про жевательную резинку и особенности профессии

***

У Олега есть кошмары, алкоголь и покосившаяся бабушкина дача в ебенях. Есть работа в автомастерской поблизости, вишневое дерево на участке — единственное, что плодоносит в этом году. Есть задавленная, забитая любовь к другу детства, с которым он не поддерживает связь много лет. Может, этой любви и нет уже — один подгнивающий труп ее лежит на чердаке, а выкинуть жалко. Похоронить — тоже. У Олега нет ничего, а потом появляется Гладиолус. Гладиолус находится сам — он относится к тому типу людей, которых невозможно найти специально. Он падает из темноты в автомастерскую, где работает Олег, со словами: «Никакой скорой и милиции!» Больше контекста нет, но по синякам на бедрах и отсутствию штанов и белья, Олег понимает, что мальчишку долго и жестоко насиловали. Он теряется, замерев над рухнувшим без сознания незнакомцем. Нужно ли обработать раны? И чем? Не спиртом же — прямо туда? Может, позвонить в скорую? Может, Игорю? Если мальчишка — жертва обстоятельств или скрывается от продажных ментов, Игорь поможет. А если — преступник? И принципиальный Гром посадит мальчишку в тюрьму, где ему снова достанется — а он красивый, даже очень. Олег признает это сквозь волну удушливого стыда и бежит за аптечкой и сменной одеждой. Нашатырного спирта нету, поэтому Волков хлопает бесчувственное тело по лицу. Он холодный, как покойник, волосы мокрые, толстовка тоже. На лодыжках затянувшиеся шрамы. Аккуратно. Ещё аккуратнее. «Ты же был на войне, — убеждает себя Олег, прогоняя дрожь, — там творились вещи и похуже.» Но этот мальчишка так неправильно бледен. Так несправедливо измучен. Наверное, Олег остро реагирует потому, что это всё произошло в мирной жизни. Это выбивает из колеи: он собирался закрыть автосервис, сварить макароны и съесть их, заправив сайрой в томатном соусе. Он точно не планировал смывать кровь и сперму с незнакомца и заливать чужую задницу мирамистином. Не планировал — но делает. Аккуратно. Ещё аккуратнее. Завернув его в банный халат, Олег располагает парня на своей кровати — диван в прихожей старый, пружина на пружине, а доставлять ему лишний дискомфорт кажется кощунством. Потерпевший проводит без сознания всю ночь, спит весь день и только к вечеру начинает подавать признаки жизни. — Скажи хоть, как тебя зовут? — просит Олег, когда мальчишка накормлен, напоен и отдыхать уложен. — Не могу, меня ищут, — отвечает он сорванным голосом, натягивает одеяло по шею и опасливо изучает лицо Олега красноватыми глазами. — Или не ищут, но это все равно рискованно. — Придумай тогда псевдоним. Я же не могу звать тебя «эй, ты». — Не можешь, — Олег видит, как парень честно пытается улыбнуться, но не может, губы дрожат и не слушаются, и это бьёт под дых. — Тогда зови меня Гладиолусом. — Это цветок такой? — Да. Их мама любила, — тихо, по секрету сообщает Гладиолус. Олег удаляется на кухню под предлогом чая, а там стоит и тупо смотрит в стену, пока закипает вода. Вот и что дальше? Парню нужны врачи, психологи, какая-то поддержка друзей или семьи, но никак не незнакомый армеец с ПТСР. — Ты уверен, что нельзя вызвать врача? — уточняет Олег, вернувшись. — Ты так сказал, прежде чем грохнулся в обморок. — Точно нет. С тем же успехом можешь меня пристрелить. — Ладно. Сердце Олега щемит при взгляде на парня. Очень красивый и такой же несчастный. Так не должно быть. Он гораздо милее, когда улыбается — отчего-то Волков в этом уверен. На ум приходит неуместная и эгоистическая мысль — телосложением он похож на Серёжу, так сильно похож, и одно предположение, что его родной Серёженька мог быть на месте этого парня, заставляет кровь кипеть