Ты - сон, я - явь

Утром я проснулся с улыбкой на лице. Несмотря на то, что на часах было около 7 утра, я чувствовал себя невероятно бодрым; всё моё тело словно бы переполняла сказочная лёгкость, как если бы я состоял не из костей, мяса и мускулов, а из света и воздуха. Того и гляди начну питаться одним кислородом — и от ходячего овоща меня будет отличать только то, что я говорю и мыслю (следовательно, существую). Да, перспективка так себе. Я поднялся с постели и подошёл к зеркалу, стоящему около нашего с Любой шкафа. Оно возвышалось над полом на 2 метра, благодаря чему я с легкостью мог осмотреть себя с головы до ног, не пригибаясь и не строя из себя дедушку с радикулитом. Отражение в нём меня ничуть не удивило — да и было бы странно, если бы тело, в котором я живу вот уже 17 лет, являлось предметом моего постоянного изумления. Из Зазеркалья на меня глядел голубоволосый высокий парень, с острым худым лицом и растрёпанной после встречи с подушкой шевелюрой; из-за постоянных физических нагрузок, моё тело уже можно было назвать рельефным, что не могло не льстить моему самолюбию. В целом, самый обычный, среднестатистический житель Центральной России. Однако некоторые изменения, в сравнении с последними неделями, всё же имелись — глаза, до того совсем потускневшие от усталости, снова приобретали ярко-голубой оттенок; синяки под глазами уменьшились в своём размере, тон кожи выровнялся. А всего лишь нужно было пообщаться с какой-то странной девчушкой из своей головы. «Тронулся» — так бы это прокомментировал мой лучший друг и, по совместительству, форвард нашей команды Марат Рыков. И при всём желании я не смог бы с ним поспорить. Первой с земли поднялась Ада. Только сейчас я понял, что солнце уже начало садиться за горизонт, из-за чего поверхность озера окрасилась в багряно-алый; подул прохладный вечерний ветерок, заставивший листья до того безмолвных деревьев тихо шуршать, и по моей коже пробежали мурашки — то ли от приятного холодка, то ли от прекрасного вида и таких же приятных звуков. На ум неожиданно пришло сравнение из лексикона нашей бабушки — Маруси Астафьевны: «В зобу сперло». Девушка легко улыбнулась. За весь период нашего общения, я, казалось бы, даже на шаг не приблизился к ответу на вопрос «Кто же она?»; для меня её образ как будто бы был поддёрнут лёгкой дымкой какой-то мистической таинственности. Нет, не такой, какую любили напустить на себя все прочие девушки в период от 15 до 20 лет включительно: «Смотри, я такая недотрога, мисс Таинственность и Вселенная; но спроси у меня, творчество какого русского классика мне нравиться больше всего, я с превеликой гордостью отвечу «Александра Полярного», и лишь удивленно захлопаю накрашенными ресничками, когда увижу в твоих глазах неподдельное сочувствие». Конечно, я ни в коем случае не говорю, что абсолютно ВСЕ милые барышни являются таковыми. Это я просто… такой везунчик. Но! как я уже говорил — Воскресенская (так именно представилась моя новая подруга) была ярким, я бы даже сказал, ПРИМЕЧАТЕЛЬНЫМ исключением. Умная и воспитанная, в купе со своими забавными каламбурами и подколами, она представляла из себя действительно интересного собеседника. К примеру, до разговора с ней я ни разу не задумывался над вопросом:"Как спят колибри?» -… прикинь? Маленькие птички, постоянно в движении. — Да не, бред, не могут они спать в цветах. — Ну, а как им спать тогда? — Да в душе не знаю, Ад! — Так знай, кто ж против! — Та я не хочу! — Так захоти! Перья в жопу и вперёд, на встречу приключениям! — последние предложения шуточной перепалки мы с трудом сдерживали смех. От всего пережитого у меня кружилась голова, а на лице играла лёгкая полуулыбка; такое состояние у меня было лишь однажды, когда наша команда впервые прошли в Междугородную Юношескую Лигу по футболу (сокращенно МЮЛФ). В тот памятный вечер Пашка Котов и Никита Солнеченко каким-то чудом протащили несколько бутылок с дешёвым элем мимо грозного Владимира Палыча Тюленева (для нас же просто — Тюлень) — тренера команды лицея № 29 и, по совместительству, физ.рука в том же учебном заведении. Праздновали мы до 4 ночи, завершилось всё тем, чем обычно завершается не самое трезвое празднование — купание в речке прямо в одежде с криками «Мочи Архангельцев!» Да, повезло Тюленю, что он лысый — седеть у него было уже нечему. И вот теперь вся эта сказка должна была закончится. В голове стальным блеском промелькнула мысль: «Что, если я никогда больше её не увижу? Ведь скорее всего, это — просто сон, игра моей больной фантазии. Ады на самом деле нет.» Однако что-то внутри меня знало: эта встреча была далеко не последней. Я нехотя поднялся с нагретого места, постанывая и разминая затёкшее тело. За моей спиной раздался смешок: — Как старый дед. — Полегче, мне всего 17! — Да?! А выглядишь на 71… Я невольно поперхнулся воздухом, застыв в позе «Да здравствует Солнце» (ноги на ширине плеч, руки выпрямлены, ладони разведены». Воскресенская, стоящая у меня за спиной, уже откровенно ржала. «Юмористка, блин…». — Вредная поганка. — Я такая, я жду трамвая. Закончив разминку, я развернулся. Наши взгляды встретились: её сказочные глаза переливались, словно океан; даже на расстоянии пяти метров я ощущал тепло, что она излучает. Взгляд был добрым, но словно предостерегающий. Я хотел подойти к ней, обнять, пожать руку; но словно бы натыкался на стенку из невидимого стекла — тонкую, но прочную. Внезапно мир вокруг нас начал растворяться в темноте. Перестали шуметь берёзы; солнце, блеснув последними лучами на озерной глади, скрылось за горизонтом. Последнее, что я услышал, было некое домашнее задание: — Если узнаешь, как спят колибри, расскажешь потом? Кивок головы — всё, на что я был способен. Я задержал дыхание, готовясь нырнуть в темноту. А окунулся в тёплый океан. И вот теперь я стою перед зеркалом, раздираемый мыслью: а по настоящему ли всё это было? Или Ада Воскресенская — это просто образ, безжизненный и одинокий? Надо будет загуглить, как спят колибри, а то теперь же не усну. На кухне зашумел термопот, послышался звон посуды. Значит, мама с папой уже проснулись. В последний раз окинув себя взглядом, я пошуршал в сторону кухни. Очень хотелось есть. Аппетит, оказывается, тоже нуждался во сне; он воскрес, как и воскресла моя вера в перспективное будущее. Зайдя в ванну и умывшись под струей холодной воды, я тихо вошёл в кухню. Мама, уже привыкшая к моим «ранним подъемам» и отказам от еды, чуть удивленно оглядела меня с головы до ног. Внезапно её лицо порозовело, а тарелка с тостами опасно накренилась в её руках. Она неверяще улыбнулась. Я улыбнулся в ответ. Мамы на то и мамы — они чувствуют в своих детях даже малейшие перемены. — Доброе утро. -… И тебе, сынок. Ну, как спалось?