Ты- мой отец.

Пустота- несомненно самое страшное, что существует в этом мире. Тёмное пространство, что, кажется, сожрёт тебя и раздавит твоё тело. Не хватает воздуха, лёгкие будто пробило колом. Сердце бьётся со скоростью света. В виски ударяют молотком, слышно, как переливается кровь по венам. Глаза пытаются уловить хоть какой-то свет, но не выходит. Ничего нет. Левитируешь или стоишь? Пытаешься сделать шаг, но ноги парализовало, колкая боль проносится по ним и, смотря вниз, ожидаешь, что они будут буровато-коричневатого цвета. В чистой тишине начинают мерещиться звуки, шорохи перебивают гул притока крови к голове. Даже, закрывая глаза, не видно звёздочек и мелких кружочков, подобных пыли на свету. Падает что-то стеклянное. Раздаётся хруст, как от поломанных костей. Он отдаётся звоном и скрипом. Всё-таки пол есть. Пятки начинают упираться о что-то, появляется ощущение тяжести. Тело приобретает вес. Свет. Включается отвратительным щелчком, очень громким, что начинает слышаться звон. Вырисовываются узоры. Ноги всё не двигаются, но свет приближается. Ближе, ближе… Два силуэта. Звонкий крик, громче плача ребёнка. Рёв, не похожий ни на что. Пахнет гнилью, железом. Начинается повышенное слюноотделение, хочется сглатывать, сглатывать, сглатывать, смывая комок в горле, ядрено обжигающий глотку- желудочная кислота. Что-то давит на основание языка. Глаза прикованы к расплывающейся картинке, желание отвести взгляд или закрыть глаза не сбывается, какие-то руки обхватывают голову и держат её прямо, сдавливая скулы, пытаясь раскрошить челюсть. Очи фокусируются и наконец-то можно разглядеть картину. Неизвестная фигура стоит над женщиной, что была при последнем издыхании и издавала этот ужасающий крик. Лежа в крови, ей хватало сил прикрывать окровавленную глазницу, в которой не было глазного яблока. Он лежал где-то неподалёку, размазанный по полу упавшей тушей. «За что ты так со мной?»- знакомый голос заставил задышать чаще, надрывно, застонать от непонятной душевной боли. Холодный пот окатил всё тело, а в лицо ударил жар. Хочется закричать, рот открывается через силу, на мгновение освобождаясь от оков, но звука так и нет, даже хрипения. Ещё одна попытка, но ничего не выходит. Внимание невольно переходит к стоящему человеку. Маленькая, хрупкая фигура, держащая в руке осколок стекла. С него стекала красная жидкость, падая на пол с глухим и тихим стуком. Чередуясь с ним, раздавались щелчки и скрежет зубов. Лицо разглядеть невозможно- волосы скрывают его. Глядеть за страданиями женщины пришлось долго, пока её губы не приоткрылись окончательно и не расслабились, а лицо не перестало выражать эмоции. В голове то и дело проносится слово: «Бежать». Надо бежать, бежать куда подальше, лишь бы не видеть это. Но к щиколоткам будто бы цепью были прикреплены тяжеленные гири. Сдвинуться ни на миллиметр невозможно. И снова хруст, как лопание между позвонками воздушных «подушек». Резкий. Подняв голову с бездыханного тела на силуэт над ним, можно было разглядеть очертание рожи. Рожи, не похожую ни на что. Сильно впалые глаза с черным белком и радужкой, но с белыми, светящимися, словно фары автомобиля, зрачками; выразительные скулы; неестественно вытянутое лицо; ехидная и натянутая от уха до уха улыбка. От одного только взгляда на это существо кровь застыла в жилах. Бледная, как у вампира, кожа, залитая кровью. Лишь волосы были чистейшими во внешности, блондинистыми, длинными... Существо смотрело в душу, залезая в мысли. Оно чувствовало страх и, словно собака, была готова наброситься чуть что. Но, кажется, также само говорить не могло, иначе как молчало лишь, скрипя зубами, щелкая челюстью. Громкий хлопок. И больше ничего. *** Глоток воздуха, как после удушения, издала Ева, переместившись рывком с горизонтального положения в вертикальное. Она схватилась за горло, сердце выпрыгивало из груди, а глаза выпучились, словно вот-вот выпадут из орбит. По голове будто молотом ударили, а тело невидимые садисты обкалывали миллионами иголок, вбивали их всё глубже, после вынимая. Так больно… Ноги еще были тяжелыми, затёкшими, привыкнув во сне к ощущению скованности, они