Поломанный ребёнок

      На улицах повисла ночь. Яркие огни засыпающего Токио заполонили собою всё в поле зрения. Прерывистые, тонкие облака скрывали собою бледный свет луны.       С неогороженной крыши небоскрёба на город открывался почти что неземной вид. Вид таинственной неопределённости и некой угрозы, норовивший утянуть за собой и проглотить целиком.       На самой вершине здания находился Казутора Ханемия, поставив одну ногу на самый край и безразлично глядя вниз. Напряжённое ночное безмолвие прерывалось лишь звенящей ему на ухо, как крошечный колокольчик, серёжкой, которую слабо колыхал гудящий ветер. Парень смотрел навстречу манящей опасности, находясь на высоте более сотни метров над землёй. Он протянул вперёд руку и развёл в стороны пальцы, втайне почти желая спрыгнуть вниз сию же секунду. Он гадал, каково это – оказаться в полёте и мчаться навстречу абсолютной пустоте? Почувствует ли он тогда, наконец, эту свободу, которой так страстно желал всю жизнь? Он размышлял, решится ли когда-нибудь попытаться распробовать эту призрачную «свободу» на вкус?       Казутора мог подолгу неподвижно сидеть на узких перилах, едва отделявших поверхность крыши от пропасти внизу, или не спеша прохаживаться по ним туда-обратно, совершенно не ощущая при этом страха. А чего ему, собственно, было бояться?       Не страшатся смерти те, кого ничто не держит в мире, и те, кому нечего лишаться. А ему терять уже давно было нечего.       Вернее, так ему самому казалось. Большую часть времени.       Было ли Казуторе ради чего жить?       Он для себя решил, что все, кто когда-либо был для него важен, его предали. Значит, оставалось жить лишь ради мести? Но не было ли это слишком глупо? Стоила ли вообще такая вещь как «месть» того, чтобы ради неё так выкладываться?       А может, его существование всё же не ограничивалось только погоней за местью? Может, оно и не ограничивалось той затаённой злобой, из которой парень будто бы целиком состоял, и которая непрерывно обливала его ожесточившееся сердце кровью, словно чёрной смолой. Порой, в голове Казуторы на краткий миг всплывали воспоминания: о той теплоте, которую ему однажды бескорыстно даровали в «Свастонах», и которую он впоследствии сам же и разрушил по собственной глупости.       И это тепло из далёких воспоминаний каждый раз причиняло парню не что иное, как боль. Лютую, грызущую боль, от которой хотелось пожалеть о своём рождении на свет; как будто в его вены со страшной силой вонзали лезвия.       Больно было нестерпимо. Потому что он считал, что всё хорошее уже в прошлом. Потому что знал, что так, как прежде, уже никогда больше не будет.       И что самое худшее: всему виной был лишь он сам. Только он, и никто другой.       Казутора судорожно приоткрыл рот, глотнув прохладный ночной воздух, но так и не выдавил из себя ни слова.       «Тора!» – из отдалённого уголка памяти донёсся звонкий возглас, ударивший по сознанию, словно железной кувалдой. Кажется, это был голос Майки: тогда ещё маленького, и куда более беззаботного. Вслед за возгласом раздался весёлый смех остальных членов банды, прорезавший тишину.       Казутора резко отшатнулся назад и схватился обеими руками за голову, как будто стенки его черепа изнутри прожгла сильная боль. Он неразборчиво прокряхтел, чуть не закашлявшись от мучительных ощущений.       «Тора!»       Парень беспомощно отодвинул ворот своего свитера и прикоснулся к правой части своей шеи, прошёлся заледеневшими пальцами по таким знакомым линиям крупной татуировки тигра. Жуть как хотелось вцепиться в неё ногтями и содрать вместе с кожей.       Уже не в силах себя контролировать, он продолжил пятиться назад, а затем вдруг развёл руки в стороны и, запрокинув назад голову, что есть мочи закричал. От такого мощного крика, пронёсшего по округе эхо, сама душа могла бы на пару мгновений покинуть тело. Вот только, Казуторе уже давно казалось, что души в его теле теперь вовсе и нет.       Он согнулся пополам, почти надорвав свои напряжённые связки, и затем вновь начал медленно распрямляться. На глазах предательски выступили слёзы.       Слёзы не от грусти и тоски, а от обиды. От злости на себя. От ненависти.       Из-за того, что по-прежнему оставался слабым. Из-за того, что до сих пор поддавался призракам прошлого.       Парень набрал в лёгкие побольше воздуха и вновь дал волю своему рвущемуся наружу воплю.       Он кричал, и кричал, и кричал. Пусть хоть голосовые связки порвутся. Пусть хоть всё нутро наружу вывалится.       Ему было всё равно.       Всё равно, никто не услышит. Всё равно, никто не придёт.       Всё равно, никто не поймёт. Всё равно, никто не спасёт.       