стрелки, заваливая теплыми словами Шастуна — у него сердце заходилось от ласкового взгляда голубых глаз и потока нежностей, что рекой лились сквозь чужие губы. На улице холодно, но не настолько, что хочется забиться под одеяло и прятаться там весь день с головой, вылезая только за чашкой горячего чая, так что, идя в направлении парка, они обсуждают попавшиеся им вопросы и саму подготовку к экзамену, иногда вкидывая шутки, расслабляясь наконец и отпуская эту сессию. Арсений, как выяснилось, обладает поразительной устойчивостью на льду и идет ровно и четко, в отличие от Антона, который то и дело поскальзывается и чуть ли не заваливается на Арса, который тут же выставляет руку для поддержки — и никто не докажет, что некоторые из этих падений не случайность. Тишина и спокойствие, царящие в парке, умиротворяют. Сквозь затянутое тучами небо изредка пробивается солнце, отражаясь от снега и ослепляя на некоторое время до белых мушек перед глазами. Воздух слишком влажный, а дышится отчего-то очень легко. Арсений целенаправленно движется куда-то в сторону центра парка, а Антон только и успевает, что переставлять ноги, двигаясь в одном ритме с этим паровозом, который словно по рельсам катит, так уверенно он пробирается сквозь сугробы. Еще чуть-чуть и Шастун сломает себе ноги, потому что сугробы беспощадны к длинноногим людям, и с каждым шагом он проваливается все глубже, а доставать ноги становится все тяжелее — кажется, даже мышцы уже молят о пощаде, но он идет шаг за шагом за намеченной Арсом целью и выдыхает слишком громко, когда тот, наконец-то тормозит на мосту. — Устал? — выдох не прошел незамеченным, и Антон только чуть виновато улыбается одними уголками губ. — Ладно, расслабься, мы пришли. — Ты хотел сюда? — удивленно спрашивает Шастун, обводя взглядом пространство. Тут красиво, на самом деле: они стоят на мосту, будто разделяющем два пруда своим положением, от него вперед простирается аллея ровно высаженных деревьев, макушки которых накрыты снежными шапками, застывшая гладь воды лишь чуть-чуть припорошена снегом, позволяя разглядеть корку льда — ярко-голубого, словно Арсовы глаза — Антон даже кидает взгляд на Арсения, чтобы убедиться в этом. — Я люблю сюда приходить, здесь всегда так спокойно. Он держит руками перила, перебирая пальцами и глядя куда-то на пруд. Во всей позе Арсения сквозит умиротворение, и наконец становится понятно, что все напряжение, которое сопровождало его, их обоих, с утра, словно отпускает в этом месте. На губах Арса расслабленная улыбка, он вдыхает глубоко и прикрывает глаза, румянец от холода алеет на его щеках, и Антон оказывается поистине заворожен этой картиной. Слишком красиво. Смысл слов проникает в сознание, и все внутри радуется и вопит от того факта, что Арсений привел его в свое любимое место — Шастуну это отчего-то важно, хочется быть еще ближе, еще плотнее в Арсовой жизни, а знание о таких вещах, любимых и важных, сближает, кажется, очень сильно. Антон даже не пытается подавить улыбку, появляющуюся на его лице, и светит ей ярко, словно зажженный в темноте фонарик. Мороз неприятно царапает руки, но на это действительно наплевать, поэтому Шастун просто наслаждается моментом, стоя здесь, в тишине и спокойствии, рассматривая, как снег переливается в лучах появляющегося солнца и периодически поглядывая на довольного Арсения — смотреть на него хочется бесконечно — пока тот не хватает его за руку и не тянет в сторону газона. Промерзлая земля резко оказывается под спиной, и Антон не успевает уловить изменения в пространстве, отплевываясь от снега, попавшего в рот, и озираясь по сторонам, пытаясь понять, что произошло. Мелодичный смех Арса отдается теплом где-то под ребрами, и Шастун ищет его лицо