плохо скрываемой яростью. Головы бы (и пенисы тоже) поотрывать тем, кто… — Сколько лет тебе? Что вообще ты можешь о себе сказать? — Больше восемнадцати, — уклончиво отвечает Гладиолус. — Прости, но чем меньше ты знаешь, тем лучше. Но за помощь я заплачу, у меня есть свой счет, только нужно выехать в город… — Какой город, отдыхай, — отмахивается Волков. — Нужно залечь на дно — хорошо, гостей у меня тут не бывает. Вот только… — Что? — Извини за грубость, Гладиолус, но у меня по две смены в автомастерской и правда нет времени следить за тем, чтобы ты не вскрылся. Если чувствуешь, что это возможно, скажи, мы что-то с этим сделаем, но прятать ножи и всё в таком духе я не буду — мне кажется, это наоборот тебя оскорбляет. — Ты прав, — ровно отвечает Гладиолус. — Это меня бы оскорбило. Вскрываться я не собираюсь — я собираюсь мстить, но пока не знаю, как. — Тогда больше вопросов нет, — выдыхает Олег. — Отдыхай, спи побольше, хочешь — привезу из областной библиотеки книжки? Граф Монте-Кристо тоже вроде месть продумывал, почерпнешь идеи. В ответ мальчишка кривит губы в подобии улыбки, и в этот раз выходит убедительнее.

***

Они напиваются спустя неделю: физические травмы у пацана, насколько Олег может судить, прошли, голос вернулся, а в сферу эмоций Волков не лезет — у самого скелетов целый шкаф. Поговорить о произошедшем им пришлось только однажды: Гладиолус проснулся ночью от собственного крика, Олег решил принести ему чай, и не успел включить свет — руки были заняты. Гладиолус, спросонья не разобравшись, кто в его комнате, начал кричать, царапнул его по лицу и облил чаем — благо, напиток был заботливо разбавлен водой до средней температуры, чтобы сразу можно было пить. — Ты не веришь мне, — заметил расстроенный Олег. — Думаешь, я тебя обижу? Недоверие его ранило: он ни словом, ни делом не давал почвы для подобных опасений. — Он тоже обещал меня защищать, — глухо ответил Гладиолус, а потом поднял на Олега взгляд. Мальчишка смотрел щемяще-открыто, будто вот-вот заплачет, а Олег в тот момент не придумал ничего лучшего, чем: — Ну так, если бы я хотел тебе навредить, у меня была куча шансов, разве нет? Мальчишка расплакался так, как прорывает дамбу — разгон от тишины до громких судорожных рыданий за две секунды. — Он тоже не сразу… — всхлипывал Гладиолус, вцепившись в одеяло до побелевших костяшек. — Он годами меня выслеживал, делал вид, что защищает мою семью, у него тоже были шансы, а он ждал самого подходящего! Не зная, как правильно поступить, Олег выключил голову и сделал всё по мышечной памяти, как с другом детства — Серёжу тоже иногда приходилось утешать. Подсел поближе и осторожно обнял, ладонь — на макушку, другую — на лопатки. Он боялся, что Гладиолус оттолкнет, разозлится или испугается, но он как-то весь обмяк в его руках, зажмурился, уткнулся хлюпающим носом в майку на груди. Тогда Олег и услышал всю историю — через слезы и жалобный скулеж. Услышал и про аварию, и про взрыв, и про Вадика, в котором Олег с тошнотой узнал своего сослуживца. Он не то чтобы подозревал, но Вад… производил такое впечатление. Потом услышал про Бехтиева, и тоже не сильно удивился — криминальный авторитет, как-никак. Они напиваются спустя неделю: у Олега — законный выходной, у Гладиолуса — желание забыться. Бутылка беленькой на двоих улетает, будто ее и не было. На середине второй Гладиолус вскакивает со своего места и неловко забирается Олегу на колени — тот так охреневает, что не реагирует даже, когда его целуют — пылко, но ужасно неумело. Цепкие тонкие пальцы вплетаются в его волосы — это приятно, до мурашек хорошо, кожа головы у Олега всегда была чувствительной. Перед