It's Not Pretty Until It's Rotting

Послеполуденное солнце кровоточило сквозь пыльные оконные жалюзи, заливая всю комнату золотистой кровью. Скомканные бумаги и пустые бутылки валялись на несочетающемся с ними каменном полу, частично скрывая вязаный коврик в центре комнаты. Рядом с дверью стоял длинный комод из красного дерева, усеянный пустыми и частично наполненными бутылками разного размера, а также потрёпанным чёрным будильником. В плохо закрытых ящиках лежала сложенная в явной спешке одежда. Изголовье кровати располагалось в левом углу, сама кровать не заправлена, поверх неё покоилась куча одеял, под которыми лежал страдающий от непрекращающейся боли человек. Несмотря на тёплое чувство комфорта, которое давал ему стёганый кокон, Квакити через силу заставил свои веки открыться, и острая боль внезапно ударила в его глаза и пронзила череп. Ему казалось, что зазубренный нож медленно пронзает его голову вверх и вниз в мучительном ритме. Он поднёс липкую руку к своей пульсирующей голове и позволил ей побыть там на мгновение, размышляя, стоит ли заставлять остальную часть своего тела перемещаться из тепла в холод. Аккуратно приподняв голову, чтобы увидеть будильник на другой стороне комнаты, Квакити щурится сквозь ширму золотистой крови, чтобы увидеть время, отображаемое неоновыми цифрами: 15:26 Еб твою мать. Когда он, блять, успел потерять сознание? Квакити не помнит. Но, судя по тому, что большая часть его вчерашней одежды была беспорядочно разбросана вокруг его кровати на полу, а недавно опустевшая бутылка Grey Goose стояла на ночном столике, он догадался, что это была та самая ночь. Одна из тех многочисленных ночей, когда он хотел бы, чтобы всё в мире в момент остановилось, заглушило все его чувства. Одна из тех ночей, когда он рвал на себе волосы, а собственное отражение в зеркале вызывало у него глубинное раздражение. Одна из тех ночей, когда он, едва добравшись до ванны, рухнул рядом с ней и начал блевать до тех пор, пока в его кишках не стало сухо. Одна из тех ночей, когда Квакити ненавидел всё вокруг, обстоятельства и больше всего самого себя. 15:41 Пора вставать, поднимать это никчёмное тело, собирать его в единое целое и отправлять в казино. Он несёт ответственность за управление делами в Лас Невадас, и будь он проклят тысячу раз, если не позаботится обо всём, над созданием чего он так упорно трудился. Он не собирался позволять этому ёбаному говнюку Уилбуру оказаться правым. Квакити медленно вытаскивал каждую конечность из-под одеял, холодный воздух резал каждый дюйм обнажённой кожи. Он поставил одну ногу на землю и вздрогнул от холодного камня под ногой. Борясь с мурашками по коже, он неуверенно поставил другую ногу рядом, пытаясь встать. Зазубренный нож в его голове на мгновение стал упираться сильнее, потянув его обратно, дабы он вновь сел на кровать, но впоследствии он уменьшился до достаточной управляемости, чтобы Квакити смог оттолкнуться от кровати и, наконец, начать тащиться в ванную. В плохой попытке оторваться от реальности Квакити начал думать о дне, предшествующем алкоголю, разбирая каждое взаимодействие, с которым он в тот день столкнулся. Одна конкретная биржа решает пробиться в список приоритетов. Уилбур. Этот гандон, тупица, который решил подскочить к нему и продолжить насмехаться над ним. Даже после того, как Квакити явно проявил неприязнь к другому мужчине, Уилбур продолжал давить и давить, что привело к… к поцелую, верно. Лучше не думать об этом, столкнуть вниз и дать этому сгнить в незначительный след плесени. Он подходит к ванне, упорно не глядя в зеркало, и дёргает маленькую ручку вверх, чтобы включить душ и начать нагревать воду. Голова болезненно бьётся в унисон с ровным стуком капель воды, он выходит из ванной, чтобы взять чистую пару боксёров и полотенце из комода снаружи, потирая голову левой ладонью, чтобы хотя бы немного утихомирить боль. Когда он возвращается в душ, Квакити бросает полотенце и боксёры на пол: это всё, на что ему хватает сил. Засохшая рвота на дне ванны была смыта, поэтому он сбросил свои боксеры и шагнул в обжигающе горячую воду. Он производит слабые попытки стоять в течение нескольких минут, прежде чем позволить истощению и всё непрекращающимся ударам