взглядом, смотря во все глаза на то, как открыто Арсений смеется, запрокинув голову назад и сложив руки перед собой — так невероятно прекрасно — и тепло разрастается дальше, проникая каждую клеточку тела, пока звучит этот яркий смех. Арсений плюхается рядом, сбоку от него, продолжая широко улыбаться и морщинки вокруг глаз разбегаются лучами солнца, греющего Антона этим холодным днем. — Ну и зачем? — спрашивает Антон шутливо, зачерпывая немного снега и кидая его в Арсения — тот не лепится совсем, рассыпаясь на кучу снежинок, не долетающих до чужого тела. — Мы будем делать снежных ангелов! — радость в выражении лица и тоне голоса угадывается с первой секунды, какой же ребенок, даром, что взрослый уже. — Ложись давай! Укладываясь в снежную кучу, Арсений взвизгивает и забавно ежится, когда снег попадает на шею, но продолжает лежать, пристально глядя на Антона, сощурив глаза — ждет его. Ради самого процесса возмущения, а не ради того, чтобы по-настоящему возмутиться, Антон закатывает глаза и откидывается на спину, начиная махать руками и ногами, как это делает Арс. Они смеются над собственными глупостями и дурачатся, изредка носком ботинка подпинывая снег в чужую сторону, лукаво глядя из-под ресниц на каждую такую шалость, особенно если снег залетает в ботинок и касается своим холодом теплой кожи. Внезапно они замирают, стараясь отдышаться, потому что, как оказалось, делать ангелов не так уж просто, и Антон поворачивает голову вправо, глядя, как часто вздымается чужая грудная клетка, насыщая легкие кислородом. Взглядом он ползет дальше, рассматривая покрасневший кончик носа, и останавливается, проваливаясь в голубые глаза напротив — Арсений также рассматривает его. Знакомые до каждой крапинки радужки притягивают все Антоново внимание, и он не отрывается, видя, как расширяется чужой зрачок — кто-то говорил, что это признак того, что тебе нравится то, на что ты смотришь — уголки губ сами ползут вверх. В голове проносится сцена из «Сумерек», где Белла и Эдвард также лежат на поляне еще полной цветов, у них же вместо зелени только белое полотно, но картина намного более невероятная: она захватывает сознание, и от нее перехватывает дыхание, так это правильно ощущается. Антон невольно опускает взгляд на чужие губы и мечтает их коснуться хотя бы на мгновение — они потрескавшиеся от частого облизывания, даже сейчас кончик языка обводит их по кругу, и Шастуну хочется самому пройтись по ним, оставляя свою слюну, а затем прихватить нижнюю. Дыхание учащается, и он зажмуривается, щекой касаясь снега, чтобы отрезвить себя и выкинуть неуместные — не сейчас — картинки из головы. На нос падают снежинки, и Антон уже хочет возмутиться чужой наглости — и так свалил в сугробы, так еще и сверху присыпает, но открыв глаза, видит умилительную картину, тая от нежности, как тот самый снег падающий ему на лицо: Арсений, продолжая лежать на снегу, пытается языком ловить снежинки, медленно опускающиеся с неба к ним на землю — и выглядит это до того чудно, но так в стиле Арса, что из Шастуна почти вырывается писк. Время бежит слишком быстро, а тело замерзает еще стремительнее, скрытое от холода только дутой курткой, которая не греет сейчас так, как нужно. Однако, уходить не хочется в стократ сильнее, чем не хочется замерзнуть, и они оба продолжают валяться, чуть соприкасаясь кончиками мизинцев — Арсений через перчатку, может, и не чувствует, но по телу Антона бежит ток от такого невинного касания. Сколько времени проходит в итоге никто не знает: тишина, в которой они лежат, кажется до боли уютной и правильной, нужной такой, после изматывающего стресса подготовки и сдачи экзамена. Но у погоды свои правила, и если еще две минуты назад чуть затянутое тучами