Сломан и сломлен

      Если признаться честно, Цзян Ваньинь никогда не был силен, и он сам это прекрасно понимал, но упорно делал вид, что все шло в правильном направлении. Даже когда земля шла из-под ног, в закоулках подсознания прокрадывался Вэй Ин, который всегда делал всё в разы лучше, и неконтролируемая агрессия вела вперед. Не мог же первый сын главы ордена Цзян проиграть какому-то самозванцу, который посмел назваться ему братом? Их борьба была предрешена еще до их рождения, но только неугомонному Вэй Усяню всего было мало, и он требовал больше внимания, словно специально загоняя своего брата в тень. Иногда Цзян Чэну искренне казалось, что он тоже любим, что его видят и чувствуют, но обман вскрывался сразу же, стоило ему посмотреть в глаза отца, где не было даже места для родного сына.       Цзян Чэн любил Вэй Усяня, искренне, как любил сестру, мать и отца. Но также всей душой он ненавидел Старейшину Илин, который забрал у него всех тех, кого он хранил в сердце, включая и самого Вэй Усяня. То была зависть или праведный гнев, когда он шел на гору Луанъцзан? Даже спустя множество лет он бы не смог ответить на этот вопрос, потому что думал, что этот поход был святой миссией для всего человечества. Будто это бы вернуло ему брата…       Как бы он не пытался себя оправдать, мысли снова и снова скатывались в пучину безысходности, и он раз за разом возвращался в моменты, когда мог что-то изменить. Перестал бы он ненавидеть Старейшину, если бы сестра не погибла из-за него? Перестал бы он винить Вэй Усяня, когда тот спасал Облачные глубины вместо того, чтобы помочь отцу и матери? Вряд-ли. Это копилось годами и тянулось призрачной нитью с самого детства, начиная с их первой встречи. Бедному А-сяню, который лишился родителей, необходимо было постоянное внимание, а будущему главе клана полагалось расти в строгости и уступать несчастным. Но когда сам Цзян Чэн остался без семьи, разве ему не нужно было внимание? И где был тогда Вэй Усянь? А где он сейчас?       Цзян Чэн всегда был импульсивен и порой перегибал палку, срываясь без повода, но в данной ситуации он понял одно — здесь он точно не перегибал. Его драгоценный брат сам не хотел ничего исправлять, не хотел заботиться, не хотел относиться с почтением, хотя всё детство только и говорил о том, как они дружны, и какими славными союзниками станут в будущем. Как же они ошибались, раз верили в такую приторную сладость…       Лань Сичэнь, пусть и не желая того, покончил со своим названным братом, так что же мешает Вэй Ину сделать то же самое? На языке загорчила кровь, словно его сердце только что пронзил родной меч, а чуть-чуть печальные глаза напротив как всегда насмехались. Но это было лишь игрой воображения, пока опустошенный мужчина сидел на пристани, разглядывая собственное отражение в воде, кривое из-за ряби. Капли падали в воду с глухим и отрывистым звуком, но то был не дождь. Цзян Чэн не мог унять дрожь в плечах и постоянно утирал влажные щеки рукавом, но те вновь и вновь промокали от слез. Если бы кто-то его увидел сейчас, то все бы подумали, что он жалел Вэй Ина, который пожертвовал жизнью ради любимого брата, вырвал из груди золотое ядро. Но Цзян Чэн жалел не его, а себя. Все эти годы он терпел эту занозу, не в силах вытащить ее из пальца, и теперь, когда он почти от нее избавился, она с новой силой вонзилась назад, застряв в гнойной ране.       