в мозгу дойти до него, заставить его сползти вниз по выложенной плиткой стене и рухнуть всем своим весом возле стока. Когда вода омывает его, эта мысль вторгается в передний план Квакити. Уилбур. Но не тот Уилбур, которого он знал много лет назад. Эта версия: тот, кто целовал отсутствующие части его рта, как будто они не были чем-то отталкивающим, будто они не были треснутым стаканом, осколки которого скреплялись хлипкой лентой в неумелой попытке того, кто руководил этим ёбаным шоу. Он и Уилбур не слишком отличались в этом аспекте, они были сломаны, и теперь, вместо того, чтобы стараться стать целыми, они отчаянно цеплялись за оставшиеся разлагающиеся куски. Он поднял голову с места и, стоя на коленях, смотрел на незажжённую лампочку над собой, а затем на свои руки. Подушечки пальцев Квакити огрубели. Это был сигнал о том, что ему пора попробовать встать и выйти из душа. Головная боль уже начинала ослабевать, поэтому ему удалось доковылять до полотенца и медленно начать вытирать волосы и тело. После того, как он полностью высох, полотенце было брошено обратно на пол. Поправляя боксеры одной рукой, Квакити открыл ящик в тумбочке под раковиной, слепо схватив в темном шкафчике расчёску. Как только его рука сомкнулась на ручке расчёски, он включил свет в ванной, щурясь от резкого холодного яркого света, ударившего ему в глаза. Тогда он видит зеркало, а зеркало видит его. Ёбаный рот. Квакити тупо смотрит на свое отражение, он вынужден смотреть на своё лицо. В какой момент времени всё успело стать настолько плохо? Когда он расчесывает узел за узлом своих спутанных, длинных волос, черты его лица снова начинают бросаться ему в глаза. Он помнит время, когда мог видеть обоими глазами, и когда его мешки под глазами не были такими глубокими. Когда у него была нормальная пара губ, не повреждённых и не искривлённых, таких, которые нежно целовал бы Карл или Сапнап. Квакити смотрит на шрам, тянущийся по его лицу. Он был уродлив и непривлекателен для него самого и, вероятнее всего, для всех остальных. Неудивительно, что Карл и Сапнап ушли от него. По крайней мере, Уилбур целовал его гротескные губы, по крайней мере Уилбура не отталкивало лицо Квакити, он считал его достойным физического внимания… Стойте. Нет. Это неправильно, потому что он ненавидит эту версию Уилбура, он ненавидит Уилбура с тех пор, как тот предал его и всех остальных во времена Погтопии. Ненавидел его с тех пор, как он взорвал себя. Ненавидел его и позволил этой ненависти закипеть почти до оцепенения, до попытки ничего не чувствовать к Уилбуру. Но он просто не мог этого сделать, сама ненависть знала, что у неё нет крепких корней. Потому что в какой-то момент, даже если она умерла и разложилась, Квакити испытывал положительные эмоции по отношению к Уилбуру. Это могло бы даже превратиться во что-то сильно напоминающее привязанность, если бы Уилбур не тронулся умом, и даже тогда Квакити всё равно любил бы его и взял на себя всё бремя его безумия. Но теперь он ненавидит Уилбура, потому что Уилбур оставил его, и факт этого неизменен. Всегда. Это отвращение никогда не пройдет, оно будет как мёд: навсегда останется липким и новым, без единого шанса истечь. Дело в том, что мёд сладок, а ненависть нет. Ненависть кисла, а поцелуй Уилбура был сладок. Ужасно сладок. Квакити имел страсть к различного вида сладостям, он любил их. Почему Уилбур решил прийти к нему, почему, почему? Почему!? ПОЧЕМУ! — "Блять!" Он сжимал свои пучки своих волос, широко раскрыв глаза и стиснув зубы от раздражения. Квакити захотелось закричать, но он вовремя задавался вопросом, кто его услышит и кого это может заинтересовать. Он сдержался, положил расчёску на столешницу раковины и вышел из ванной, по пути выключив свет. Вернувшись к комоду, Квакити пытался дышать глубже, чтобы попытаться успокоиться, он не может злиться сейчас. Подойдя к комоду, он вытащил пару носков и чистую майку, наполовину закрыв ящик, прежде чем подойти к своей кровати. Квакити сел на грязное постельное белье и натянул каждый носок, прежде чем вытянуть руки над головой и натянуть хлопчатобумажную бретельку через голову и вниз, чтобы прикрыть туловище. Он с презрением посмотрел на валявшиеся на земле грязные штаны