небо приветливо осыпало их снежинками, то теперь падающий на землю снег неприятно царапает лицо острыми краями и засыпает их своим огромным количеством. — М-да, ангелы у нас, конечно… — поднявшись с сугробов, Арс хихикает, почесывая кончик носа, и Антон понимает его ребячество — ну похожи они на жопки, что поделаешь. — Может это персики? — А ты персик пытался сделать? — сложенные трубочкой губы и сами похожи на персик, и это все, о чем может думать Шастун, глядя на Арсения. — У самурая нет цели — есть только путь! — серьезно говорит, Антон, но колется слишком быстро, — и мой привел меня к персику. — Не пора ли нам начать путь к метро, великий самурай? Антону хочется вопить, что нет, не пора, давай еще побудем вдвоем — Арсения так не хочется отпускать, хочется, чтобы он всегда был рядом с ним, чтобы в любой момент можно было увидеть солнечную улыбку и яркие, как небо, глаза, светящиеся самыми разными эмоциями, сокрытыми внутри этого удивительного человека. Хочется, чтобы Арс никуда не уходил, чтобы обсуждал с ним свои идеи — глупые и не очень — чтобы предложил сделать еще десяток снежных ангелов и слепить снеговика, побросаться снежками и скатиться по склону на ледяную гладь озера, чтобы рассказал ему еще кучу фактов о любимых вещах, мечтах и целях, которые он хочет осуществить — Антон так верит, что у него все получится, и он так хочет быть рядом поддерживая его. Но холод сильным ветром уже забирается под куртку и распространяется по всему телу, заставляя ноги дрожать — и на этот раз не от смущения, поэтому Антон только грустно кивает, ловя такую же расстроенную улыбку на чужом лице. Идти молча Шастуну теперь не хочется — намолчались они уже достаточно — и он заводит разговор про недавно просмотренный сериал, и, убеждаясь, что Арс не планирует его смотреть, чуть ли не по ролям разыгрывает сюжет первых серий, копируя интонации и мимику героев — Арсений смеется и, кажется, искренне сопереживает каждому герою, а затем невпопад говорит: — Из тебя вышел бы хороший актер. Антон замолкает на полуслове и так и остается с открытом ртом смотреть на Арсения. Что за приколы? — Это с чего это ты взял? — удивление очень четко отпечатывается на его лице, и Арс усмехается, глядя на его высоко поднятые брови. — У тебя очень живая мимика, и ты очень хорошо образы передаешь. Я даже не смотрел сериал, но уже понял, какой герой, что из себя представляет, благодаря тому, как ты их показываешь — это здорово! — Мне кажется, ты смотришься во всем этом куда лучше, будто бы… на своем месте, что ли? Не знаю, — Антон заминается, не зная, как лучше переложить чувства в слова. — Ты вот как начнешь историю рассказывать, и так интересно тебя слушать и наблюдать за тобой — глаз не оторвать, — смущение пробивается наружу после осознания сказанного, но отступать уже некуда. — И вот я каждый раз смотрю на тебя, как ты любую фигню превращаешь чуть ли не в спектакль, как ты вдохновленно говоришь о театре, как тебе это нравится, и думаю, знаешь, что твое место там, а не здесь, на экзаменах по экономике. Шастун говорит это, а внутри все беснуется — ему так жаль Арсения, так жаль его несбывшуюся мечту (мысленно Антон добавляет «пока»), и ему так хочется верить, что однажды Арс сможет выбрать себя в череде прислушивания к советами родителей, выбрать свои цели наперекор их желаниям. Ему так хочется верить, что Арсений сможет поступить туда, куда хочет, туда, куда рвется душа, и в тайне, Антон так надеется, что Арсений знает, что даже если родители не одобрят и не поддержат, то у него есть, кому поддержать. Антон так надеется, что Арсений знает, что он всегда рядом и на его стороне. Отрешенное лицо Арса ощущается таким правильно-неправильным в этот момент: вроде