И сердце теперь бьётся чаще

Вечер. Бал. Танцующие свечи. Девушки в платьях цвета айвори(1) Кавалеры во фраках. Живая музыка, эхом разносящаяся по залу Зимнего дворца. Императорская семья. Официальные поздравления. Пафосные речи. Впечатляющие подарки. Только всё это не радовало. Совсем. Питер стоял поодаль, не особо желая присоединяться к празднеству, пусть оно и было в его честь. Надо сказать, что быть отрешённым от всего у Александра получалось очень даже очень, если не считать тех моментов, когда к нему подходили опоздавшие гости с желанием лично вручить подарок. Слава Богу, такое было редко. Кстати об опоздавших, Романов в очередной раз окинул зал, беспокойно вертя в руках бокал с шампанским. «Неужели не придёт», - пронеслась бегущей строкой мысль, со всей дури ударив по сердцу столицы. Неприятно конечно, но всё-таки после полуторачасового ожидания начинаешь неохотно верить. Не сказать что Москва опаздывал часто и надолго, однако когда это случалось Питер вил из себя все верёвки топясь в сомнениях. «А вдруг не придёт?», «А вдруг из-за меня?», «Неужели я ему надоел?», «Надо будет извиниться», «И поменьше говорить». Эти фразы любили повторяться в потоке рефлексии Романова, который, казалось, никогда не заканчивался. Александр скривился от неприятных раздумий, вновь накрывающих его с головой и сделал новый глоток из почти опустевшего бокала. Поставив емкость на поднос рядом проходящего официанта, столица облокотился на стену, скрестив руки на груди. Спину обдало приятной прохладой. Парень закрыл глаза. -Александр Петрович, Александр Петрович! Приехал!, - к нему подбежал мальчишка лет семи. Очи Романова распахнулись, а внутри всеобъемлющей лавиной прошлась радость, а после тепло, такое же большое и необъяснимое забиралось, втекало, вписывалось во все щели выкорчёвывая обиды и сомнения на корню. Не оставляя им даже шанса. *** Поговорим о влюблённости Саши. Когда всё это началось? Честно говоря, парень и сам не знал. Сколько столица себя помнил, столько же он и восхищался своим преподавателем и верным спутником. Всё было, как казалось, совершенно обыденно, до того злосчастного похода в театр. Это была постановка Чайковского. Её Саша ждал с большим нетерпением и трепетом. Он тогда любил подобные светские мероприятия просто так. Раньше просто так. Ровно до этого. А начиналось всё как обычно. Императорская семья в полном составе, включая столицу и Первопрестольную разместилась на предназначенной им ложе, ожидая начала представления. Питер и сам не заметил, как его взгляд переключился с ещё скрытой занавесом сцены на учителя. (1) Айвори - это теплый оттенок светло-бежевого с выраженным желтоватым подтоном. (По другому «слоновая кость»(прим. автора)) ______________________________________________________________ Причём разглядывал его Александр будто впервые, сам удивляясь тем прекрасным чертам, которые раньше не замечал. Например, его волосы, какие они ровные, блестящие, такие красивые, особенно когда не уложены, к сожалению сейчас не такой случай. Или ровный-преровный нос, как тот, что Саша тщательно вырисовал на уроках искусства. Ну или же его очаровательная улыбка, которая появлялась редко, и ещё реже, обращалась ему. А губы? Губы у Москвы тонкие, с ровными, аккуратными очертаниями. Или же те чудные глаза, которые вовсе не голубые, как думал раньше Романов, на самом деле они цвета морской лазури, такие живые и такие глубокие, что можно утонуть в них. Говорят ещё, что глаза - зеркало души, неужели в душе у Москвы плескается море? Петербург поймал себя на мысли, что был бы совсем не прочь, если бы Михаил Юрьевич пустил его искупаться. Как раз эти самые глаза смотрели на него сейчас, с не меньшим интересном. Парень смутился и отвёл взгляд, отчаянно краснея. С тех пор его отношение к Мише совсем перестало быть ему понятно. Почему теперь от каждого секундного взгляда в его сторону, от каждого слова, каждой улыбки и каждого мимолётного движения бросало в дрожь, а ноги подкашивались? Миша стал самым-самым для Александра. Самым красивым, самым умным, самым добрым, хоть ему и приходилось это скрывать под маской строгости, но Питер знал его настоящего. В те немногочисленные вечера, когда вместо балов они сбегали под иву, которая укрывала их от всего мира, давая насладиться обществом друг друга, а общество Москвы Петербургу всегда было до безумия приятно, ведь только тогда и только с ним Михаил Юрьевич превращается в Мишу, такого простого, родного и уютного. Тогда они могли болтать о чём угодно, Саша внимательно слушать и задавать вопросы, а Первопрестольная с самым непринуждённым видом, который Романов мог наблюдать