с застегнутыми подтяжками. Этого достаточно на сегодня, поскольку растущая куча грязного белья рядом с дверью в ванную является ключевым индикатором компромисса. Квакити вздохнул и потянулся за белой рубашкой. После того, как ткань была накинута ему на плечи и закатаны рукава, он упал обратно на кровать, любуясь каждой трещинкой в оштукатуренном потолке, и начал лениво вставлять каждую пуговицу в прорезь. Его разум снова начал угасать. Может быть, Квакити снова сможет почувствовать тягу к сладкому. Он думает, что смог бы вновь её почувствовать, если бы Уилбур целовал его дольше. Если бы был следующий раз. Если бы он проходил мимо кондитерской и не смог устоять. Он никогда не сможет любить также, как в те времена, когда у него были мужья, которым теперь уже стало глубоко наплевать на то, жив он сейчас или мёртв. Но он мог попробовать что-то сладкое. Он вернёт себе аппетит для этого, набьёт себе этим рот. Превратит это чрезмерное сладкое в поздние ночи, когда он будет с ног до головы в засосах и укусах. Почувствует, как к его сердцу прижимается бьющееся сердце другого человека. Почувствует, как чьи-то руки держат его тело, касаются его с такой чувственностью, будто он не был противным. Ощутит на себе избалованные руки Уилбура, снова омытые ароматом никотина и сладких цветов. Он закрыл глаза. Он почти мог представить, как пальцы Уилбура бегают вверх и вниз по его покрытому шрамами телу, губы целуют каждый новый синяк и все старые несовершенства, в то время как пальцы Квакити царапают обнаженную грудь Уилбура, спину, бёдра, всё, до чего он мог достать. Руки Квакити закончили застёгивать его рубашку, и одна из них поползла вверх по его животу, лаская его и в то же время проделывая путь к его челюсти, где он дотронулся до того места, которое Уилбур поцеловал всего день назад. Мгм. Нет. Он вернулся к реальности, прочь от того кошмарной дрёмы, прочь от этого блаженства, от неуверенности в том, что ему снова приходится чувствовать что-то позитивное по отношению к тому, кого он ненавидел. Он вскочил с кровати и схватил штаны с пола. Быстро натянув подтяжки на плечи и застегнув молнию на темно-коричневых брюках, Квакити надел туфли кофейного цвета, подошел к тумбочке рядом с кроватью и открыл верхний ящик, выхватив пару толстых золотых цепочек и кожаный шнурок, на котором были кольца Карла и Сапнапа, а также несколько необычных золотых колец. Он бесцельно ощупывал пирсинг в каждом ухе, прежде чем, наконец, закрепить цепочки соответствующими защелками. Кольца и шнурок поместились на его шею, уютно обняв и лишь слегка душив его. Каждое кольцо легко надевалось на его пальцы. На данный момент он отбросил мысли об Уилбуре, решив игнорировать их до тех пор, пока они не станут слишком большой проблемой, которую уже невозможно будет игнорировать. Когда проблема превратится в огромную массу наполненного похотью тепла в его животе, душераздирающую кучу мусора в его мозгу и смузи из рвоты и крови, заполняющую дыру, где должно было быть его сердце. Он бросил быстрый взгляд на будильник. 17:53 Он был полностью готов, даже начинал чувствовать себя более трезво и менее дерьмово, Квакити был способен работать. Сегодня всё будет нормально, как и обычно. Остаётся лишь наблюдать за тем, как Лас Невадас сияет ярче всего в специально отведённое для него время. Ночь. Квакити направился к двери, остановившись, вспомнив кое-что, что ему нужно было перед уходом. Металлическая зажигалка, которую Шлатт бросил в него в одну из не самых лучших ночей. Он так и не вернул её в кроткой попытке сказать ответное невербальное «пошёл нахуй» Шлатту. Он действительно не знал, почему хранил её так долго. Он мог бы легко купить новую или, по крайней мере, выбросить этот хлам. Может, он оставил её потому, что это было достойное напоминание о том, что нужно относиться более параноидально по отношению к людям, которые говорили ему «я люблю тебя», может быть, это было потому, что каким-то всратым образом он реально думал, что Шлатт любил его. Квакити открыл нижний ящик тумбочки, тут же заметил зажигалку и взял её, чтобы впоследствии сунуть в задний карман брюк. И, конечно же, он видел предмет рядом с зажигалкой, как обычно. Он вздыхает, прежде чем отвести взгляд, как обычная вежливость между ним и сморщенным, высохшим кусочком сердца Шлатта, смотрящим на него в ответ. Он был размером с бутылочную крышку и темно-ржаво-коричневого цвета. Этот кусок был тем, что организм Квакити отвергал в момент поедания сердца его покойного владельца. Сколько бы раз он ни пытался засунуть этот крошечный кусочек себе в горло, он возвращался обратно, весь в слюне и горячей желчи. Так что он сохранил его, просто назло трупу, у которого он его взял. Его глаза задержались на нем на некоторое время, прежде чем он захлопнул ящик и вышел из своей комнаты, чтобы начать заниматься своей страной. 