Надломив голос и сорвавшись на хрип, Казутора всё же зашёлся в кашле. Сделав ещё пару шагов назад, он, обессилев, опустился на корточки и обхватил себя руками. Его всего трясло; колотило, будто в конвульсиях.       Парень чувствовал, как его рассудок висит на волоске; и как этот волосок вот-вот готов был оборваться. Он чувствовал это лучше, чем кто-либо другой.       Сейчас с ним рядом не было никого, кто мог бы поддержать. Кто помог бы заново слепить его, разваливающегося на части.       К «Свастонам» он больше не имел никакого отношения. Вся теплота ушедшей дружбы теперь и вовсе казалась лишь несбывшимся сном.       А нынешняя «Вальгалла» никогда не сможет заменить того, что уже прошло. Ни за что не заменит.       Теперь Казутора остался совершенно один, наедине со своим безумием.       Неуправляемый и опасный. Как зверь, которого не удержит ни одна цепь.       Одинокий и раненый. Как сломанная кукла, из которой вырвали необходимые ей нити.       Жужжащий, электронный звук на мгновенье вынудил Казутору перестать истязать себя. Это завибрировал телефон в его кармане.       Всполошившись, он резко повернул голову на звук и замер с вытаращенными, ошалевшими глазами – прямо как одичавшее животное, которого спугнули охотники. Он посидел неподвижно пару секунд, пытаясь восстановить дыхание и прийти в сознание, а затем потянулся и непослушной рукой вызволил телефон из ткани брюк.       Включив экран, парень увидел короткое сообщение:       «Завтра утром. До занятий приходи на автомобильную свалку».       Это было от Майки.       Ничего не понимая, Казутора вновь перечитал строчки немигающим взглядом.       Оставались считанные дни до решающей битвы в «Кровавый Хэллоуин» на той самой свалке. Так зачем Майки понадобилось встречаться там с ним один на один?       Дрожащими пальцами, Казутора тут же напечатал:       «Зачем?»       И, спустя пару секунд, в ответ получил лишь одно слово:       «Поговорим».       Вздохнув, парень отключил телефон и поднял глаза к небу. Бледный свет луны по-прежнему скрывали прерывистые, тонкие облака.

***

      Ранним утром, когда солнце стояло высоко, освещая собою искорёженные, проржавевшие трупы забытых автомобилей, придавая тем смутные отголоски былого сияния, Казутора показался на свалке.       Ещё издалека, впереди он заметил фигуру бывшего лидера: такую же гордую и неприступную, как и всегда.       Остановившись примерно в десяти шагах от Майки, Казутора выпрямился и поднял голову. Он был напряжён; казалось, одно неверное слово, или даже движение, и он слепо бросится в атаку, не раздумывая.       – Майки… К чему этот фарс? Хочешь испортить мне предвкушение битвы, которой я так долго ждал? – осторожно начал Казутора, лицом и голосом стараясь сохранять спокойствие. – «Вальгалла» растопчет «Свастонов» – и точка. Неужели ты собрался меня отговаривать? Или что, – может, струсил? – парень издал смешок и оскалился, на мгновенье продемонстрировав жутковатую ухмылку.       Однако, в ответ на провокацию Майки даже бровью не повёл.       – Никому из нас эта битва не нужна. Ничего хорошего она не принесёт. Даже ты должен это понимать, – голос лидера звучал твёрдо и даже грозно, почти как у мудрого короля. – Мне надоели жертвы. Я… не хочу больше никого терять. Остановись, Казутора, пока не поздно. Ты и так поломал достаточно жизней. Не разрушай ещё больше.       – Это я… разрушаю…? – Казутора нервно усмехнулся. – Нет, это ты… Ты всё разрушил. Если бы не ты… я… Да, если бы только тебя не было… Я должен убить…       – Кончай херню нести! – рявкнул Майки, прервав неразборчивый бубнёж. – Очнись уже, Казутора. Посмотри правде в глаза. Ты убил моего брата. Своими чёртовыми руками. Думаешь, я тебя за это прощу? Да нихера подобного! – тёмные глаза парня угрожающе блеснули. – Но есть одна проблема – остальные здесь ни при чём. Это только наше с тобой дело. Я не хочу из-за личных разборок устраивать массовое кровопролитие. Но… Если ты не послушаешь, то мы непременно дадим бой. И никто из «Свастонов» сдерживаться не будет.       Один раз коротко дёрнувшись от выкрика Майки, Казутора всё это время стоял замерев, с округлёнными то ли от немого ужаса, то ли от нарастающего возмущения, то ли от внутренней борьбы с самим собой, глазами. А может, он испытывал всё и сразу. Периодически приоткрывая рот, парень будто пытался что-то сказать, но никак не мог подобрать слов.       А тем временем, Майки проговорил громко и чётко следующие фразы:       – Я предупреждаю тебя в последний раз. Прекрати это. Разберёмся между собой. Тебе пора бы ответить за содеянное передо мн–       – Я не виноват! – вскричал Казутора, на миг прикрыв глаза. Его голос надорвался, а мышцы на лице забила дрожь. – Не обвиняй меня! Я никогда не хотел этого… Я… не виноват…!       