давать на них ответы. Тогда Миша мог его обнимать, копошиться в волосах, ложиться рядом. От каждого такого движения, у столицы замирало сердце, а потом начинало стучать как ненормальное, грозясь выскочить из груди. Саша обожал это чувство. Он был тогда совсем молод, совсем не думал о последствиях. Тогда он был слишком инфантилен. Но… всегда есть, но. Всего одно, но такое веское и значимое, такое, что наносит боль одним своим звучанием. Миша уйдёт. Рано или поздно(лучше конечно поздно) наставления Первопрестольной, которые он может зачитывать Романову закончатся. Он больше не будет за него отвечать. Он станет чужим, совсем чужим для него. Может они и будут списываться, поддерживать общение, может даже изредка видеться, но всё-таки это будет не то, всё-таки этого влюблённому сердцу столицы это будет не хватать. Он будет страдать. Обязательно. В его случае это неизбежно. И Саша страдал. Это было больно, долго и это нужно было скрывать, никто не должен был видеть, как каждую ночь главный город Империи проливает слёзы по своему бывшему учителю. Но время лечит, раны затягиваются. Раны-то да, а чувства нет. Они вросли в сердце столицы вредными сорняками, которые не выдернуть, а даже если попробовать, их корневая система даст новые побеги, которые могут быть гораздо, гораздо хуже. Однако пожар прошёл, как казалось, прошёл, а угли остались. И эти угли причиняли не меньше боли. Осознание того, что дорогому человеку на тебя как-то кристально вгоняло тонкую длинную иглу в спину, а потом её обламывало чувство одиночества после каждого проигнорированного письма. Мягко говоря последние полвека Александр чувствовал себя не очень. Чувство обречённости накрывало с головой, каждый раз погружая всё глубже. Питеру было тошно. Питеру было тоскливо. Питеру нужен был Москва, и он приехал. *** Коридоры. Коридоры. Коридоры. Распахнув парадную дверь, Александр встал в полу-сгибе, пытаясь отдышаться. Весенний воздух, пропитанный ароматами цветов, ударил в разгорячённые ноздри. А вечерняя прохлада неприятно забиралась под фрак, заставляя поёжится от холода на вспотевшей спине. Взгляд Петербурга упал на карету, из которой уже выходил высокий, статный молодой человек, по виду ещё не перешагнувший 30летний рубеж(на деле ему было чуть больше 750), с идеально прямыми, блондинистыми волосами. Столица сорвался с места, преодолевая сад всего за пару мгновений. Романов налетел на своего бывшего учителя с объятиями, чуть не сбив того с ног. Публичное проявление чувств было не в стиле Александра, однако в этот раз он мог позволить себе такую маленькую вольность. Слишком долго он ждал и терпел, что бы обойтись с предметом своего тайного воздыхания официальным приветствием. На удивление Московский его не оттолкнул, как предполагал Романов, а наоборот, нежно положил руку ему на спину и едва касаясь губами вьющихся и уже растрёпанных волос парня, прошептал: -Здравствуй, Саша, - в этот момент дыхание столицы, едва восстановленное после недавней пробежки, вновь сбилось, а сердце начало отплясывать «Танец маленьких лебедей» из балета Чайковского. Столица поймал себя на мысли, что хотел бы слышать своё имя так всегда, но только из одних единственных уст и одним единственным голосом. Голосом его родного Миши. От этого потока сознания Романов вспыхнул, как хорошая свеча и отлип от Первопрестольной. Неловко прокашлявшись, сверля взглядом землю под ногами, он прошептал: - Пройдемте… кхм пройдёмте в зал, Михаил Юрьевич… - О нет, что Вы. У меня нет желания присоединятся к общему празднеству, тем более мой подарок уже доставлен сюда. А посему предлагаю Вам пройтись по этому прекрасному саду, прямо как во времена Вашего отрочества. Как Вы смотрите на это, друг мой? - ответил Москва деловито-официальным тоном, лучезарно улыбаясь. - Считаю, что Ваше предложение приемлемо, - столица слабо улыбнулся, разворачиваясь в сторону основной тропинки. Под ногами с хрустом подминалась проросшая сквозь плитку сочная весенняя трава. От осознания того, что Москва теперь с ним, пусть и всего на один вечер, дышать становилось легче, а в животе начинали порхать бабочки. Слегка запрокинув голову назад, Александр увидел ясное ночное небо, с мерцающими на нём звёздами, которые были похожи на алмазы, что иногда присылал ему Якутск. Мягкий холодок гладил по щекам. Так хорошо было стоять посреди парка, наслаждаясь тихим вечером и радуясь, что удалось под более менее уважительным предлогом уйти с того дотошно формального приёма. Сзади его талию обхватили руки, а пряди защекотали лицо. Лёгкий шёпот прямо над ухом заставил зажмуриться и моментально забыть как дышать. -Саша, давайте