же он задумался над Антоновыми словами, а вроде это все так не к месту, но Шастуну было важно озвучить эти мысли — и для Арсения, и для себя самого. — Но за комплимент спасибо! — он переводит тему стремительно, как даже стрелки на рельсах не переводят. — Тебе кстати прям на метро или ты на автобусе поедешь? — Что? — Арс резко вздергивает голову, выныривая из своих мыслей, и переводит уже более осмысленный взгляд на Антона. — А, нет, мне на троллейбус отсюда, но он на той же остановке, так что я тебя до метро провожу и пойду… Арсений настолько потерялся в размышлениях, что не заметил, видимо, что они уже подошли к зданию, в котором расположено метро, и теперь, смешно хлопая глазами, рассматривает окрестности, очевидно думая, не обманывает ли его зрение. — О… Антон хихикает и лезет обниматься на прощание, не зная, когда в следующий раз они смогут увидеться — каникулы — это, конечно, хорошо, но невозможность видеть Арса минимум пять дней в неделю расстраивает. Тот не сопротивляется, только привычно поднимается на носочки и чуть задержавшись, вжимаясь в чужое тело, отстраняется, растерянно улыбаясь. — У меня, кстати, для тебя кое-что есть. Арсений лезет в свою сумку, доставая оттуда праздничный пакет, и Антон недоуменно хмурит брови — свой новогодний подарок от Арса он уже получил и свой подарил тоже — а это что за самодеятельность? Арсений только ухмыляется, глядя на изменившееся выражение лица и вкладывает пакет ему в руки. — С первой закрытой сессией! — смешинки в голубых глазах не внушают доверия, но прежде ничего плохого не происходило, так что Антон решается посмотреть на содержимое. — Я хотел на новый год, но он не успел прийти, поэтому… В пакете оказывается костюм пива, и Антон хохочет, складываясь пополам, чуть не роняя его из рук. Арсений смеется тоже — его смех теплом отдается в груди, и Шастун поднимает взгляд, следя за чужим весельем. — Прекрасно, Арсений, просто прекрасно! Спасибо! Я приду так на твой день рождения! Антон действительно рад — если бы он мог, он бы собрал коллекцию самых всратых футболок и костюмов, но пока он может только еду покупать на собственные деньги, так что костюм, подаренный Арсением, он считает неплохим началом для своей будущей коллекции. — Только попробуй, — продолжает смеяться тот, но через пару мгновений смех стихает, оставляя только робкие улыбки на лицах обоих. — Пока?.. — Арсений почти шепчет. — Ну, как говорится, если уходишь, то до скорого, — Антон не уточняет, что так говорится в одной конкретной песне из тиктока, которую надо петь, если ты обнимался с крашем — он, конечно, знает, что у Арса нет этого приложения и все тренды идут мимо него, пока Шастун сам не покажет, но отчаянно верит, что все-таки однажды Арс все поймет, — я жду тебя, все дела. Тот хихикает и машет рукой на прощание до тех пор, пока Антон не заходит в вестибюль — дальше ему уже не видно, хотя Арсений может все еще стоять. Он разочарованно выдыхает воздух из легких, думая, что это никогда не кончится, пока он не найдет в себе смелости сказать все, что на душе, словами через рот, но уже сейчас знает, что на данном этапе не найдет, как бы не расширялись зрачки Арсения. Ему просто хочется чуть больше уверенности, чуть больше знаний и понимания, что ничего страшного, если что вдруг, не произойдет. Спускаясь на эскалаторе под грустную музыку, включенную в наушниках, Антон чувствует себя королем драмы, понимая, что делает недостаточно, но ничего не собираясь менять. Пытаясь что-то решить, при этом не находя правильных ответов. Кидаясь в омут с головой, при этом используя спасательный круг и нарукавники. Ведет себя наивно и по-детски. Но верит в лучшее, надеясь, что, однажды, и в его королевстве будет праздник. ***