потеряли способность двигаться на ненадолго. Слёзы сами потекли рекой, стоило только моргнуть один раз. Даже во сне Ева не имеет право быть счастливой. Даже во сне она не может погрузиться в сказочный мир и отвлечься от всего происходящего в настоящем, избавиться хоть ненадолго от тревоги и страха, расслабиться и плыть по разноцветным и пушистым облакам, как сладкая вата, смотря на поле, обросшее красивыми цветами; на небо, самое яркое, которое она видела в своей жизни. Есть ли конец этому кошмару? Когда-нибудь Ева будет жить с теплотой на душе, окруженная вечной любовью? Быть свободной, не бояться ничего и не зависеть от чьего-либо мнения? Тогда, тот вечер был самым прекрасным вечером для неё, только сейчас она осознала это. Она позволила себе выглядеть так, как захотела, делать то, что захотела, заглянула страху в глаза, заговорив с мужчиной и попав в очень людное место. Тогда она почувствовала себя живой. Открылась миру, выбралась из высокого замка со злой матушкой и пошла на исследование внешнего мира. Казалось, Ева очнулась глубокой ночью, но краем заплывших глаз она замечала, как в образовавшейся из-за теплого ветерка, дующего из деревянного окошка, щели виднелось солнце, освещая паркетный пол спальни своими лучами. Не считать сколько времени прошло с момента пробуждения. Для неё время, пока она приходила в сознание, длилось мучительно долго, а от мыслей о том, чтобы побыстрее весь кошмар закончился, время тянулось будто бы еще медленнее, как назло. Даже через десяток минут Фобос не покинул её тело. Прощупав под кончиками пальцев на ногах холодную поверхность, Ева встала на ноги, что были покрыты сосудистыми звездочками, покачнулась, едва ли не упав, и прошлась по тёмной комнате, стараясь намыленными глазами разглядеть очертание двери. Нащупав ручку, она слабыми пальцами обвила ее, потянула вниз и, потерев глаза, вошла в коридор. Стало светлее. Голубенькие глазки проморгали несколько раз. Сознание повело Еву по знакомому уже коридору к ванной. Дом её подруги она знала хорошо – частенько бывала в гостях и смогла запомнить расположение всех комнат. Однако, что было в некоторых она так и не знала. Запрет на вход был в домашнюю библиотеку и кабинет отца семейства. Кажется, даже свою дочь и жену увидеть ему там не доводилось. «Секрет вселенского масштаба»- смеялись девочки каждый раз, когда ненароком упоминали эдакую запретную зону. Любопытство как-то раз одержало верх над Кристиной, и она решилась заглянуть, разузнать что за тайны хранит отец, да после того, как увидела замок, больше не пыталась заходить. Вопрос оставался открытым, но на него, казалось, ответа девочки так и не найдут. А буйное воображение представляло образы, но не хотелось никому из них обеих, чтобы их мысли оказались правдой, ведь всё, о чём думали они, было жутким. Не зря же отец так заботится о том, чтобы в его «логово» никто не вошёл. Щелчок. Прямо такой, как в кошмаре, но не настолько громкий, оглушающий. Всё те же костлявые пальцы повернули ручку с синей полосочкой и в раковину полилась вода. И без того холодные руки подверглись ещё большим пыткам, пока Ева промывала лицо от слёз и пыталась освежиться. В зеркало смотреть на себя было мерзко, будто бы она видела того самого чудовища из сна в себе. Губы рисовались с искривлённой ухмылкой, воображение дорисовывало концы до ушей, а тень подыгрывала- падала на лицо мученицы так, что большая часть лица была в ней. Лишь волосы подсвечивались светом от лампы, что светила на потолке прямо позади Евы. Вернув ручку в прежнее положение, она потянула другую. Такую же, только вместо синей полоски была красная. Вывернув её на полную, руки погрузились в почти что кипяток, стали гореть, обжигаться. Будто свежие глубокие раны заливали перекисью водорода, а руки становились бордовыми, словно от крови, исходящая от этих ран. Пламя было успокаивающим, хоть и болезненным. Позволило прийти в чувства даже больше, чем холодная вода. —Да, — знакомый голос, взрослый, послышался наконец, когда шум воды прекратился, — всё будет хорошо… Папа разберётся… Выгнув бровь, Ева неспешно вышла из ванной, погасив за собой