Фокус-покус

«Уж такое терпение достойно лучшего места на небесах», — думаешь ты отвлечённо. «Пожалуйста, помоги мне! Тест объявили только сегодня, и у меня не так много времени, мне нужно зелье, которое даст фотографическую память!» — говорит отчаявшаяся девушка, с руками, сложенными в мольбе, и шепчет себе под нос мантру из «пожалуйста», как если бы боялась, что разозлит тебя, если будет говорить чуть громче. Она даже не догадывается, метафорически говоря, что уже подтолкнула тебя. И сильно. Без угрызений совести. А за этим, вероятно, последовала бы серия ударов ножом в спину. «Пожалуйста, я сделаю всё, что угодно!» — она выглядит отчаянной. Единственный раз, когда ты видела, как она разжала руки, был только для того, чтобы вцепиться в свои волосы. Она красива, вынуждена признать ты, той красотой, которая делает людей мягкими и подверженными её желаниям. Но ты не идиотка, и уж точно не мягкая. «Всё, что угодно?» — ты говоришь шёпотом, немного подаваясь вперёд. Она кивает, надежда искрится в её круглых, очаровательных глазах. «Всё!» — ты не слишком привыкла, что люди прерывают твой отдых. По крайней мере, она вежлива и не повышает голос в библиотеке, но есть у тебя предчувствие, что библиотекарь и как всегда раздражительные студенты с лёгкостью утонут в её щенячьих глазках и позволят ей кричать, что бы ни захотелось. Ты не рассказываешь ей, что и в помине нет зелья для фотографической памяти. Ты не рассказываешь ей, что, даже если бы подобное и существовало, оно бы имело ужасные долгосрочные побочные эффекты. Как, например, смерть. «Все-все, что угодно?.. — ты наклоняешься вперёд чуть больше, девушка с нетерпением повторяет за тобой. Ты рассматриваешь её прелестные глаза, медовое золото её кожи, — даже начнёшь учиться?» Девушка застенчиво сникает, теребя локон волос. Она одна из многих причин, почему тебе никогда не стоило становиться ведьмой кампуса. Также тебе стоило остаться в кровати, несмотря на удивительно спокойно проходивший день. Ты просто должна была проспать все запланированное и бесконечные утренние пары; но, напомнив, сколько ты платишь за обучение, Чонгук стянул с тебя одеяло в этот день, будто заведомо знал будущее. Будь проклят этот твой фамильяр. (Голос Чонгука смог уговорить тебя дать девушке скидку на твоё широко известное зелье «ночь-без-сна», которое на самом деле по большей степени состоит из одного чудовища и горсти молотых кофейных зёрен, но ей не стоило об этом знать. Но ты всё ещё несомненно, очевидно не мягкая) * * * Три года назад ты открыла свой магазинчик, типичный для таких как ты, ведьм. Травы и чайные листья, ароматные свечи и кристаллы, молотые листья подсолнечника и фрукты, а позже и зелья, которые привлекли внимание как сверхъестественных существ, так и магглов, как их мягко прозвали в «Гарри Поттере». По воскресеньям ты сидишь за прилавком магазина в подушках красного кресла-мешка, в котором так нравится сидеть Чонгуку, пока он наслаждается низко свисающими лозами твоего маленького, изящного магазина, ароматом старых пергаментов и звуком трепещущих страниц, книжными полками, которые кроме тебя почти никто не трогает, но они всё еще кажутся родными и успокаивающими. По воскресеньям люди заходят иногда за чашкой чая, большинство за отварами. Однажды кто-то попросил зелье, которое помогло бы ему переспать с кем-то. Воскресенье или нет, но бизнес не простаивает. По воскресеньям ты терпишь скучающее ворчание и вздохи Чонгука — парень напряжен как струны скрипки, — но лишь до тех пор, пока не начнёт рестлинг с растениями поблизости. Или не забьется в угол с книгой, так что длинные пряди скроют от твоего взгляда черты его лица, потому что он не может усидеть на месте. В углу рядом с книжными полками стоит аквариум для рыб, который ты получила больше года назад в подарок от Чонгука, но сейчас он пуст (как-то Чонгук купил золотую рыбку. Он дал ей имя — Железный человек. Она умерла неделю спустя и была похоронена в оранжерее Юнги, а ты уговорила несколько цветов прорасти на могилке ради нее. По большей степени лаванду, напоминающую твоего фамильяра. Лаванда помогает тебе уснуть. Лаванда успокаивает мелкую боль). Иногда, если тебе повезёт, ты можешь услышать обрывки напевов и бормотания, когда он думает, что никто не слышит его — и ты почти можешь почувствовать скрип половиц и затихающих книжных полок, и как книги