Братья отдалились слишком давно, чтобы считать дни, но теперь это расстояние ощущалось физически. Чем дальше уплывала лодка, тем тише становилась вода у пристани, и тем безутешнее был глава ордена Юньмэн Цзян. Еще не успела потухнуть палочка благовоний, как ненависть сменилась на растерянность и необычайную тоску. Он всегда закрывался в себе и никогда бы не признал, что всё это время ждал возвращения родного человека, молился за его благополучие, а выстраивал забор лишь для того, чтобы никто не посчитал его слабым, не смог сломить. Но трусость, которую он проявил, и есть самая большая слабость в его жизни. И сейчас, когда единственный любимый и живой человек уплывал с каждой секундой всё дальше, он только и мог, что сидеть и глотать слезы обиды за ошибки прошлого, злясь на себя, на брата, на отца.       — Я потерял всех, — с досадой выдавил мужчина, когда от слёз почти ничего не осталось, и его выдавали лишь алые глаза и одинокая мокрая дорожка на щеке. Длинные ресницы слиплись от влаги, а голова начала безостановочно гудеть, как будто резкая мелодия Чэньцина застряла где-то на уровне подсознания. Он опрокинул голову на колени, словно кланялся душам погибших родных, словно пытался вымолить прощение перед ними или перед самим собой.       — Пока ещё не всех, но ты к этому стремишься, — лёгкий смешок раздался после столь грубой и наглой фразы, и это было так свойственно подобному человеку. Цзян Чэн резко обернулся, и прядь прилипла к влажному лбу, портя вечно собранный и суровый вид главы ордена. Позади него стоял тот самый лучший и самый ужасный человек всех кланов заклинателей, которого можно боготворить и проклинать, ставить памятники и вычёркивать его имя из всех источников, где он фигурировал. Мокрые ресницы задрожали, а в уголках глаз заблестели капельки слёз, отражая жёлтое свечение пристани, где повсюду горели маленькие огоньки ламп. Это всегда вызывало всполохи пожара в памяти, когда искры вместо звёзд тянулись к ночной глади неба. Поэтому он редко выходил ночью к реке, боясь столкнуться с призраками прошлого, которые оказались куда ближе, чем он думал.       — Неужели остались на свете люди, которые любят меня? — с наигранным удивлением спросил Цзян Чэн и медленно поднялся на ноги, пока его челюсть до боли в висках сжималась, а брови образовывали тёмную гневную складку. — Неужели кто-то из них ещё жив?       Эта фраза была брошена тихо, еле слышно, но Вэй Усянь замер, и было видно, что его глаза заблестели явно не от радости. Он втянул в себя воздух, а пряди волос подпрыгнули от лёгкой дрожи в теле. Давно хотелось высказать брату всё, показать свою боль, свою тоску, свою преданность, иначе бы нынешний глава ордена Цзян ничего бы не понял. Но Вэй Ин лишь покачал головой и спрятал взгляд за растрёпанной чёлкой, так как это было бы оскорблением ушедших душ. Не бранился он ещё по поводу своей любви, не доказывал брату в отчаянии то, что он всех помнит, да и не доказал бы никогда. Он и о золотом ядре не хотел сообщать, но жалостливый Вэнь Нин подпортил его планы.       — Ты ведь у нас понимаешь девиз ордена Цзян, да? — процедил мужчина в фиолетовых одеждах, делая тяжёлые шаги навстречу, под которыми со скрипом прогибались доски. — Ты герой, и остаёшься героем до конца, но к чему привели твои жертвы? Ты не сможешь помочь всем, так помоги сначала себе.       Усянь не двинулся с места. Уже давно позади те опрометчивые поступки и резкие слова, драки и обычные стычки — теперь он снова жив, а это значило лишь то, что началась новая глава, и нельзя было начинать конфликт. Только не с единственным родным человеком. Он знал, что придётся отпустить Вэнь Нина, и тогда окончательно никого не останется, да и вряд ли кто-то подойдёт на расстояние ближе вытянутой руки. Старейшину Илин ещё никто не прощал, да и не простит никогда.       Занесённый для удара кулак просвистел у самого уха. А Вэй Ин знал, что брат никогда не промахивался в таких пустяковых ударах. Он неуверенно поднял взгляд, чтобы окунуться в бушующую ледяную красоту светлых глаз, которой он без стыда наслаждался с детства. Тогда это было восхищение и любовь к названному брату, такая же любовь, какая была к сестре. Но незаметно это чувство заиграло необычными всполохами, заставляя Вэй Усяня сминать ночью простыни и бормотать в бреду любимое «А-Чэн», которое за столько лет уже записалось на обратной стороне всех мыслей.       — Когда ты будешь моим братом? Когда ты перестанешь бегать за чужими людьми в попытках помочь? Отец был прав, ты молодец, ты честный и отважный, но нашему клану тоже нужна помощь, и мне тоже нужна помощь, — почти в истерике кричал Цзян Чэн, но от последних слов лишь сильнее начал злиться, правда уже на самого себя за сказанные не к месту слова. Он признался в своей слабости, в которой не смел признаться никогда, и силуэт в черном ханьфу застыл напротив размытым силуэтом, а из глаз снова хлынули слёзы. Цзян Чэн всегда был слаб, и наконец он посмел признаться в этом самому себе. Но Вэй Ин видел огромную силу в этом, ведь сам бы он не смог так открыто заявить о своей тоске, и для этого нужна куда бо́льшая сила, чем поднимать мёртвых из-под земли.       Ваньинь упал бы на колени, разрыдался бы, вымещая обиду, таившуюся в нём уже десятки лет, но вместо этого сократил оставшееся расстояние между ним и братом, принимая того в крепкие объятия. Вэй Усянь чуть не задохнулся от резких движений и от нахлынувших чувств, но вовремя впустил в лёгкие воздух, пропахший лотосом и влажным деревом. Руки в чёрных рукавах неловко опустились на широкую спину, которая подрагивала от сдерживаемых эмоций.       — Я рядом, — только и смог произнести бывший отступник, давая понять, что он никуда не собирался уходить, и мог наконец остаться в своём родном ордене, а главное — со своим родным человеком, которому тоже нужна поддержка. Вэй Усянь всегда старался не опекать брата, быть с ним менее надоедливым, и при этом общаться как с равным, чтобы он понял, что ни в чём не хуже, а в чём-то даже лучше. Чтобы Цзян Чэн увидел в нём не соперника, а прежде всего друга, и если пожелает, и брата. Но этого не случилось, ведь Вэй Ин покинул орден по своей глупости, желая помочь каждой бедной душе, и в итоге видя, как пеплом разлетаются по округе останки тех, кого он пытался спасти. Хотелось сказать больше, хотелось оправдаться, признаться, пообещать, но он ведь и так слишком многое наобещал своему шиди, поэтому в тот момент любые слова были бы излишни.       — На этот раз Гусу Лань обойдётся без твоей помощи? — насмешливо спросил Ваньинь, хотя в его голосе острыми шипами царапался холод. Он отстранился и даже растянул уголки губ в кривом оскале, слабо похожем на улыбку. Вэй Усянь ответил таким же траурным взглядом, будто они не воссоединились только что, а похоронили всех самых близких. Хотя в каком-то роде так и было. Одно лишь присутствие брата рядом вызывало в головах обоих образы погибших, и в горле вставал тугой ком, но слёз не было на их упрямых и гордых лицах.       — Гэгэ, ещё хоть одно подобное слово, и я уйду, — поддразнил его Вэй Усянь, и так хотелось сказать тысячу оскорблений на это высказывание, но Цзян Чэн только гулко сглотнул, пока в его голове эхом отражалось непонятное и почему-то очень тёплое «гэгэ». Он разлепил объятия, смущаясь собственного быстрого сердцебиения, боясь, что брат это заметит, и отвернулся по направлению к вратам собственного клана. Брови сами по себе обрели грозное положение, а щеки разъедало от смущения, но Цзян Чэн упорно сделал вид, что ослышался, чтобы ничего не усложнять, и сделал шаг по направлению от шисюна. Несколько минут назад он так яро желал вернуть Вэй Усяня, а после столь дерзкого обращения хотелось лишь отправить его куда подальше.       — Да куда ты как всегда уходишь? — послышался позади раздражённый, но задорный голос Вэй Ина. Такого же Вэй Ина, который был ещё тогда, который не успел пережить столько боли, который не умирал от руки собственного брата (как всем казалось тогда), который был беззаботен и счастлив, а их дом был самым безопасным и светлым местом для них.       