глазами встает Серёжа и его улыбка, медовый запах его волос застревает в носу, хотя они с Разумовским не виделись много лет. А тело довольное — тело давно изнывало по физическому контакту. — Ты чего творишь? — вытаращив глаза, спрашивает Олег, когда мальчишка отстраняется. — Не знаю. Нотации мне будешь читать? — щерится Гладиолус. — Про то, как себя должна вести жертва? — Не буду, конечно. — Тогда что? Парни не привлекают? — Привлекают, — отпираться смысла нет, Гладиолус наверняка бедром чувствует, насколько именно привлекают. — Тогда… тебе противно? Ну, трогать меня? — Нет, Гладиолус, ты что. Мне просто… Что ты пытаешься сделать? — А непонятно? — парень щурит винно-красные глаза. — Целую красивого мужчину, потому что могу его поцеловать. Не обольщайся — я, может, впаду в истерику, когда ты попытаешься меня раздеть, но целоваться я могу — и почему должен себе отказывать? — Справедливо. А ты, ну, в перспективе хотел бы отношений? — Нет, — Гладиолус извиняющеся чмокает его в щеку. — Я хотел бы вернуть себе свое тело. Слава Богу — мелькает в голове у Олега. Он бы не вывез эти отношения, он бы спился. Он, возможно, еще любит Серёжу, но секс по дружбе, даже если до секса еще долго не дойдет — это другое. Это он вывезет. — Ладно, но у меня встречная просьба. Ты не мучаешь себя, используя меня в качестве инструмента, хорошо? Если мы делаем что-то, это приятно для всех участников. Ты — штурман и рулевой, а не я. — А ты — матрос, драящий палубу? — усмехается Гладиолус. — Именно так. Ну так что, ты, кажется, хотел целоваться? И они целуются. Вот так просто — без намека на продолжение. Гладиолус быстро учится, входит во вкус и начинает кусаться, как озорной хорек. И Олег был прав — он действительно очень красивый, когда улыбается. Совместный быт не приходится налаживать, Гладиолус просто вливается в жизнь Олега. В нем четко проступают черты человека из высшего класса, в осанке, походке и повадках, но он не жалуется на рыбные консервы, макароны и гречку. Помогает закручивать банки, когда Олег варит вишневое варенье. В автосервисе он не помогает — боится, что кто-то из клиентов мог видеть его в новостях, но там Олег справляется и сам, а вот уборку в его старом дачном домике Гладиолус делает регулярно и охотно. А еще они целуются. Много. С одной из смен в автомастерской Олег возвращается с подарком. — Смотри, какой зверь! — он заносит домой большой черный магнитофон, ставит его на кухонный стол. Две круглые колонки — как фасеточные глаза у мухи. — Взял у сменщика послушать на недельку, и кассету взял! — А чью кассету? — Не помню, но что-то на английском. Олег вытаскивает кассету с двумя маленькими рулонами пленки. На ней скотчем приклеена бумажка с названием песни. «Modern Talking — Cherry Cherry Lady (1985).» Гладиолус забирает кассету у него из рук, улыбается. — Послушаем? Олег после смены потный и голодный, но он не может отказать, не может лишить себя шанса подольше видеть эту улыбку и светящиеся глаза. Они подключают магнитофон и вставляют кассету. С первых же нот Гладиолус прикрывает глаза от удовольствия, слушает, чуть качает головой в такт музыке. Видеть его настолько счастливого Олег не привык, а потому смотрит во все глаза, а потом осторожно касается руки. — Можно пригласить вас на танец? — Нужно, — мягко усмехается юноша и кладет руки ему на плечи, Олег пристраивает свои ему на талию, надеясь, что это не слишком нагло. Но музыка слишком быстрая, ритмичная — медленного танца не получается, они останавливаются на том, что просто держатся за руки на пионерском расстоянии и танцуют — кто как умеет. Гладиолус смотрит с поволокой, то и дело соскальзывает ладонью