шевелятся в своих корешках, тут же замирая при одном только звуке — как если бы стены старались уловить крошечные, негромкие звуки голоса фамильяра. И пусть воскресенья нужны для этого, нужны для всего этого, в одно определённое воскресенье ты обнаруживаешь, что у тебя закончились слёзы фэйри, которые нужно добавить в зелья. Конечно, это странный ингредиент, но тем не менее важный. И ты точно знала фэйри, который был готов предоставить несколько. «Юнги!» — позвала ты, входя в оранжерею с сумкой через плечо и стеклянными склянками, которые находились там и позвякивали при каждом шаге. Оранжерея небольшая — в любом случае не настолько большая, насколько хотел бы Юнги, однако такая высокая, что может вместить дерево любого размера. Некоторые стёкла пришлось убрать со стен, чтобы ветви могли расти к небу, ведь Юнги скорее разорвёт место в клочья, чем отрубит ветвь. Лозы сплетаются у твоих стоп, щекоча ноги, пока ты идёшь, и растения мягко приветствуют тебя (но не розы. Они не очень-то любят тебя и довольно часто сплетничают). Ты поднимаешь голову выше, чтобы рассмотреть тёмное небо через стёкла. Пасмурно, и, скорее всего, позже пойдет дождь. Очередной поздний летний шторм. Ты слышишь кряхтение. Над клумбой торчал сгорбленный черный пучок. От этого милого зрелища на твоём лице растянулась улыбка, оставшаяся там даже когда упомянутый парень замечает маленькую забаву и хмурится. Его лоб морщится так же, как и нос. Он грациозно встает — настолько, насколько позволяет маленькие булочки фэйри, и стирает пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя полосу грязи на щеке и, каким-то образом, на носу. «Да?» — он бурчит, ворчит и всё в этом духе, но ожидает, пока ты лезешь за пустым пузырьком в сумку. Ты выжидающе протягиваешь пустую склянку: «Мне нужно немного слёз фэйри, мой добрый друг». Друг ковыляет к тебе своей обычной Юнги-походкой, секунду рассматривает пузырек, и переводит взгляд на тебя. Его глаза прищурены. «Ты же знаешь, я не плачу», — сказал он упрямо. «Ох, да ладно. Ты один из самых мягких парней, которых я знаю. Ты не участвовал в театре старшей школы? Слёзы могут выделяться не только из-за реальной грусти, глупенький». Его щёки краснеют в ответ на твоё напоминание, и он, пыхтя, берет склянку из твоих рук. «Я просто немного баловался с освещением. Налаживал звук. Я же не играл, чёрт побери». «Но всё равно! Ты должен был почувствовать что-то... родное. Давай. Я не прошу много!» «Ты просишь жидкости моего организма. И правда, не так уж и много». Ты прячешь улыбку за ладонью, пока смотришь, как парень сопит и гримасничает в попытке чистой силой выдавить слёзы. Его тело дрожит от напряжения, и ты наконец смеёшься, когда он, неосознанно задержав дыхание, выдыхает в особо драматичном Юнги-стиле. «Не получается?» — спрашиваешь ты сквозь смех. «Заткнись, — он сует склянку в твои руки. — Есть ещё чем унизить меня?» «Хм. Ты напомнил, что мне нужно немного пыльцы пикси». «У Хоби должно немного найтись, у него полно друзей пикси». Вообще-то, ты не фанат этих крошечных, маленьких негодников. Те несколько в твоём родном городе были известны одними неприятностями: дергали за уши и сталкивали вещи со столов. Но те, что живут вокруг твоего дома, не такие уж и плохие, признаешь ты. Нескольких ты заметила, когда они убеждали прорасти цветы у окна. Иногда ты находишь рядом с подоконником лепестки, которых там раньше не было, покрытые пыльцой пикси. Изредка они просто порхают над головой, рассыпая розовую пыльцу на прохожих, и временами ты слышишь чихание у уха, когда они пьяны цветами сливы. Они почти всегда рядом с Хосоком, и неудивительно увидеть нескольких, посапывающих на его голове и плече, тихо напевающих во сне. Этот русал привлекает множество существ, поэтому ты не в обиде, правда. «Ладно. В Вол-Марте точно найдётся немного слёз фэйри. Спасибо, Юнги!» — ты задумчиво похлопываешь по груди замершего, медленно моргающего парня, а потом бросаешься бежать после его ошарашенного «ЧТО?» позади и со смехом, следующим у тебя по пятам. * * * «Держи, нуна¹», — бормочет фамильяр, приблизившись к тебе, когда ты возишься с бумагами. Тебя, сгорбившуюся, почти не видно за прилавком магазина, и красное кресло-мешок едва ли подходит для такой работы, но оно хотя бы удобное. Он ставит на кофейный столик дымящуюся кружку чая, аромат которого тут же заполнил уютный