Крепкая рука, которая прежде только нежно перебирала ноты на флейте, сейчас очень требовательно, но с неким трепетом ухватилась за пальцы Цзян Чэна. Прощальный подарок матери приятным холодом оттенял горячие прикосновения брата, и от этого по спине вверх побежали редкими табунами мурашки. Это не ушло от хитрого и внимательного взгляда больших, словно бы невинных глаз, которые когда-то принадлежали человеку по имени Мо Сюаньюй, и от этого становилось только горьче. Хотелось навсегда стереть образ этого дряного мальчишки и вернуть прежнего брата, вернуть его к жизни в том самом теле, в крепком и натренированном боями, совместными тренировками, с уже знакомыми шрамами. Но того тела больше не существовало, оно уже давно похоронено в памяти Цзян Чэна под слоями чужого праха.       Вэй Усянь как-то по-особенному тепло взглянул в светлые глаза брата, когда смог повернуть того к себе лицом. От этих странных действий по коже вновь и вновь пробегались тысячи иголок, и Цзян Чэн готов был как можно скорее убежать, но вместо этого прижал брата бёдрами к деревянной перекладине на пристани, а широкой ладонью придержал за поясницу. Вей Ин всё ещё не отпустил чужую мозолистую руку, и уже жалел об этом, хоть ему больше всего на свете хотелось получить то, к чему всё медленно шло. Но его шиди может неправильно отреагировать на собственные чувства и действия, даже если сам прильнёт первым, поэтому в разум уже закрались сомнения, и он аккуратно попытался вывернуться. Но тело Ваньиня было куда сильнее, чем перерождённый в теле Мо Сюаньюя, поэтому, пока сам не успел передумать, глава пристани Лотоса до опасного близко подошёл, заглядывая в манящие глаза.       Держаться уже не мог никто, и оба в непонятном порыве прикрыли дрожащие веки, но первым подался вперёд Цзян Чэн, грубо сминая сухими губами пластичные и изящные губы напротив. Вэй Усянь с запозданием начал отвечать, не веря своему счастью, да и желая на самом деле, умереть ещё раз, чтобы не разбираться с последствиями этого поцелуя. Кольцо сверкнуло на длинном пальце, когда ладонь плавно поднялась по гладкой щеке к волосам, и выше, цепляя алую ленту. Губы переплетались с жаром, боясь хоть на секунду разомкнуться, ведь если это случится, они снова потеряются в опасном огромном мире и никогда не встретятся вновь. Вэй Ин понял, что дороги назад уже никогда не будет, поэтому медленно, невесомо провёл кончиком языка по потрескавшимся губам главы клана, смягчая их хотя бы на время поцелуя. Цзян Чэн воспринял это как вызов и незамедлительно коснулся языком ровного ряда зубов, а после настырно завладел чужим ртом. Их дыхания сцепились, а губы и языки вытворяли лишь им одним понятные движения. Зубы стукались в особо страстных порывах, а руки начали блуждать по крепким телам, словно бы изучая каждую мелочь, пытаясь запомнить все складки одежды и изгибы мышц.       Первым отстранился Цзян Чэн с красными ушами и вечно недовольным выражением лица. Он оглядел брата и тут же поджал губы, а складка меж бровей вдруг разгладилась, придавая резким чертам более жалостливый вид. Показалось, что сверху гаркнула ворона, и это вернуло мужчин мыслями обратно в Юньмэн, где они и находились. Лицо Цзян Чэна снова обрело суровый оттенок, и он поспешным шагом удалился, зачем-то сжимая в шершавой ладони свой меч, будто здесь кто-то мог нарушить мирную жизнь. Но этот клан достаточно перестрадал для того, чтобы судьба послала ещё больше несчастий.       Вэй Усянь лишь слабо улыбнулся и принял этот жест, как приглашение войти в то место, где раньше был его дом и его семья. А теперь они из пепла и обломков пытаются собрать то, что осталось от прошлой жизни, чтобы назвать это место их домом.