Вы

*вложение*

Арс Ха-ха! В 5 утра никто пиво не продаст. Даже ради меня. Тем более я его не пью. Но картинка забавная! Антон почти пробивает лоб ладонью. В этом мире может поменяться все буквально за считанные секунды, но только не незнание Арсением трендов тиктока и его бесконечное просто игнорирование намеков. И Шастун даже начал стараться лучше, там стали появляться не просто обтекаемые формулировки, которые и для друзей подходят, но и прямые слова, что кто-то очень классный и прекрасный — а Арсу это все, что об стенку горох. Недавно Антон прислал ему картинку с надписью «Ты лучше липтона», и со всей его огромной любовью к чаю, о которой Арсений прекрасно знал, тот просто не мог не догадаться, что это почти признание. Как оказалось, Арс очень даже смог и в итоге начал долгую, но все же увлекательную дискуссию о вкусах чая, пусть даже про те, что в бутылках — ощущения от их распития не те, конечно, но чай он и на Аляске чай — так что это было довольно интересно. Но как обухом по голове каждый раз Шастуна бьет осознание того, что Арсению все его намеки кажутся просто способами завязать диалог. И ничего романтичного он в них не видит. От этого Антон расстраивается все больше и старается все сильнее: однажды, он чуть не скинул тот прекрасный момент из «Яблоневого сада», где «Да я люблю тебя!», но сдержался и отправил очаровательную картинку с обнимающимися котятами с подписью «мы». Арсений ответил стикером лисы с сердечками в глазах, и Антон уже было подумал, что вот он, тот момент, все наконец-то станет явным, как Арс начал пищать от умиления из-за котят и их шерсток «Шаст, он такой пушистенький, как облачко!», и надежда забилась в конвульсиях. Но Антон не сдается, он уверенно идет к своей цели, веря, что однажды, все пойдет, как надо. Арс поймет, что это не набор рандомных картинок из интернета, а тщательно отобранные и прошедшие сто проверок советы, которые могут помочь. Оно должно сработать. Обязательно. А пока, ковыряя пальцем одеяло, Антон заводит разговор про ларьки, где в юношестве и пиво, и так нравящееся Арсению вино можно было достать не то, что в пять утра, но и в двенадцать ночи. Как хорошо, что у него так много школьных воспоминаний, что неудобную тему в любой момент можно замять. ***

Вы

у меня у меня

сердце пылает

горит для тебя

Арс Да просто сгорает!

Вы

да просто сгорает

Арс У меня, у меня, кровь закипает Антон закатывает глаза так сильно, что ему кажется, еще чуть-чуть и он сможет увидеть мозг. Хочется кричать в экран телефона «Да куда ты лезешь?», но он стискивает зубы и думает, раз начал, то надо продолжать.

Вы

при виде тебя я задыхаюсь

Арс И что за внезапный концерт в двенадцать ночи? И будь Антон чуть смелее, он бы обязательно написал, что это никакой не концерт, что это вполне целенаправленный текст, и вообще «Арс, я влюблен в тебя», но сейчас в Шастуне смелости не наберется даже на половину его роста, и, тяжко вздыхая, он придумывает очередную отговорку.

Вы

включил телек а тут билан по музтв

захотелось поделиться

Арс Билан — это здорово! Но Лазарев, если честно, мне больше нравится. Антон улыбается широко, глядя на эти слова. Ему тоже Сережа нравится куда больше, и голос у него лучше, да и тексты более глубокие, но писать про «Снег в океане» ему показалось слишком сильным. Однако, это незначительное совпадение вкусов в русской попсе так радует, что ни о каком очередном провале в тактике думать не получается. Как говорится, он искал медь, а нашел золото.

Вы

мне тоже!