магазин. «Спасибо, Гук», — шепчешь ты в ответ, не оглядываясь, но успеваешь заметить его вильнувший хвост прежде, чем он кивает и шаркает, почти вразвалку, прочь. И исчезает на кухне, больше походившей на шкаф. Он так мило выглядит в безразмерной одежде. Через несколько минут он возвращается со своей кружкой в руках, опускается в соседнее кресло. После секундного сомнения он протягивает чашку тебе: «Согреешь, пожалуйста? Сможешь?» Ты усмехаешься, выпрямляясь в своем кресле, чтобы отложить бумаги на стойку, и поворачиваешься к оборотню: «конечно». Ты берешь стакан, пальцы касаются его, и ты видишь как он отшатывается, вжимаясь в кресло сильнее. Пальцы сжимают кружку, и ты нашептываешь небольшое заклинание. Напиток медленно согревается, и его цвет становится все более насыщенным. Ты ловишь его взгляд, когда отдаешь кружку. Его ресницы дрожат, он смотрит куда-то вниз, а щеки окрашены милым румянцем. Он с благодарностью берет напиток и щедро отпивает. «Спасибо», — бормочет он. Момент оборывается нежным перезвоном ветряного колокольчика, оповещающем о новом покупателе. Слыша это, ты со вздохом встаешь и ставишь чашку на кофейный столик. Твое внимание переходит на посетителя, вваливающегося в магазин. По пятам за ним следуют ароматы дождя, осени и искреннего изумления. «Я могу помочь вам?» — спрашиваешь ты, что почти бессмысленно, ведь он не отвечает и продолжает рассматривать ряды книг, останавливаясь у секции лирики. Может и не стоило покупать эти кресла-мешки. Они достаточно низкие, чтобы скрыть тебя полностью из вида, если сидишь в них, а ведь ты сидишь за прилавком и, на самом деле, довольно часто. Продолжая стоять, ты делаешь редкие глотки чая, когда думаешь, что зашедший парень не смотрит. Внезапно юноша направляется к тебе. Смотрит на тебя с минуту. Немного моргает. «Доброе утро», — говорит он после заминки. Его голос успокаивающий и нежный, как топленое масло и текучий мед. Он толкает к тебе книгу по прилавку. Поэзия. «Добрый день, — отвечаешь ты, дергая щекой. — Это все?» Он прочищает горло. Его щеки немного краснеют. «Да». Ты чувствуешь его взгляд на себе. Он быстро проходится по тебе, затем еще раз медленнее, и снова, и снова, словно губа, которую прикусывают и оттягивают зубами. Щекотно. Хмыкнув, ты бубнишь цену, ведь знаешь их наизусть, и заворачиваешь книгу в пакет. Его голос прервает твои действия: «Вы продаете здесь кровь?» Ты моргаешь, замечая застывшую в кресле фигуру Чонгука. По крайней мере, парень перед тобой хотя бы имеет приличие тут же смутиться, улыбаясь краешком губ, и тогда ты замечаешь немного выступающие клыки. «Эм, нет, извините». Он хмыкает: «С каких пор здесь этот магазин? Он хороший. Тут мило. Наверное, приятно здесь работать». Ты хохочешь: «Здесь есть и свои минусы. Платежи по большей степени ужасны. Чаще всего ты просто делаешь напитки и пытаешься убедиться, что никто не делает ничего глупого или не пытается спрятать тело в одной из исчезающих полок». «Я уже опровергнул эту теорию, нуна! — прерывает вас голос Чонгука, доносящийся откуда-то снизу. Он полон странной гордости. — Я сидел там целый час и не исчез». «Ну и хорошо». Может, при других обстоятельствах ты бы отчитала его, но, завидев его прелестные, честные глаза, изогнувшиеся в улыбке пухлые губы, спрашиваешь про себя: «кто такая, чтобы сделать это?» Только тогда ты вспоминаешь о чудном вампире, имя которого только предстоит узнать, по какой-то причине все еще находящемся здесь. Твои глаза блуждают к купленной им книге. Кажется, он слишком долго тянул с выбором. Передавая ему покупку, ты спрашиваешь: «Вам нравится поэзия?» «Совсем нет, — ухмыляется он. — Я еще загляну!» — словно обещает он перед тем, как дверь закрывается за ним. Юркий, как кот, улыбается он точно так же. На выходе он закидывает ловцу снов приманку и, в мгновение ока, исчезает. «Чуднó, — бормочет Чонгук с кружкой у самых губ, и ты соглашаешься с ним, молча кивая головой. — Но он хорошенький», — не задумываясь, тут же добавляет он. Ты киваешь снова. * * * По обыкновению, обед ты проводишь в кофейне у кампуса. Чонгук рядом попивает молочный коктейль. Юнги сидит напротив вас и кладет необоснованно огромное количество сахара в свой кофе. «Значится, Хоби в дурацком настроении эти дни. Она записал нас обоих на занятия по йоге для парочек». Твои губы ползут вверх, и ты поджимешь их, пытаясь спрятать