Олегу на плечи и грудь, трогает мышцы через майку, испачканную машинным маслом. Танцевать вот так, свободно, легко, подпевая и не зная слов — то, ради чего стоило жить и держаться, как бы тоска и беспросветица Олега не съедала за последние годы. Он танцует и чувствует жизнь всеми ее острыми краями. Чувствует Гладиолуса, смотрит на его холеное лицо, полуприкрытые винно-красные глаза, пластичное, гибкое тело под свитером — Олеговым, поэтому для него слишком свободным. Когда песня заканчивается, магнитофон щелкает, давая понять, что кнопку проигрывателя нужно нажать еще раз для продолжения. Олег, настроенный на романтический лад, ожидает от Гладиолуса любых слов и предложений, даже самых неприличных. Но Гладиолус говорит то, чего Олег никак не ожидал. — Я хочу мстить. И я придумал, как.

***

Олег встречается с Вадимом в привокзальном кафе. Люди снуют, лица сменяются, как в калейдоскопе, и двое сурового вида мужчин за дальним столиком внимания не привлекают. В голове Олега звучат слова Гладиолуса: «у Баатара он работал за Х рублей, продал его, допустим, за 2Х, значит за 4Х точно продаст и Бехтиева.» И Гладиолус прав — он предал прошлого нанимателя, предаст и этого, нужно просто предложить большую цену. Дракон заинтересованно склоняет голову, даже про обед свой забывает. — Обсудим твое щедрое предложение, — решает Дракон. — А как ты сам? Откуда мои контакты нашел? — От Игрока. Он же знает, что я не хер с горы какой-то, если работаю, то на серьезных людей. Волков мысленно усмехается, произнося это. Он работает автомехаником, но новый деловой костюм и часы придают ему совсем другой, лощеный вид. Вовремя Гладиолус снял кучу денег со своего тайного счета — теперь и аванс можно Дракону дать, и обновками покрасоваться. — Слышал, ты ранен был? — Дракон отрывается от созерцания часов Олега. — Да. В плечо и под печенью, ты же в курсе, какие у нас броники картонные. Счастье, что это рядом с госпиталем случилось, чудом откачали. — А сейчас работаешь на какого-то загадочного типа, да? — Да. Ты точно его знаешь, имя известное, но лучше пока не произносить его вслух. Он точит зуб на твоего нанимателя и готов заплатить очень большие деньги, чтобы… так скажем, остаться с ним один на один и перетереть пару вопросов. Лучше на отдаленном складе, если ты меня понимаешь. Дракон делает пару глотков горького кофе, раздумывая над предложением. — А потом я буду работать на вас, правильно? Если я солью вам своего работодателя, то работу потеряю, а на биржу как-то не хочется. — Конечно. Мы охотимся за лучшими кадрами, поэтому пришли к тебе, а не к Виктору, Павлу или Константину. Олег видит, как меняется лицо Дракона. Да, те телохранители, о которых говорил Гладиолус. — Ого, как ты глубоко под Альберта Адамыча копнул! Странно всё, как будто… Не Алтан тебя послал, случайно? — спрашивает Дракон и резко перехватывает взгляд Олега. — Я не знаю никого под этим именем, Вад, — сбитый с толку, Олег качает головой. — Чем хочешь могу поклясться. — Ну да, да, это я сглупил. Не обижайся, у самого, наверное, были бывшие, которых забыть не можешь. Олег понимающе кивает. — Конечно, базара нет. — Но у меня два условия насчет будущей работы, — Дракон поднимает указательный палец вверх. — Слушаю. — Зарплата такая, чтобы я увидел и ох*ел, типа: «это всё мне?!». И второе условие — я не убиваю детей. «Правильно, — мысленно договаривает Волков, — ты их насилуешь.» — За деньгами дело не станется, — он заставляет себя собраться, не поддаваться застилающей глаза ярости. — Я дам аванс, и ты сам увидишь, насколько хорошо платит мой наниматель. И на детей он зуб не точит — только на Бехтиева и его бизнес.