свет, и стала спускаться по узкой лестнице чуть ли не на цыпочках, держась за тонкие перила. —Она её в могилу уложит…— более юный, тонкий голосочек ответил. Шажок. —Не лезь в дела взрослых. Второй, третий, четвертый шажок. Ступенька скрипнула и разговор прекратился. Слышно было лишь завершительное: —Папа разберётся. Пятка едва ли не пропустила край лакированной доски. Ева спустилась на первый этаж и сразу же пошла в гостиную, откуда доносились любимые ею голоса. Женщина выразила удивление на лице, приподняла брови, когда как ее дочь с расстроенным видом таращилась на мать. Взгляд всего лишь на секунду упал на только что пробудившуюся подругу, как тут же приковался к женщине. Сверля взглядом её щеку, думая, что миссис Джоли прочувствует напряжение, так и стояла, остолбенев. Досада, смешанная с обидой, была в глазах Кристины. —Мы думали, что ты проснёшься ближе к вечеру, Евочка… Что ж тебе не спится?.. —стоило миссис Джоли закончить фразу, как Кристина рывком выбежала из гостиной, топот её, как у слона, особо слышен был, когда она помчалась по лестнице наверх, сверкая пятками. — Кристина! —Просто не хочу больше, —проводила взглядом девочка свою подругу, сведя брови к переносице.—Простите. —За что просишь прощения? —За то, что ссорю вас… Поддельная улыбка всплыла на лице женщины, когда она стала подходить ближе, протягивая руки вперёд, спеша заключить приёмную дочь в объятия. —Мы и не ссорились. Просто разговаривали, — Ева прижалась к пышной груди, уткнувшись в неё носом, стала вдыхать аромат, напоминающий ей тёплую осень, приближенную к лету, яркую… Горячие руки передавали свой жар к сердцу, а сердце далее распространяло его по всему телу. Хотелось, словно лёгкий снег, растаять, превратиться в лужицу, последние секунды провести в добрых человеческих руках, творящих лишь благодеяния. Руках, облитых самим Богом святой водой. —Ты голодна, дорогуша? —Совсем нет. —Как давно ты не ела? —Сегодня утром завтракала, — лишь бы не беспокоилась лишний раз добрая душа, соврала Ева, хотя руки и ноги тряслись от голода, оттого и сердце не отпускало волнение и тревожность. На лестнице страха вторым по счёту сверху стоял страх разочаровать миссис Джоли и миссис Мартинес- мать Александры. Они всегда обходились с Евой хорошо, как ни придёт, так сразу же накормят, прижмут к себе, расхвалят- то, чего Еве так не хватало. От подруг она не получала столько ласки, как от этих женщин. Приходя в их дом, хотелось улыбаться во все тридцать два даже после тяжелого дня, проведенного вместе с матушкой. Счастье Евы заключалось в пребывании рядом с ними, ради таких моментов она и жила. Цеплялась за подол их юбок, находя в этом смысл своего болезненного существования. Не было бы их, она давно бы совершила один из самых страшных грехов, отдалилась от Бога на далеко. —Хочешь помочь мне с подготовкой к ужину? —произнесла миссис Джоли глухо, говоря в волосы Евы, не отдалившись после нежного поцелуя. —Хочу, —кивнула. Так было заведено в семье Джоли- жена готовила, ухаживала за домом и ребёнком, пока отец усердно работал, приходя иногда поздно, чтобы обеспечить хорошую жизнь своим частичкам сердца. Они были готовы завести и второго ребёнка еще несколько лет назад, когда Кристине только-только исполнилось одиннадцать. Спустя огромное количество попыток мать забеременела. Они купили новый дом с отдельной комнатой на каждого ребёнка, прикупили колыбель, сделали запасы подгузников, пелёнок, отделили зону отдыха и зону для игры, развесили разноцветные плакаты с милыми зверушками из различных детских книжек, закупились игрушками, одеждой… И всё напрасно. Выкидыш, слёзы, депрессия что у матери, что у отца. Главе семейства пришлось взять отдых от работы, дабы быть рядом со своей женой и поддерживать в такое трудное время, помочь ей справиться со всеми грёзами, что скоблили её душу и разрывали тупыми лезвиями. Проходило время, приобреталась надежда. Только вот усилия были тщетны. Все вещи выставлены были на продажу в ближайшем барахолке с подписью: «Продаются детские вещи. Не были использованы.», а комната для второго так и не рождённого ребёнка стала кладовой, в которую