улыбку. «Это… дико». «Ага, но худшее — я даже не против ходить на них, ведь я знаю насколько это сделает его счастливее. Ужасно, да?» «Просто кошмар, чувак». Юнги берет ложку и живо тыкает ею в толстый слой сахара на дне чашки, мрачно помешивая. «А вообще, как в магазине? Больше никто не заходил в поисках презервативов?» «Что ж, нет, но у меня спросили продаю ли я пакеты с кровью». Юнги поднимает бровь, удивляясь больше тому, что в кампусе есть вампир, нежели самим вопросом. Он хмыкает: «Это странно. Он милашка?» «Юнги, ты же не спрашиваешь был ли мой покупатель-вампир милым? Скажи, что это не так, — в ответ парень сразу же начинает громко прихлебывать свой кофе, упрямо избегая смотреть в глаза. Ты вздыхаешь: — Да-да, он был милым. Черт тебя побери». В ответ он ухмыляется. «Вообще-то он и правда был хорошеньким», — говорит Чонгук впервые с тех пор, как вы уселись, если не считать то тихое «привет», которое он прошептал Юнги. Ты наблюдаешь как он сильнее вжимается в сидение, кротко улыбается, морщит щечки и нос, и пытается скрыть все это, агрессивно потягивая молочный коктейль со вкусом орео. Ты улыбаешься ему знающей улыбкой и он едва ли не тает, разглядывая окно. Кончики его ушей мило краснеют. «Правда? — спрашивает Юнги, разглядывая тебя за краем чашки. — Мне уже начинало казаться, что вы двое пещерные тролли, не способные на чувства. Как мило с вашей стороны». Ты хохочешь: «Легко тебе говорить, ты ведь встретил Хосока через Грайндр²». «И мы движемся только к процветанию, спасибо, что спросила». «Ох!» — ты улавливаешь тихий звук, который он издает больше для себя, чем для кого-то другого. Глаза фамильяра мило распахиваются, он замечает что-то в окне, и его губы растягиваются в улыбке, а щеки покрываются морщинками по краям: «Это Хоби-хëн!» «Где?» — спрашивает Юнги, но тут же видит его, и упомянутый парень тоже замечает их через оконное стекло и машет руками во все стороны, будто они могут не увидеть его. Хосок радостно заходит в кофейню, о его прибытии всех возвещает нежный перезвон над дверью и привычный свет на плечах — следы пыльцы фей, которая пристала к его одежде, прилипла к его волосам. Он пахнет соленой водой и хлорином, высушенными цветами и чем-то, отдаленно напоминающим гранат, совсем немного. Его улыбка, будто всегда приклеенная к лицу, становится ярче, пока он большими шагами направляется к вашему столу в уголке. «Приветик! Что вы все здесь делаете?» — он, смеясь, задает вопрос, пока присаживается рядом со своим парнем, и Юнги дает обнять себя Хосоку, который обнимает каждого. «Мы физическое проявление внутренних демонов Т/И» — говорит Юнги, и Чонгук ласково фыркает от смеха. «Как занятия, Хоби?» — спрашиваешь ты, игнорируя Юнги лишь благодаря нескольким годам тренировки. Юнги вздыхает на твой вопрос. Делает вид, что обижен. «Ты про его занятия по йоге или по танцам?» — на это Хосок смеется громко и уверенно. Хосок много смеется. Много танцует. Много улыбается. Иногда помогает своему отцу учить маленьких детей плаванию. Временами морская пена прилипает к его ресницам. Он ничего не знает о цветах, но терпеливо слушает, когда Юнги рассказывает о них, о своей оранжерее, о любви к жасминам и сладкому жемчужному чаю. Ты смотришь на Юнги, робкого, но уверенного, который слушает сбивчивые речи Хосока, очень влюбленного и очень восхищенного, с глазами, полными любви любви любви. Он смотрит на него с нежностью, щуря глаза, как смотрит на всё в последние дни: на свои растения, на друзей и свою музыку, словно они все что-то драгоценное, что-то, что нужно беречь. Ты видишь это, и наполняешься не-завистью, почти-завистью, почти-потребностью. Ты желаешь подобную любовь, но всё еще отшатываешься от нее, как только появляется возможность. Юнги наклоняется ближе, шепчет что-то в его ухо, от чего у Хосока идет носом кофе. Он краснеет от кончиков ушей до ключиц, и они уже вовсю смеются, бросая взгляды друг на друга. Эти взгляды ощущаются близкими и сокровенными, такими, которые ты, возможно, не должна видеть. Ты отводишь глаза с чувством неуместного вмешательства. На периферии зрения ловишь движение и поворачиваешься, видя Чонгука, который неуверенно ëрзает на месте, покусывая трубочку опустевшего стакана милкшейка. Он останавливается. Поджимает свои губы. Смотрит на тебя секунду и опускает взгляд. Ты вздыхаешь: «Если вычистишь дома кладовку за