***

Олег встречает его уже на складе. Бехтиев привязан к стулу, в сознании, а трое его охранников вырублены электрошокером и свалены в кучу, уже в наручниках. Дракон без куртки, потому что на складе душно, жует зубочистку. — Принимай товар, Поварёшкин! Бехтиев угрожает и ругается, матерится, на чем свет стоит, но его вопли Олег воспринимает фоновым шумом. Он распахивает кожаный плащ — тоже новый, очень модный — и сует Дракону скрученные рулонами купюры. — Прекрасная работа, Вадь, мне до твоего уровня еще расти и расти, — Олег похлопывает его по плечу, беглым взглядом подмечает, есть ли оружие. — Правда, высший класс. Пойдем, перекурим, чего слушать эти крики. Курят они долго, болтают о чепухе. Дракон пересчитывает деньги, и с каждой купюрой его улыбка растягивается шире и шире. Звуки из склада становятся громче. Бехтиев визжит, как свинья, но слов не разобрать. Раздаются испуганные голоса охранников. — Господи, прости грехи наши, — произносит Дракон, ему жалко бывших коллег. Олег считает выстрелы. Они должны зайти после четвертого. Один. Потом новые крики: голос Бехтиева громче остальных, и Гладиолуса, если он что-то им говорит, отсюда не слышно. Второй выстрел — еще больше криков. Третий. Между третьим и четвертым проходит, наверное, минуты две. Бехтиев рыдает, потом снова срывается на угрозы и проклятия. Когда звучит четвертый выстрел, Олег кивает Дракону и они уходят с улицы обратно на склад. Гладиолус стоит к ним спиной, в длинном черном плаще, голова прикрыта капюшоном толстовки. Три трупа наемников лежат у его ног, а Бехтиев все так же сидит на стуле, только во лбу у него дыра от пули, а на штанах мокрое пятно. В сыром воздухе пустующего склада слышится запах крови и мочи. — Доброго полудня, загадочный босс. П*здец, вы тут кровавую баню устроили, — присвистывает Дракон, и в этот момент Олег срывает с его кобуры оружие и что есть силы толкает наемника в сторону. Гладиолус оборачивается. В его руках пистолет, а лицо белое, точно у призрака. — Пятый выстрел будет твой, Вад, — обещает он, улыбаясь уголком губ. На Дракона в эту секунду смотреть жалко. Всё его лицо кривится, как будто он сейчас заплачет, дыхание сбивается и вырывается из широкой груди с хрипом. Олег наводит на него пистолет, отрубает ему доступ к дверям. — Алтан, — сипло зовет мальчишку Вадим. — Алташ, господи, ты… Гладиолус-Алтан откидывает капюшон, мелкие косы, которые он заплетал всё утро, падают на плечи, словно змейки вокруг головы Медузы Горгоны. Олег вспоминает, как Серёжа рассказывал ему на уроке истории, что Медуза Горгона на самом деле была жертвой насилия, и ее проклятие было ее местью. Это кажется правильным — если Дракон сейчас окаменеет не только метафорически, но и фигурально. — Я вышибу тебе мозги, — обещает он Дракону. — Ты мерзкий предатель, мразь и подонок. Олег держит наемника на мушке, но не вмешивается. Это не его месть. — Я знаю, Алташ, — грустно соглашается Дракон. — Знаю. Я сделал тебе очень больно, и ты зол на меня, это правильно. Алтан шумно сглатывает. «Стреляй, ну же!» — хочется закричать Олегу, потому что он знает, что если дать Дракону время на разговоры, он мертвого переспорит. — Ты меня сейчас всё