лучше пройдём на нашу тропку, если вы её конечно не убрали за время моего отсутствия, - не дожидаясь ответа Михаил нежно взял Романова за руку и потянул в сторону “их” места. Столица словил небольшое дежавю. Ровно 100 лет назад, когда Александру исполнялся век, они так же вдвоём тихонечко свалили с приёма и направились в сторону парка. Помнится, тогда Москва в первый раз назвал его “Сашенькой”. “Сашенькой” парня много кто назвал, но вот Московский… Михаил Юрьевич мог обращаться как к Александру Петровичу, Романову, обзывать мог иногда… “достопочтенный” ещё было, но “Сашенька”… Казалось бы обычная уменьшительно-ласкательная форма, однако Саша сохранил её как самое сокровенное, самое хрупкое воспоминание. Тем временем путь до ивы уже был преодолён. Миша плюхнулся на траву, похлопав рядом с собой, приглашая Александра присоединится. Тот же увлечённый то ли своим потоком сознания, то ли мыслями о слишком тактильном сегодня Москве, примостился чуть поодаль, оставляя между ними метра два. Михаил недоумённо посмотрел на своего бывшего ученика и пододвинувшись, похлопал его по плечу. -Саша, вы выглядите таким растерянным сегодня, у Вас что-то случилось?, - Питер вздрогнул, потупив взгляд прошептал. -Да.. да, всё в порядке. Право, Вам не за чем беспокоиться обо мне… -Что ж, быть может поведаете как Вы тут? Без меня? – Московский ухмыльнулся, пытаясь заглянуть в глаза Романова. -Как видите, Империю пока не развалил, - ухмыльнулся в ответ Александр и подняв взгляд, завис. Москва был так близко. Так близко, что дыханием они обдавали друг другу шеи. Так близко, что каждая морщинка на прекрасных губах Первопрестольной, в чём Романов очередной раз убедился, была ему видна. Лунный свет, едва проходивший сквозь густые ветви ивы, освещал их. Глаза бегали по лицам друг друга, словно ведя за собой тепло-прохладную струйку. Пряный весенний ветер забирался под фраки, оставляя после себя мелкие мурашки, которые перемешиваясь с бабочками в темноте, оставляли Александру всё меньше и меньше рассудка. Помните то чувство азарта, когда в детстве вы делали какую-нибудь мелкую пакость, а затем, смеясь в себя, убегали, рискуя быть пойманным? У Питера сейчас было точно такое же чувство, только его уж точно заметят. Чуть поддавшись вперёд, он совершил то, что ему снилось сотни раз, а представлял себе это Александр ещё тысячи. Целовать Москву было… жарко, и холодно, и живо, очень. Секунда и жизнь парня перевёрнута с ног на голову. Все карты раскрыты, тузы вытащены из рукавов. То мгновение, в которое Романов попал, было неописуемо сказочным. Он одновременно взлетел и разбился о землю. Секунда, такая которую он запомнит на всю жизнь. Его первый поцелуй. Столица отпрянул. Медленное возвращение разума отдало лавиной стыда. Сердце казалось, остановилось. Назад дороги нет. Молчание. Долгое, тянущее на дно. Зарывающее в собственные мысли. Топящее в них. Глаза Миши, такие родные, так трепетно любимые, всегда сияющие ярче самого большого сапфира, теперь будто в миг потухли, в них смешалось всё: непонимание, шок, страх. И всё. Всё из-за него. Какой же он инфантильный. Какой же он глупый. Идиот. Первопрестольная приложил ладонь к губам а затем спросил, едва слышно, немного шокировано, с лёгкой усмешкой: -Зачем? Скукожившийся Питер всхлипнул. Не от переизбытка чувств и ли волнения, вовсе нет. Просто полное осознание произошедшего и безысходность его положения дошли только сейчас. Вот ему снова тошно. Вот ему снова тоскливо. Вот он снова один. Без Москвы. Хотелось умереть. Неожиданно обнявшие его руки, заставили затрястись. Какой же Миша хороший. Через силу обнимает такое ничтожество, как он. Ничтожество, которое даже свои действия контролировать не может, не то что чувства. Лучше бы он ушёл. Зачем оттягивать момент? Что бы сделать больнее? Как Мише не противно дотрагиваться до Петербурга после такого? Ещё один всхлип. Так он ещё и плакса. Сначала целует, а потом ревёт. Почему ревёт? Потому что идиот. Потому что не подумал. Потому что ничтожества. - Уходи, - шепчет Саша, - Уходи, не обманывай. Не жди. Уходи же! Ты ведь уйдёшь, - слёзы перекрывают мысли и слова. Плечо Москвы в слезах. Но тот сидит, не шевелясь и смотря куда-то вдаль пустым взглядом. - Знаешь, а ведь я тоже… - Мише кажется фиолетово и на мокрое плечо, и на саму глупую обстановку. Он тоже. В зале Зимнего дворца всё ещё играет музыка. Там всё ещё танцуют люди. Ночное небо всё такое же ясное, а звёзды похожи на алмазы. Всё так же. Кроме двух людей под ивой, скрытые от чужих глаз, они сидят в обнимку. Сердце одного будет подстраиваться под ритм другого. Теперь их сердца бьются чаще.