я даже как-то на его выступление на дворцовой ходил

нифига не увидел народу куча была

но эмоций столько было

Арс О, я тоже там был! Представляешь, мы бы раньше встретились? Теперь представляет. Он, пятнадцатилетний ребенок, заманенный на эту сходку бесконечной рекламой, развешенной по городу. Несуразно высокий, вытянувшийся за пару месяцев, долговязый и не до конца понимающий, как теперь управлять своим телом и конечностями, и как ходить, не стукаясь лбом о слишком низкие дверные проемы. И Арсений, ниже него — он говорил, что вырос так сильно только к шестнадцати — с фиолетовыми волосами и крупными очками на носу, светящий яркой улыбкой и поправляющий тогда еще по-дурацки уложенную челку, открывающую лоб ровно по центру. О да, знакомство, что надо! И пока Антон думает, что написать в ответ на это предположение, экран вспыхивает новым уведомлением. Арс Нет, забудь, что я сказал. Я вспомнил, как я выглядел. Тогда нам знакомиться не стоило! Антон хихикает, думая, что по ту сторону связи Арсений делает то же самое, и отправляет стикер с Мегамозгом — их условный сигнал, что они думают об одном и том же. Шастун даже как-то предлагал объединиться в большого Пауэр Рейнджера, но Арс отсылку не понял, и ему пришлось еще минут пять объяснять, что это за зверь. С Мегамозгом было легче. Арс Кстати! Я же так и не видел твоих юношеских фоток! Ты-то мои фиолетовые волосы посмотрел! Я тоже хочу увидеть кудряшки в самом расцвете! Его волосам Арсений уделяет очень много своего внимания, если честно: он то зарывается в них пальцами во время объятий, то ерошит прическу во время приступов игривости, то поправляет прядки, выбившиеся из укладки — и Антону это нравится безумно. Он так наслаждается каждый раз, стоит подушечкам Арсеньевских пальцев пробежаться по кучеряшкам, а ногтям чуть царапнуть нежную кожу на голове, и хочется скулить от того, как это приятно. И сейчас хочется найти и притащить все свои подростковые фотографии Арсу, только бы он был рад, хихикая над такой же тупой укладкой, над пышной копной волос и первыми неудачными попытками выпрямления, только бы смеялся и в глазах отражались эти смешинки, крапинками проникая Антону прямо в душу.

Вы

увидимся покажу

Он пишет это, а в голове уже представляются кадры их встречи, как обычно, в холле вуза, сопровождающиеся слишком долгими, но слишком нужными после такой длительной разлуки объятиями — они уже поняли, что на каникулах увидеться больше не получится, и от этого осознания хотелось пойти в лес и покричать. И, возможно, потрогать траву, но зима диктовала свои правила, поэтому Шастун просто в мысленном календаре отмечал дни до встречи, воображаемым красным маркером помечая каждый прошедший без Арсения день. Арс Скорее бы! — Да, — бубнит Антон, — скорее бы. ***

Вы

*вложение*

Грамота почетному тормозу за непонимание намеков, по мнению Антона, выглядит стильно. И забавно немного. Он не удерживается и отправляет ее, думая, что же в этот раз ответит Арсений. Шастун уже перестал надеяться на какой-то положительный исход этого мероприятия и каждый раз загадывает, что будет дальше — и еще ни разу он не попал в логику Арса. Но он не волшебник, он только учится, поэтому ошибаться не страшно, страшно знать, что вся его тактика ведет в никуда. Арс Можешь не намекать. Сердце обрывается. Антон смотрит на это сообщение бессмысленным взглядом и думает, что это больно. Больнее, чем он думал. Он-то искренне полагал, что готов к любому исходу, а оказалось, что нет, и теперь в душе пустота, а где-то в грудной клетке, за ребрами, расползается чувство печали с какой-то отвратительно большой скоростью. Кажется, что этот момент отчаяния длится уже вечность, хотя не проходит и пары секунд, как динамик сигнализирует о новом сообщении. Арс Мы пойдем на философию. Откосить не получится. Облегчение затапливает все тело стремительной волной, сносящей все предыдущие переживания за один миг, и робкая улыбка расцветает на губах. Антон и забыл, что вчера целый день, после того как увидел расписание на новый семестр, в сообщениях строил планы, как прогулять философию, потому что пары в восемь утра — это от дьявола, а пары в восемь утра по философии — это сразу девятый круг ада по Данте. Арсений честно его переубеждал и наставлял на путь истинный, говоря, что занятие посетить нужно и вообще, прогуливать пары с самого начала полугодия — это моветон. Его речи Шастуна не вполне убедили, но он клятвенно пообещал прийти, если ничего страшного не произойдет. Как Арсений связал это с намеками, остается загадкой его чудесной головы, но дышать легче и об этом думать не хочется. Антон снова чувствует биение сердце, отстукивающего свой ритм в ребра, слышит звуки, исходящие из-за стенки, а не монотонный гул в ушах, и чувствует расслабление.