лишний раз никто старается не заходить. Она загромождена так, что не видно ни ярких картинок на розовых обоях в цветочек, ни так и не продавшихся никому игрушек, отчаянно ждущих часа, когда маленький ангел возьмёт их в руку; в углу, над которыми раньше светило солнце, пока его не скрыли за деревянными досками с гвоздями. По рассказам Кристины, она часто заставала мать в подавленном состоянии и просыпалась от громких всхлипов в закрытой ванной. Женщина по утрам ходила с красными, опухшими глазами, только вот улыбка никогда не слезала с её лица. Погодя такую картину можно было увидеть всё реже и реже, но опустошенные глаза порою всё равно терзали сердце вновь и вновь. За столько лет тема нерождённого малыша в кругу всей семьи поднималась столько раз, что по пальцам одной руки можно сосчитать. Избегая тему, миссис Джоли думает, что сможет забыть этот ужаснейший период своей жизни. —Миссис Джоли, а что будет дальше? —нарезая репчатый лук спросила Ева, стараясь не пораниться. Ей частенько говорили о том, что она слишком несуразна для готовки. Нетрудно угадать кто- естественно, мать. Женщина лишь пожала плечами молча, поджав губы в ниточку и выразительно распахнув глаза. Это выражение лица походило больше на удивление, чем смятение. Карий глаз её дёрнулся. —Ты раньше никогда не готовила индейку? —Нет, —помотала головой в стороны девочка и вздохнула, надавив на нож сильнее, вложив остаток всех своих сил в этот толчок. —…Она вернётся за мной? —Ева, я не знаю. —в голосе читалось явное раздражение. — Как Бог решит. —тяжелый выдох. Между ними нависла угнетающая тишина, слышен был лишь бой острого и длинного ножа с розоватой тушей, которая когда-то была птицей с мягкими чёрными перьями. Скулы семьянинки были напряжены, глаза блестели больше обычного. Если Ева слышала лишь как женщина нарезала мясо, то миссис Джоли слышала свои тревожные мысли. Они затуманили разум так, что женщина выполняла движения механически и проводила по одной линии раз за разом, смотря куда-то в пустоту, видя размыто всё, что было перед ней. Даже прикованный к ее щеке пристальный взгляд не смог заставить мать подруги Евы повернуться. Хватка на ноже укрепилась, когда тела коснулись худощавые руки, сломать которых, казалось, не составило бы никакого труда. Выпученные глаза призакрылись, голова опустилась вниз. —Я вас очень люблю, миссис Джоли… Эти слова заставили тело семьянинки содрогнуться, внутри груди всё заполнилось трепетом. Уголки губ опустились, ноздри расширились, глаза наполнились мокрой грустью. —Я бы хотела, чтобы у меня была такая мама, как вы…— дополнила Ева и услышала всхлип, но не смогла поднять глаза и поглядеть, ведь ее макушка прижималась к чужому носу. Меж корней светлых волос стала пробираться единственная капля, выдавленная непроизвольно из глаз. Нож упал на деревянную доску, освободив руку для того, чтобы обвить ею хрупкое тельце. —Я очень ценю это, Евочка. —вставила миссис Джоли между всхлипами. Тихое нытьё наказало женщину болью в горле, кирпичная стена внутри тела во время этого плача трескалась и давала голосу прорваться, но скованность замалёвывала образовавшиеся дыры и не позволяла сломать свою крепость, которую долго выстраивала в одиночку из падавших с разных сторон коричневато-красных тяжёлых камней. Уилсон не знала как реагировать и что говорить, потому встала столбом лишь замкнув руки на дрожащей спине миссис Джоли. А женщине, кажется, никакие слова не нужны были. Она успокоилась сама, хоть и не скоро. Последний судорожный вздох и семьянинка отстранилась, тут же проведя концом фартука из хлопковой ткани с ламинированным покрытием по глазам. Но вместо того, чтобы впитать влагу, она лишь размазалась по векам и вискам, поделившись еще с тканью, оставив на ней капли. —Давай готовить дальше, а то не успеем к приходу мужа…—шмыгнула миссис Джоли и мягким полотенцем для рук дотёрла размазанные слёзы. —Давайте. Что дальше нужно будет сделать? —встряхнулась Ева, пытаясь собрать все мысли воедино. —Нарежь чеснок. Только аккуратно, не поранься, —застыла на мгновенье она. —Нет, я сама… Достань из холодильника сметану и соевый соус. —Хорошо.