Осенью

Улица — сумеречная, синеватая, промокшая насквозь, согретая лишь редкими отблесками желтеющих фонарей. В глянцевых лужах — зыбкие отражения серых многоэтажек и пестрое конфетти осыпавшейся листвы. Мотор глухо рычит, затихая; из-под колес веером разлетаются мутные брызги. Сверкающий бок мотоцикла ловит оранжевый блик, загорается вспышкой. Полковник первая легко спрыгивает на отсыревший асфальт; заправляет за ухо выбившуюся прядь, поправляет воротник блузки, успевший слегка намокнуть от непрекращающейся занудной мороси. Майский смотрит на тонкие пальцы, теребящие белоснежную ткань; на лихорадочно блестящие глаза и обожженные румянцем щеки; на трогательную выемку между острых ключиц… Боится дышать. Какая, к черту, полковник? Галя. Практически боевой товарищ, с которым не виделись кучу лет; женщина, которой он неизменно так восхищался; давняя подруга, ставшая практически родным человеком, куда ближе, чем все эти Ани-Лены-Марины etc… И какие тут еще нужны сомнения и слова?       — Сереж! Укоризненно, предупреждающе, мягко. Она останавливает его в полушаге от неизбежного. В миллиметре от касания губ. Смотрит вопросительно, недоумевающе, строго. Прохладную синеву настороженных глаз разбавляет растерянность. Наверное, именно это срывает окончательно и бесповоротно. Он делает еще один шаг. Куда-то в самую пропасть — бездонную, небесную, синюю. Дождь учащается. Пульс тоже.

---

На ее губах соленая карамель и белое полусухое. В аромате ее духов — пряная горькая осень. В ее волосах — холодные дождливые капли и тонкий запах лавандового шампуня. И дурацкие шпильки. Майский вбирает жадно эту близость, еще до конца не веря — в возможность, в правдивость, в реальность происходящего. Но остановиться не в силах. Только не теперь. Только не в этот раз. Только не так. Пальцы дрожат — совсем как у неопытного школьника, который впервые… Так странно и смешно. Кто бы поверил, что знаменитый ловелас Майский может так теряться, путаться, задыхаться от одной мысли о близости. Он и сам-то не верит… Но ее губы — обветренные, соленые, отвечающие; ее волосы тяжелым шелком текут по спине; ее блузка спархивает куда-то на тумбочку; ее легкие тонкие руки практически обжигают невесомостью мимолетных касаний — и не поверить нельзя. Невозможно.       — Галь… Голос предательски надрывается напряженной охриплостью. Если он не скажет ей… Сейчас или никогда.       — Майский… Она тихо усмехается, осторожно касаясь пальцами его губ. Безошибочный жест. Молчаливый приказ. И проигнорировать невозможно. Как всегда. Он шумно выдыхает, касаясь губами ее ладони. Молчит. Подчиняется.

---

Утро стучится в окна золотистым прожектором. Высвечивает бесстыдно смятую постель и следы хаотической бури. Майский и хаос — это определенно синонимы. И вчерашний ночной сумбур лишнее тому подтверждение. Молчат. Долго и странно. Сергей сдается первым. Поднимает голову от ее обнаженных колен, воспросительно смотря снизу вверх. Но озвучить неизбежное не так-то просто.       — Я все испортил? — спрашивает наконец серьезно и тихо. Без своего извечного нахальства, напора, шумности, гусарской бравады. Она с чуть заметной усмешкой наклоняется вперед, качнув головой.       — Майский… Ну да. Невозможно испортить то, чего не существует. Он смотрит на нее неотрывно. Долго и в упор. Как будто хочет запомнить, закрепить вот такой ее образ — с мягкой насмешкой на искусанных губах, с полным отсутствием макияжа, с легким прищуром пронзительно-синих глаз, с непослушным темным завитком на мраморной шее… Потом стремительно поднимается, нашаривая на полу свою рубашку. Пора отрезветь. Пора проснуться. Пора сварить крепкий кофе. И продолжить игру в хороших друзей.