равно пристрелишь, но послушай. Пожалуйста, Алташ, золотце, пожалуйста, выслушай меня — считай, последнее слово. Приговоренному всегда положено последнее слово. — У тебя минута, — выплевывает Алтан. На его лице есть страх, смятение. Злость и облегчение. Но больше нет решимости. — Я всегда тебя любил, — надрывно начинает Дракон, и Олег не может с уверенностью сказать, что он неискренен. — Я думал, сначала, что это желание, плоть, но я… — Не смей, мразь, — рычит Алтан, — какая любовь? Ты изнасиловал меня и позволил другим! — Но я тебя спас, — договаривает Дракон. — Спас, потому что любил, хотя это могло стоить мне жизни. И до сих пор люблю. — Так это еще хуже! — голос у Алтана срывается, он обхватывает обеими руками пистолет до побелевших костяшек. Олег молится, чтобы Алтану хватило сил пристрелить ублюдка и не поддаваться на его сладкие речи. — Это еще хуже, Вад, как ты не понимаешь? Если бы я ничего для тебя не значил, если бы дело было только в деньгах… А ты предал всю мою семью, и при этом, как заявляешь, любил меня! Это хуже! — И мне жаль. Алтан, клянусь, это всю жизнь будет для меня худшим наказанием — знать, что я с тобой сотворил. Я раскаиваюсь, искренне. — Какую «всю жизнь»? — не выдержав, вмешивается Олег, — Стреляй и поехали, пока мусоров никто не вызвал. — Я не могу, — тихо говорит Алтан. — Он — больной извращенец, ублюдок и мразь, но мои… чувства к нему тоже больные. Олег, прости, я не могу. Я думал, что пройдет, когда я посмотрю в его глаза, но я не могу. — Я могу, — Волков щелкает затвором, но Алтан останавливает его взмахом руки. — Ты хочешь оставить его в живых? — Он не выстрелил в меня, хотя должен был. Я сделаю так же. — Но это глупо! — восклицает Олег. — Я знаю, что это твоё дело, но он потом найдет тебя — и меня заодно — и отомстит! — Нет, — встревает Дракон, — я не буду. Я не буду мстить, потому что это цикл. Я не верю в Бога, но когда-то верил. Это цикл, колесо жизни, как у древних славян. Я пощадил его, он — меня. — Алтан, — зовет Олег, — я прошу тебя, одумайся. Да это просто нечестно: он сломал тебе жизнь, а ты только лишь лишил его работы! — Здесь ты прав, — Алтан прицеливается. — Вад, разведи руки в стороны. — Алташ, что ты… — Сейчас же, или получишь пулю в лоб! Дракон поднимает руки по сторонам. Алтан стреляет в него. Выстрел отбрасывает Дракона назад. Пуля — навылет через правую ладонь. Крик Вадима, кровь вниз по пальцам, капли на полу. Ещё выстрел. Левая ладонь. Вадик прижимает покалеченные руки к себе, пятится, стискивает зубы, чтобы не заорать. Третий раз Алтан стреляет ему в колено, и Дракон падает. — Теперь мы взаимно сломали друг другу жизнь, — грустно улыбается Алтан. — Забудь о любимой работе, живи и раскаивайся, как ты и говорил. — Алташа, — Дракон скользит безумным взглядом от Алтана к Олегу, держит простреленные ладони на груди, как ребенка. — Алташ, вызови скорую, я… Мальчишка делает несколько шагов в сторону Дракона. Наклоняется, взмахнув полами плаща, касается двумя пальцами своих губ, а потом подносит руку к лицу Вадима. Медленно, торжественно, словно печатью закрепляет этот отпечаток поцелуя на губах наемника. — Прощай. И никогда не смей мне больше сниться.