Вы

ой ну и пожалуйста

Намеков больше делать не хочется. Шастуну кажется, что еще одного такого сообщения он просто не выдержит — тем более, если оно будет относиться к его чувствам. Эта ситуация дала ему понять, что как бы он не пытался себя убедить, что между ними что-то происходит, ответ Арсения может быть любым, а Шастун уже не уверен, что любой ответ ему подходит. Так не проще ли прекратить все это сейчас, пока не стало слишком поздно? Пока он еще не успел окончательно разбить себе сердце? Поболит и пройдет, да? Арс Нет, правда. Ты не можешь прогулять. Я очень хочу тебя увидеть. Надписи на экране проникают в самое сердце, и Антон думает, что нет, не проще. Ничего не проще. Как от него такого можно отказаться? Шастуну так сильно хочется его увидеть. Он так скучает, все эти две недели с небольшим тянутся, словно очень долгая пробка на дороге, и ему кажется, что даже самая простая улыбка Арсения, та, что с ямочками на щеках, способна раскрасить день яркими красками. Антон говорил себе, что нельзя так сильно падать в человека, но что делать, если он уже упал? Что, если он уже полностью, беспросветно глубоко утонул в Арсении? Мысли не собираются в кучу, и думать о чем-то сейчас крайне сложно. Понятно одно — больше никаких глупых намеков. Возможно, однажды Антон найдет в себе силы и смелость поговорить с Арсением обо всем, что его терзает, как взрослый человек, но не сейчас, когда уверенности нет ни в чем и любое неосторожное слово ставит прежде известные ему и изученные со всех сторон факты на шаткое поле сомнений. Не сейчас, когда он так уязвим и беззащитен перед этим чувством, накрывшим его с головой, будто цунами. Не сейчас, когда Арсений слишком далеко и может не понять и не услышать главного. Сейчас же, нежно улыбаясь чужим сообщениям, он может позволить себе только самую малость — признание в ответ на признание. В этом нет ничего страшного. И расслабляясь на маленькое мгновение, он тапает пальцами по сенсору, набирая то, от чего, он надеется, на лице Арса тоже появится робкая улыбка.

Вы

я тоже скучаю арс

конечно я приду

Антон закрывает мессенджер и заходит в галерею, чистя ее от скринов всяких разных картинок, которые планировал скидывать Арсению в качестве намеков, и обещает себе разобраться с тиктоком, откладывая этот момент, потому что почистить там будет сложнее. Куча сохраненных, но так и не использованных видео, наверняка его осуждают, но на это наплевать. Хочется просто подарить себе немного спокойствия, больше не выдумывая различные способы, не роясь в куче глупых видео, выискивая что-то стоящее, и просто перестать париться, думая, осознает ли Арс все теперь и что ответит, если да. Хочется, чтобы все решилось само-собой без его участия. Но мир жесток, и так, конечно, невозможно, но пара часов в тишине, Антон надеется, сможет разгрузить его бедовую голову от ненужных, вязких мыслей, терзающих его изнутри, и подарить легкость, которая так сейчас нужна. Он закрывает глаза, и мозг подкидывает изображения желанного будущего, где у Антона все хорошо, и он держит Арсения за руку, сплетая ладони в замок и поглаживая чужое запястье большим пальцем. А смытый волной воображения окружающий мир на крошечное мгновение совсем перестает существовать.