Поломанный ребёнок

      На улицах повисла ночь. Чёрное полотно застлало небо, перебиваемое лишь слепящими, серебристыми вспышками; полосами молний, прорезавших темноту подобно остроконечным стальным клинкам. За окнами разбушевалась жестокая гроза.       В небольшой, одинокой комнате, казалось, было пусто. Игрушки, журналы и даже джойстик от игровой приставки без дела валялись разбросанными по полу, будто обитавший в этой комнате ребёнок внезапно растерял к ним весь былой интерес.       Так и было.       На деле, комната не была пустой в тот момент: просто маленький, хрупкий силуэт её жильца было сложно заметить в кромешной темноте. В помещении не горело ни единого источника света, и сгорбленную фигуру у дальней части стены можно было разглядеть лишь за краткий миг, когда всё вокруг окатывало белым светом от выстрела, именуемого вспышкой молнии.       В тёмном углу мрачной, и даже пугающей, комнаты, сжавшись в комок, крепко стиснув руками колени и вжав в них подбородок, сидел маленький мальчик. Он всем телом дрожал – то ли от страха, то ли ещё от чего – и чуть покачивался взад-вперёд, иногда коротко всхлипывая. Холодные, мокрые пальцы беспомощно скользили по коже ног, заставляя её покрываться мурашками. На контрасте с этим, по лицу стекали горячие, как само адское пламя, слёзы; словно опаляя щёки настоящим огнём, словно по пути вниз прожигая в них продолговатые борозды и оставляя уродливые шрамы.       Телесных шрамов и физической боли мальчик уже не боялся. Потому что в тот момент, от ранений больше всего ныла его собственная душа.       Он давился противной, солёно-горькой жидкостью, сжимаясь в клубок всё яростнее. Он словно старался исчезнуть из этого мира. Раствориться в пустом, как и он сам, пространстве, схлопнувшись до размеров невидимой песчинки.       Казутора Ханемия. Поломанный ребёнок.       Вновь прогремел неистовый раскат грома, сопровождаемый белёсой вспышкой, но мальчик ничего не слышал и не видел. Затуманенный взгляд его широко раскрытых, немигающих глаз был слепо устремлён в пустоту, тупо пялясь вперёд. А оглушающий гром для него звучал не громче лёгкого хлопка ладонью по перьевой подушке. Потому что всем, что слышали в тот момент его уши, были лишь надрывные крики родителей, доносившиеся из соседних комнат.       – В этом доме всё должно быть так, как я скажу! Когда вы с этим мальцом уже это уясните?!       – Перестань! Ты заходишь уже слишком далеко!       Послышался высокий вскрик женщины, после чего раздался глухой удар и звон посыпавшейся на пол битой посуды.       Мальчик ещё раз нервно вздрогнул; его тело почти подскочило на месте, а слёзы полились с новой силой.       – Молчать! Кончай скулить, ты меня позоришь!       – Прекрати! Пожалуйста, остановись! Пусти, мне больно!       – Я сказал тебе закрыть свой рот!       Снова оглушительная, жестокая пощёчина, а следом и звук рухнувшего на твёрдую поверхность тела, едва не разорвавший барабанные перепонки мальчика. Больше не в силах терпеть, он простонал и накрыл уши трясущимися, ледяными ладонями. Изнутри горла вместе со слезами подступала тошнота.       Из-за чего они опять поссорились? Казалось, ответа на этот вопрос в этом доме уже давно никто не знал – даже сам отец, каждый божий день закатывавший скандалы по поводу и без.       Снова ужин получился невкусный? Или квартира недостаточно чисто вымыта? А может, всё дело в том, что сын снова ввязался в бессмысленную драку и заявился домой весь побитый?       Точно… Наверняка, из-за него.       Наверняка, это он во всём виноват.       Судорожно сглотнув, Казутора опасливо кинул взгляд опухших глаз в сторону виднеющейся под закрытой дверью его комнаты желтоватой, яркой полоски света.       Сейчас снова всё повторится. Отец снова абсолютно бестактно вломится в дверь и начнёт громко отчитывать, капая на мозги. Будто пытаясь подчинить себе каждый шаг своего сына, желая посадить его на короткий поводок. Будто наказывая его лишь за само существование. А следом, когда моральная пытка закончится, снова заявится мать, будто стараясь утешить и слёзно прося ей довериться. Но это всё лишь иллюзия. Стараясь выглядеть добренькой, на деле, она лишь запускает вновь бесконечный круговорот ада и мозгового насилия, заставляя всё повториться.       Сплошные попытки контроля. Сплошное лицемерие.       Отец, который не считается с чужим мнением и устраивает тиранию над собственной семьёй. И мать, которая может лишь плакать и извиняться, но на деле старается склонить сына на свою сторону, втайне надеясь, что он однажды за неё вступится.       «Ты на стороне отца…? Или на моей? Тебе нужно выбрать лишь одну», – раз за разом жалобно повторяла мать, обхватывая сына за плечи.       Казутора уже был сыт этим по горло.       «Пошли к чёрту. Даже под пытками я бы не выбрал ни одного из вас».       Тяжёлые, грохочущие шаги уже грозно топотали по коридору в направлении комнаты мальчика.       Он истерично замотал головой в стороны, словно пытаясь отмахнуться от этих звуков, и стал неразборчиво бормотать себе под нос.       «Оставьте меня в покое… Не хочу вас видеть, не хочу слышать… Не заходите сюда… Я не виноват, что родился в такой конченой семье, а не в нормальной, человеческой… Я не виноват!» – его разум раздирали болезненные мысли.       – Не хочу…! Пожалуйста… Я… не хочу! – его губы продолжали монотонно шептать.       Шаги неумолимо становились всё отчётливее. Уже совсем близко.       – Лишь благодаря мне вы можете жить в достатке и ни в чём себе не отказывать, и что я получаю взамен?! Несносный мальчишка совсем не думает о моей репутации! Как мне людям в глаза смотреть, зная, что у меня растёт уличный хулиган?! – слова отца ревели громче любого раската грома.       Они казались бессмысленными.       – Он же ещё ребёнок! – отдалённые слова матери были еле слышны.       Но они тоже казались бессмысленными.       – Не мели чепуху. Ему давно пора повзрослеть!       Крик растворился во мгле.       «Уходите…! Не приближайтесь ко мне…! Прочь…»       – Ненавижу…! Ненавижу… – уже тише бормотал мальчик, повторяя одно слово снова и снова, словно пытаясь наколдовать какое-нибудь заклинание, которое унесёт его в иное место. Подальше от этого проклятого дома.       «Кто-нибудь, заберите меня отсюда…! Куда угодно, где дети бывают счастливы…»       В холодном, тёмном углу комнаты снова содрогнулся маленький Казутора Ханемия – мальчик, не знающий, что такое тепло родной семьи. Поломанный ребёнок, скрючившийся на полу в неуклюжей позе, как никому не нужная, неисправная марионетка, из которой разом вынули все нити, когда-то державшие её на ногах.       Дверь с опасным треском распахнулась, ослепив глаза мальчика режущим светом прежде, чем с его обессилевших губ успело слететь последнее, самое тихое из всех, произнесённых им ранее, слово:       – Умрите…