18:04 Квакити начинает свою ночь в Лас Невадас. Его шапка лежит под кроватью в его комнате. - - - - - - Тот же день. 4:51 утра Тёмно-синее небо начинало уступать место бледно-лиловому, в то время как солнце угрожало подняться над горизонтом. Мягкий снег падал на дом Филзы и окрестности, покрывая более тяжелые слои снега легким блеском. Ничто не было слишком неуместным из типичной дисфункции. Из дома не доносилось ни единого звука, кроме тихого щелканья и бубнения на втором этаже, что звучали как метроном, последовательное щелканье/бормотание не утихало всю ночь. В то время, как Фил крепко спал в своей маленькой кроватке, обвив тело крыльями, Уилбур сидел на полу, не обращая внимания на не заправленную кровать, которую недавно дал ему Филза, уставившись на параллельную ему стену. Уилбур не спал всю ночь, предпочитая сну мысли и бормотание себе под нос. Думая о себе, думая о новых планах и старых неудачах, бормоча о взрывах и закрытой двери поезда. Его разум время от времени отвлекался на звуки, на те ужасные звуки, которые звенели в его ушах. Иногда он почти чувствовал, как кровь снова лилась из его груди и живота. Уилбур поднял руку, чтобы коснуться мягкого трикотажа, покрывавшего искривленную плоть, сомкнувшуюся над раной от меча. Шрам всегда был теплым, в то время как остальная часть его тела казалась холодной и липкой, сколько бы он ни находился на солнце. Время от времени он всё ещё чувствовал себя мёртвым, и в этот момент он вызывал кровотечение из самой удобной конечности зазубренным осколком стекла или одним из оружий, что хранились в доме. Кровь была теплой, она напоминала ему, что его повреждённые лёгкие дышат, а израненному телу ещё есть, что терять. Он не спал целыми днями, потому что этот оттенок усталости напоминал ему, что он может спать. Уилбур находил такое поведение нормальным, находил в нём утешение. Он обнаружил, как сырые струпья терлись и царапались о рукава его свитера и штанины, напоминая о былых, тёплых временах. Было ли это тепло от пламени горящих зданий или от объятий близких, он не знал. Уилбуру нужно было двигаться, ему нужно было куда-то идти. Он встал и осторожно спустился на первый этаж, стараясь не разбудить при этом спящего человека, которого он называл отцом. Шаг за шагом он пытался сообразить, куда он пойдет и что ему нужно будет принести. Уилбур подошел к причудливой кухне, если её можно было так назвать, и постоял некоторое время, глядя на дохлую муху, убитую на одной из деревянных опорных балок на потолке. Он думал, что то, как её крылья были расправлены вокруг неё, было великолепно. Она выглядела как испорченный ангел. Он улыбнулся, что-то жадное проползло через его ухо и заразило его мозг. Но сначала о его предназначении. Уилбур выбрал скалы кратера Л’Манбурга; в конце концов, он был в ностальгическом настроении. Прочь, прочь, прочь из кухни, искать своё любимое пальто и рваные кожаные сапоги. Дойдя до груды разной обуви и крючков для одежды возле двери, он схватил свои сапоги и начал тихонько идти к лестнице, чтобы не мешать Филу. Он сел на третью ступеньку от деревянного пола и начал надевать каждый сапог на свои несоответствующие друг другу носки, убедившись, что каждый шнурок довольно туго продет в дырки. Он застегнул металлические пряжки от верха каждого ботинка до низа, убедившись в том, что каждый ботинок надёжно закреплён, прежде чем встать и вернуться к ряду крючков у двери. Уилбур стащил рваное пальто с металлического держателя на своё тело, выдёргивая отросшие волосы из-под воротника пальто. С зажигалкой и пачкой сигарет в карманах, в застёгнутом