двадцать минут, я еще угощу тебя напитком». Чонгук немедленно оживляется: «Как насчет уборки кладовки за десять минут?» «Двадцать». «Пятнадцать..?» «Двадцать». «Семнадцать». Ты задумываешься. «Ну, хорошо». Чонгук танцует победный танец, пока Юнги пытается сдержать улыбку. Качаешь головой и ловишь взгляд Хосока. «ПО УШИ» — произносит он одними губами, медленно выговаривая, просто чтобы побесить, поэтому ему ты тоже закатываешь глаза. * * * Два года назад Чонгук решил развлечь себя походом в новенький магазин трав. Его ожидания были невысоки, и, несмотря на то, что стая отправила его за лекарствами, он по большей степени был в поисках забавы. Ведьмы. Все они очень интересные. Они собирают листья, чтобы зарабатывать на жизнь, и используют мётла как транспорт, добавляют базилик в свои супы и думают, что умеют... умеют травничать. Оборотень подошел к деревянной двери, на которой была наклеена бумажка с надписью маркером «открыто». Как только он зашел, ветряные колокольчики приветливо звякнули. И если бы все соответствовало его ожиданиям, но они оказались обманчивы. Воздух пах деревом и ароматическими свечами, краской, которая только-только начала высыхать. У стен стояли шкафы от потолка до пола полные зелий и чая, кристаллов и, что ж, трав. В дальнем конце стоял наполовину пустой книжный шкаф, остальная половина книг лежала в коробке не так уж и спрятано, будто бы владелец не закончил раскладывать их по местам. Если Чонгук задерживал дыхание, то чувствовал, что его сердце бьется в такт чему-то. Чему-то живому. Чонгук подошел к прилавку, оглядываясь вокруг. Никого не было видно. «Здравствуйте?» — спросил он вслух. Вздрогнул, когда услышал грохот и последовавшее очень внезапное и громкое: «Ау». Он неуверенно потянулся вперед после секунды сомнений, заглянул под прилавок, и, как очевидно, там была ты. В его глазах ты была маленьким существом, свернувшимся на полу и потирающим голову, при этом пытавшимся встать. Не было никакой остроконечной шляпы, большого носа или десятка бородавок, никакого устрашающего смеха, слетевшего с твоих губ и вертевшегося на языке. Это была просто ты. С широко распахнутыми глазами ты. Сладко пахнущая ты; «сахарные печеньки» — подсказал его мозг, хотя он даже не просил об этом. Сахарные печенья и ваниль, темный лес и что-то вроде кориандра, совсем немного. «Почему ты сидишь на полу?» — это было первое, что он спросил у тебя. Ты подняла на него взгляд. Посмотрела некоторое время. Твои глаза не задержались на его ушах, заинтересованно поднятых, на черном мехе с коричневыми кончиками, или на хвосте, что чуть вилял позади него. Он взял его в руки, чтобы тот перестал. «У меня нет стульев», — сказала ты уютным и успокаивающим тоном. Чонгук рассмеялся своим тем самым ужасным смехом: тем, когда его ухмылка растягивается от уха до уха и глаза с носом сильно сморщиваются. Его смех рассмешил и тебя. Твой смех тоже был ужасен, как он заметил. Он взял нужные лекарства и протянул мешочек монет, любезно предоставленный стаей. Оборотни умеют доставлять как можно больше неудобств и живут словно в девятнадцатом веке. Чонгук думал, что так будет и дальше. Однако его отец нуждался в большем количестве арома свечей, его брату нужен был чай, а его мать как-то жаловалась, что у них закончился базилик. Конечно, существуют и многие другие магазины, которые продают ароматические свечи, чай и базилик, но именно твой магазинчик постоянно встречался ему. * * * Вампир сдержал свое слово и пришел снова. Несмотря на то, что ты почти не разговариваешь с ним, ты знаешь немного о нем из его общения с Чонгуком, а также то, чем сам Чонгук делится с тобой. На его экране блокировки собака со злыми и экспрессивными бровями. Его губы от природы пухлые и его руки всегда чем-то заняты. Как-то раз Чонгук зашел на кухню с пластырями со свинкой пеппой на коленях, и пусть ты понимаешь, что их мог дать кто угодно из твоих друзей, но также знаешь, что Юнги из всех наименее подготовлен к травмам, Хосок в это время работал, а Джин носит только пластыри c хеллоу китти, купленные в магазине дальше по улице, поэтому у тебя была догадка о том, кто ответственен за этот подарок. И несмотря на все это, ты знаешь о нем лично слишком мало. «Нуна, он такой... хороший. Он как будто мое еженедельное напоминание о том, что я вообще-то бисексуален», — произносит Чонгук, пока полирует