Всё его тело будто налилось свинцом. Руки потяжелели, словно он до сих пор сжимал в них тот треклятый болторез.       Майки лишь молча наблюдал.       Казутора посмотрел на свои ладони.       И сжал их в кулаки.       Перед взором всё залилось багрянцем, словно свежей кровью. Его внутренняя жестокость покинула свою давно проржавевшую клетку.       – Знаешь, что…? А ты прав, – проговорил он. – Незачем столько ждать. Сделай мне одолжение, ладно? Прямо сейчас. Умри, Майки!       Выкрикнув последние слова, Казутора бросился вперёд, в прыжке настигнув оппонента и нанеся тому в лицо удар кулаком справа. Не успел парень обрадоваться тому, что ему удалось попасть по врагу с первого раза, как тут же почувствовал пронзительную боль в одной щеке, а затем мир перед его глазами перевернулся – не мешкая, Майки совершил полуоборот и с ноги ударил того в скулу. В считанные секунды, Казутора оказался на земле, прижатый всем весом оппонента.       Глаза Майки, представлявшие собой словно два чёрных, бездонных водоворота, безжалостно посмотрели на парня перед собой. Долго не раздумывая, его руки вцепились в шею Казуторы и начали того душить. На мгновенье испугавшись, он ухватился за запястья противника, попытавшись ослабить хватку. Однако… Майки не давил больше, чем нужно; он не намеревался убить. Скорее, пытался привести в чувство.       Бессильно усмехнувшись, Казутора разжал собственные пальцы и прохрипел, почти разочарованно:       – Ну, давай же… Сделай это. Сделай, и, может… хоть тогда я избавлюсь от этой ноши… – Парень издал сдавленный звук от нехватки воздуха и поперхнулся.       Майки тотчас же замер. В его похожих на саму бездну глазах промелькнули тусклые световые блики.       Он медленно убрал свои руки с шеи Казуторы, а затем схватил его за ворот куртки и резко дёрнул на себя, усаживая. На секунду встретившись с парнем взглядом, Майки не увидел перед собой ничего, кроме глаз перепуганного ребёнка, вызывающего к себе одну лишь жалость. Взгляд Казуторы впервые за долгое время полностью прояснился.       Майки положил ладонь на затылок Казуторы и рывком уткнул его в собственную грудь. Своей рукой он чуть пригладил взъерошенные двухцветные волосы.       – Какой же ты всё-таки кретин… Тора, – негромко произнёс он, не убирая руку с головы бывшего товарища.       От этих слов, Казутора снова весь сжался, будто у него кольнуло в сердце. Он сдавленно всхлипнул и, не отрывая лица от одежды Майки, бессильно вцепился пальцами в ткань.       – Нечестно… Нечестно, Майки. Ты даже от первого удара специально не уклонился, – лепетал Казутора, уже не контролируя интонацию своего голоса. – Разве ты не говорил, что я принадлежу тебе, и что всю мою боль ты тоже себе заберёшь? Тогда почему…? Почему до сих пор так больно? Почему?! Что мне теперь делать…? Почему ты не можешь просто умереть и забрать эту боль с собой? Почему ты не можешь убить меня и помочь от неё избавиться? Хватит… Мне надоело. Я больше ничего не хочу. Ненавижу… Умри…       Майки продолжал молча сидеть, выслушивая беспорядочный поток фраз парня, когда-то бывшего одним из его лучших друзей. А ныне представшего перед ним в состоянии, до которого даже самый несмышлёный и капризный ребёнок вряд ли опустится.       Казутора совершенно сорвался. Он плакал навзрыд, не видя перед собой ничего. Его горло от таких звуков, казалось, разорвётся.       Майки коротко вздохнул, а затем вдруг резко сжал в охапку пару жёстких прядей на затылке парня, больно стянув их. Он наклонился к уху Казуторы и медленно прошептал прямо в него:       – Знал бы ты, как сильно меня сейчас раздирают два противоречивых чувства. С одной стороны, мне жуть как хочется сломать тебе лицо. А с другой, я вспоминаю, как парни отговаривали меня от этого ещё после той самой ночи, и это меня останавливает. – Горячий воздух обдавал кожу уха, заставляя её краснеть, как от ожога. – Дракен, Мицуя, Па-чин, Баджи… все за тебя заступились. Уговаривали попытаться простить тебя. Понятное дело… это ведь не их близкого человека ты убил.       Казутора застыл, стараясь остановить рвущиеся всхлипы. Казалось, он даже дышать перестал.       Майки отпустил волосы парня, затем оторвал его лицо от собственной уже промокшей куртки и приподнял, крепко обхватив руками за щёки. И тогда, уже чуть громче, он ровным голосом произнёс:       – Я сто раз говорил себе, что не смогу простить тебя. Но слова товарищей для меня тоже важны. Поэтому я хочу хотя бы попытаться. Ты поможешь мне тебя простить, Казутора?       Губы парня поджались и вновь задрожали. Его глаза болезненно сощурились, и слёзы потекли из них с новой силой.