***

Домой они добираются как во сне, не замечая улиц и светофоров. Как только закрывается дверь, Алтан толкает Олега к стене, трется напряженным и твердым о его бедро. Пальцы подрагивают, он пытается расстегнуть Олегу ширинку, но удается это не с первого раза. — Спальня, — отрывисто приказывает Алтан. — Сейчас же. — Ты пытаешься себя наказать. У Волкова в голове всё плывет, но он помнит, что они еще не заходили дальше поцелуев, нельзя так резко повышать градус. — Нет, я праздную, — отмахивается Алтан и скидывает плащ прямо на пороге. Заметив сомнения на лице Олега, добавляет: — Я — рулевой, помнишь? Трахни меня и хватит волноваться. В спальне Алтан сразу достает откуда-то баночку вазелина — Олег точно такую не покупал, но он рад, что она есть. Всё происходит очень быстро, Алтан дрочит ему, попутно раздевает их обоих. Тело реагирует быстро, как часы. Ведомый изящной, но очень цепкой рукой, Олег садится у изголовья, и Алтан забирается на него верхом. Быстро смазывает вход, заведя руку за спину, добавляет вазелина на член Олега — тот шипит от контраста температур горячей кожи, налившейся кровью, и холодной смазки. — Стоп, — Олег хватает его поперек спины, — если ты сейчас попробуешь насадиться без подготовки, то я уйду. Ты не будешь использовать меня как пыточное орудие, понял? Дай мне хоть на два пальца растянуть… — Нет! — Алтан вздыхает, подбирая слова, его голос чуть подрагивает от эмоций. — Если ты начнешь со мной нежничать, то я расплачусь. Если я буду плакать, ты всё остановишь и начнешь меня утешать. А я очень, очень хочу заняться с тобой сексом прямо сейчас — мне это как воздух нужно, понимаешь? Олег понимает. Видит это в винно-красных глазах напротив. Они приходят к компромиссу: Волков по-солдатски быстро растягивает его на два пальца, добавляет смазки и надеется на лучшее. Алтан принимает в себя член, сосредоточенно прикрыв глаза. Дышит рвано, жмурится от боли, но не замедляется — вот ведь упертый! Олег держит его за бедра и помогает двигаться. Страдальческое выражение с лица Алтана вскоре исчезает. Он ускоряется, пока Олег пытается не кончить раньше времени — жаркие тесные стенки обхватывают его по всей длине так бархатно, так сладко, что поджимаются пальцы на ногах. Стонет Алтан так же, как и улыбается — очень красиво. Волков, предчувствуя скорую разрядку, прижимает его ближе, подается бедрами вверх, перед зажмуренными глазами скачут яркие круги. Кончив, он думает о Серёже. О том, что хочет к нему вернуться. Хочет его вернуть. Он не сообщил Серёже, что вернулся на гражданку. Когда они расстались, Разумовский наговорил ему много чего: что он не будет вечно его ждать, что он молод и хочет жить и любить ярко и по-настоящему, а Олег — зашоренный своей гомофобией и желанием жить по правилам. Что он не будет жить с убийцей. Но Серёжу не надо искать: он — известный на всю страну художник, знаменитость с выставками в Париже и армией поклонников. Он рисует обнаженных людей, но чаще — портреты. Он чувствует человека, он выхватывает его боль и прописывает ее в глазах. Олег знает, что шанс у него есть: если даже Алтан раздумывал, можно ли простить Дракону такое, то пацифист Серёжа уж как-нибудь простит Олегу участие в Афганской войне. — Я завтра куплю билеты в Пекин, — заявляет Алтан, отдышавшись. — К сестре. Чтобы больше не искать его. Олег рад, что они попрощаются без скандалов: они были в жизнях друг друга, они оставили в них свой след.