небесно-голубого цвета кристалл, теплый в его руках, а ты посматриваешь на него сквозь книжное полки, расставляя новоприбывшие тома книг Джима Моррисона на свободные места. «Это прекрасно, Гук-а. — Так и есть, правда. Он двигается дальше, он счастлив, и его глаза сияют ярче, чем кристалл в его руках, а маленькие созвездия прячутся за его веками, за ресницами. — Расскажешь мне больше?» И он говорит. Рассказывает тихим, нежным голосом, иногда хихикает, и его нос морщится, и видны кроличьи зубки, когда он бормочет об этом таинственном парне, и это все ощущается… так сильно. Свет в магазине немного тускнеет. Чонгук не комментирует это. Он продолжает говорить до тех пор, пока вы не слышите громкое бульканье из маленькой кухоньки и запах гари, и только тогда ты вспоминаешь о зелье, которое варила в котелке. Ты подскальзываешься в панике, и смех Чонгука преследует тебя и слышится всё время по дороге на кухню. Это маленькая вещица. Обычный ведьмовской котелок в лучшем виде, размером меньше среднего, который стоит на плите под кухонными шкафчиками. Все шкафчики полны до краев мисками с цветной маркировкой, ингредиенты в них помечены маркерами, иначе ты бы не сможешь отличить зелье удачи от картофельного пюре. Чонгук думает, что зелье здоровья на вкус как грязь из-за яблочного соуса. Где-то между открыванием окон и твоими попытками исправить нанесенный ущерб, твой фамильяр подходит к тебе сзади и заинтересованно заглядывает за твое плечо, а его уши настороженно шевелятся. «Ты можешь его спасти? Все будет хорошо?» «Ага, не получится, благодаря тебе», — отвечаешь ему ты, но в твоем тоне нет упрека. Он игриво кусает твое плечо, слабый вой вырывается из его горла. Ты усмехаешься, чувствуя вспышку любви. Ты берешь измерительную чашку, стоящую неподалеку. Предпочитаешь стеклянные пузырьки, но они все сейчас заняты и находятся где-то в твоих шкафчиках. Наверное, тебе стоит убрать их в другое место. Последний раз, когда они стояли вместе слишком долго, один из них взорвался и уничтожил все другие флаконы в том шкафчике. «Не знаешь, мы заказывали еще кристаллов недавно?» Чонгук хмыкает на твой вопрос, его подбородок на твоем плече, а руки неподвижно и неуверенно висят по бокам. Может, тебе стоит стряхнуть его. Но твоя другая эгоистичная сторона, бóльшая сторона, не позволяет тебе сделать это. «Эм, думаю да. Возможно, на прошлой неделе? Мне кажется, ты засунула их куда-то в коробку». Ты скорее всего так и сделала. Это превращается в твою плохую привычку. «Черт возьми». Чонгук засмеялся. «Зачем они тебе вообще? Они предсказывают будущее или как?» «К сожалению, нет. Только некоторые ведьмы могут это делать. Прорицание довольно сложное занятие, так что почти уверена, что только Намджун может такое, — ты фыркнула: — И они чаще всего для проклятий». «Намджун-хëн может что угодно, поэтому он единственное исключение, — он делает паузу. — Кроме контекстных подсказок. Он в них очень плох». «И в уходе за растениями», — добавляешь ты. В прошлом году ты подарила ему суккулент, узнав, что за ним проще всего ухаживать. Растение погибло за неделю. Ты берëшь ложку и зачерпываешь немного жидкости из котла, подносишь к губам и слегка дуешь. Наверное, это ужасная идея — пробовать неизвестные вещества, особенно в их ранней стадии разработки, но ты решила, что это наилучший день, чтобы бросить вызов смерти, поэтому отважно пробуешь. Оно не обжигает горло, а растекается и чуть-чуть согревает язык, и это хороший знак. «Мы проклинаем кого-то?» — спрашивает Чонгук с зубастой ухмылкой, после чего уверенно, решительно и непреклонно кладет руки на твои бедра, поворачивая свою голову так, что теперь на твоем плече его щека вместо подбородка. Ты чувствуешь его дыхание на своей шее, мурашки покалывают кожу, а его прикосновения обжигают даже сквозь одежду. «Нет, — говоришь ты, чувствуя себя маленькой. — Не сегодня. Кристаллы нужны не для того, Гукки, — ты бездумно мешаешь деревянной ложкой варево и продолжаешь: — К тому же проклятия требуют много магии. Обычно больше одной ведьмы. И не спрашивай Намджуна, я знаю, что он скажет тебе да, если ты попросишь». «Мне кажется, ты можешь это сделать», — бурчит он, носом прижавшись к твоей шее. «Сладкие речи не заставят меня проклясть кого-то, — говоришь ты, но твои глаза распахнуты и полны любви, и есть возможность, что ты сдалась бы после уговоров. — А у тебя есть кто-то на уме?» «Никого, — тянет он, поджатые губы немного щекочут твою шею в не-поцелуе. Почти-поцелуе. — Пока что». Ты смеешься от души и Чонгук тоже хихикает, смеется. Это восхитительный и прекрасный звук, и кактус на подоконнике хмыкает, придвигаясь ближе к нему. Ты замечаешь, что делаешь то же самое. Кухня становится теплее и свет горит чуть ярче. «Любой кристалл может проклясть, если ты бросишь его достаточно сильно», — он ухмыляется ярко и просто. Его глаза как шоколадные трюфели, над которыми он пускает слюни, когда их показывают в рекламе. В некоторые дни болит больше, чем в другие. Эта тесная связь, которая у тебя с Чонгуком, заставляет тебя чувствовать себя в безопасности. Иногда больно совсем чуть-чуть, где-то по краям, и это легко скрыть. Иногда больно слишком сильно, когда слова застревают в горле и не дают дышать, когда нет места в грудной клетке для вздоха. «Гук… дай мне немного корней алоэ вера, пожалуйста? Пожалуйста», — шепчешь ты, боясь, что скажи ты это чуть громче, другие слова сорвутся с губ. Твое сердце настолько большое в груди, что его становится всё тяжелее удерживать на месте. Руки неустанно цепляются за него, иногда сжимают его, а изредка из-за них становится тяжело дышать. Чонгук выпутывается из тебя, пока свет над головой нерешительно мерцает. Его руки не задерживаются. Кажется, что они могут задержаться. Они на секунду зависают над твоими бедрами, будто он делает это намеренно. Он мурлычет что-то вроде «хорошо, нуна», но слова теряются где-то между его языком и зубами, и лишь половина из них звучит. Ты слышишь, как открываются и закрываются шкафчики — чувствуешь, как Чонгук всё еще ощущается в воздухе, которым ты дышишь. Ты поворачиваешься, а оборотень движется в сторону множество твоих контейнеров, читая маркировки тех, которые он считает наиболее странными. Он поднимает один нежного розового цвета, жидкость потревожено пузырится. Он тут же ставит его на место, нахмурив брови. «Как ты вообще понимаешь, как всё это делать?» — пыхтя, заявляет он, захлопывая другой шкафчик. «Пинтерест. Юнги. Годы тренировок, наверное. Или нет. Кажется, я перестала обращать внимание после седьмого класса». Он малость посмеялся на это, так нежно. Отдал тебе контейнер с корнем, который ты просила, который в конце концов оказался в холодильнике. Тебе и правда стоит все перебрать. * * * Иногда ты ездишь на поездах. Это поезда дальнего следования, спрятанные где-то в глубинах города. С брызгами акварели и будто нарисованые карандашом от руки, они будто вышли прямиком из историй студии Гибли. Ты садишься в них, когда чувствуешь, что хочешь вырваться, убежать от преследующего тебя разбитого сердца, хочешь убраться куда подальше, но не знаешь куда. Ты сходишь на остановках, даже не зная их названия. Иногда поезд привозит тебя на фермы, где горизонт пламенеет у самой пшеницы, зажигая весь мир. Временами он привозит тебя в города, которые ты даже не знаешь — там всё уютно и каждый знает друг друга, а цветы, восседающие на подоконниках и купающиеся в солнечных лучах, нежно приветствуют тебя. Всё красиво. Успокаивающе. Тебе нравится, когда поезда проходят через туннели, темнота такая гостеприимная и утешительная, как детское чудо. Звук хода рельсовых колес порой убаюкивает тебя, создавая белый шум в ушах, и несколько пассажиров согласны с тобой, большинство из них уже спят, расслабившись на своих местах. Поезд тормозит и останавливается. Ничто не зовет тебя сойти, поэтому ты остаëшься. Люди уходят: мать, сидящая перед тобой, уговаривает свою дочь проснуться, старый мужчина, сидевший парой рядов позади, медленно встает, его глаза добрые, а лицо в морщинках от смеха. Ты сидишь, расслабившись в кресле, и солнце припекает часть твоего лица. Ты еще дремаешь, когда в поезд заходит парень и, несмотря на множество свободных мест, замечает тебя и садится рядом. Некоторое время он рассматривает твой боковой профиль, будто ожидая, что ты пожалуешься на это или уйдешь. Но ты этого не делаешь, поэтому он устраивается в своем сидении и закрывает глаза. Его кожа цвета меда и золота. Он выглядит абсолютно ужасно. Но не внешне, совсем не внешне. На нем тапочки с ужасно мило поникшими маленькими кроличьми ушками и фланелевые шорты для баскетбола — две вещи, которые совершенно не сочетаются, будто он надел их в последнюю минуту, но вместе они смотрятся на нем хорошо. Ты думаешь, что он бы выглядел хорошо даже будучи одетым в картонную коробку и мусорные мешки. Его уши светло-коричневого цвета, а на его голове пара оленьих рогов — кончик одного чуть-чуть отломан. Но его аура. Его аура просто ужасна. Печальная и невероятно темная, она нависает над ним и сворачивается во что-то безобразное. Может, этот странный парень как ты. Может, ему нравится садится на поезд в никуда ранними утрами, когда облака всё еще плывут у горизонта. Ты ловишь его взгляд на нем, на горизонте, когда поднимаешь глаза и видишь, что он смотрит не на тебя, а совсем рядом с твоей головой — на небо. Ты тоже смотришь. Тишина затягивается, и голос — низкий и тягучий, словно мед — нарушает ее. Ты замечаешь, что много сравниваешь его с медом. Его голос и кожу. Ты решаешь пока называть его медовым мальчиком. «Синее». Небо и правда ужасно синее сегодня, и лишь несколько облачков висят над головой. «Скоро пойдет дождь», — не думая, отвечаешь. «Откуда ты знаешь?» — чувствуешь в его голосе утешительный, успокаивающий тон. Он немного лепечет. Его глаза большие, открытые и честные. «Листья повернуты, птицы щебечут, сегодня временами были видны цветные полосы на небе», — тебе кажется, что он размышляет над твоими словами, впускает в свое сердце, деликатно прислушивается. «Ох, — говорит он только. И снова тишина. Длится она недолго. — Тебе тоже грустно?» Твои глаза распахнуты от удивления, и ты оглядываешься на него. Улыбка появляется на его лице в ответ на твое случайное признание, и она так очаровательна, что ты не можешь оторвать от нее глаз. Он объясняет, что за две прошедшие недели спал не дольше четырех часов. Кажется, с прошлой среды он не общался ни с кем, кто бы не был его соседом по комнате или его мамой. («А может, это был лихорадочный сон», — добавляет он. Ты смеешься). Он функционирует лишь за счет шоколада, батончиков с мюсли и витаминных мишек гамми — не кофе, нет, он не выносит кофеин — и ты смеешься до тех пор, пока он не открывает свой рюкзак и не вытаскивает, наверное, тринадцать кит-катов. Тэхён — новое слово, которое ты не знала. Вся трепетная любовь в его сердце проявляет себя и будто просачивается сквозь его кожу. Ты гадаешь сколько незнакомцев в своей жизни он очаровал. Сидя рядом, Тэхён бездумно напевает песню, скорее всего даже не замечая этого. Его голос низкого тембра и незаметно заполняет тишину. Он звучит красиво, и поездка на поезде хороша, и на секунду тебе кажется, что ты сбежала так далеко от своего разбитого сердца, что оно уже никогда не догонит. «Тебе нравится океан? — погодя спрашивает он. Поезд приближается к океану, и ты можешь увидеть линию, по которой голубое небо переходит в голубой океан. Он сам отвечает на свой вопрос, быстрее, чем успеваешь ты: — Мне очень нравится океан. Я часто приходил сюда с бабушкой и дедушкой. Мне нравилось, когда мой папа играл со мной в догонялки на песке, мама пела мне, бабушка покупала сахарную вату у проходящих торговцев, а дедушка в шутку тянул меня за рога. И русалки с красивой чешуей делали прилив мягким, пока я учился плавать и это просто. Это словно колыбель». Он видит мир так чувственно. «Однако океан точно надерет тебе зад», — бурчишь ты. Он хихикает, на самом деле хихикает, и получается какой-то «ехехе» звук. «Мило», — думает твой мозг, хотя ты даже не просишь его. «Так и будет, не правда ли? — едва выговаривает он между смехом. — Прости, я говорю очень много, да?» «Нет! — восклицаешь ты очень резко, после чего прокашливаешься, осознавая сказанное. — Нет, не много. Мне нравится, когда ты болтаешь». Его щеки прелестно краснеют. Он почему-то выглядит таким маленьким. «Ты кажешься знакомой». «Это хорошо. Тебе стоит иметь таких людей в своей жизни, или ты сойдешь с ума». Он смеется. Поезд останавливается как и всегда, но этот раз ощущается по другому. Парень встает, но сомневается и снова садится. Смотрит на тебя, будто спрашивая разрешения: — «Я увижу тебя снова?» Воздух застревает в твоем горле: — «Я не знаю». «Бабушка говорит, что люди, которым это суждено, найдут друг друга, — он выглядит уверенно. Одно его ухо дергается. — Скоро встретимся». После этого он сходит с поезда, не оборачиваясь ни на секунду, потому что хочет сохранить это мимолетное ощущение до тех пор, пока вы не увидитесь снова. Часть тебя думает, что этого не случится. А другая желает этого.