пальто и спутанными волосами, распушившимися вокруг лица, Уилбур открыл дверь, и его встретил холод. Порыв холода на самом деле. Он ненавидел мороз, однако сейчас он был терпимым, так как мелкий снегопад прекратился. Кроме того, это был не тот тип холода, который он не любил, этот холод был резким, бодрящим и прогонял резкий воздух через его тело. Он ненавидел приглушенный холод лимбо, из-за которого вся его сущность будто бы заново формировалось, а мозг застывал от однообразия. Охуенное избавление. Он шагнул вперед, хрустя сапогами по снегу, и направился к конюшне в нескольких сотнях футов от дома. На улице было еще довольно темно, тусклое свечение раннего утра освещало всё вокруг. Подойдя к нависшей деревянной двери с железным замком, Уилбур обнаружил, что у него нет ключа. Не проблема. Он вытащил старую невидимку из одного из внешних карманов своего пальто. Иногда он забывал, сколько херни хранил и о существовании чего в этих заезженных карманах и отсеках он уже давно забыл. Поработав над ним минут десять, замок тихо щелкнул, и он толкнул тяжелую дверь, его встретил порыв теплого воздуха. Как только он полностью оказался в конюшне, он закрыл двери, чтобы сохранить тепло внутри. С одной стороны стоял ряд из шести деревянных конюшен, а с другой — различные предметы первой необходимости для ухода за лошадьми. Какую лошадь, какую лошадь… Какую Фил был бы не прочь на время отдать? Он немного подумал, а затем направился к последней конюшне, открыв задвижку и позволив животному выбраться наружу. Эта невзрачная тёмно-коричневая лошадь подойдет. Уилбур неторопливо подошел к крюкам, на которых висело необходимое оборудование. Лошадь последовала за ним на другой конец конюшни, так что он обернулся с удила в руке. Осторожно притянув голову лошади к своим рукам, он открыл ей рот и щёлкнул металлической цепью по обе стороны от уздечки, вставив удила ей в рот. Затем он на мгновение обернулся, чтобы схватить седло, и как только он это сделал, Уилбур накинул шоколадного цвета кожу на спину лошади. Он убедился, что седло надёжно закреплено, прежде чем повести лошадь к дверям, из которых он вошёл всего двадцать минут назад. И при этом он снова почувствовал, как холодный воздух сталкивается с его лицом и руками. Он отвёл лошадь от двери, освобождая место для того, чтобы можно было закрыть дверь, и сразу же после того, как дверь была заперта, Уилбур перекинул своё тело через седло. Регулируя ноги так, чтобы они попали в стремена по обе стороны от седла. Когда началась его поездка к скалам того, что когда-то было Л'Манбургом, Уилбур оглянулся на конюшни и дом Фила, наблюдая восход солнца. Он был фиолетовым, синим, и в целом переливался всеми возможными цветами помимо приглушённых или серых, и, несмотря на лёгкую визуальную нагрузку, которой вид обременял его глаза, он наслаждался этим. Это было катарсисом. Теперь восход всегда представал перед ним в таком виде. 9:36 утра Руины нации, питаемой наркотиками и мечтами тиранов. Сам кратер зиял от солнца. Он был огромным и жестоким напоминанием о прошлом. Его бассейн медленно зарастал травой и сорняками, к которым присоединялись несколько маленьких деревцев, торчащих из земли. Те, кто настроен оптимистично, назвали это место «памятью о времени, которое нельзя повторять, и о моменте, который нужно знать», те, кто не называют это зарубом, высеченным в голове абсолютно каждого, идиотской ошибкой, сделанной какими-то ублюдками из далёких времён. Скалы почти сверкали в утренних лучах, они возвышались над чашей из заросших обломков и имели крутой острые края за участками травы и стеклянных платформ, которые они поддерживали. Если бы какой-нибудь бедолага подошёл к краю утеса, чтобы посмотреть на кратер, и случайно оступился, он бы упал со скалы на ряд зазубренных скал. В конечном итоге серьёзно ранив или убив себя. Уилбур сидел на краю одной из вышеупомянутых скал. Он действительно пиздец как ненавидел стеклянные платформы, поэтому выбрал утёс, ведь всё же, вид оттуда был гораздо красивее. Его ноги свисали с края утёса, руки упирались позади него в покрытую росой траву, давая возможность остальному усталому телу опору. Лошадь была привязана у ручья примерно в миле отсюда. Остаток пути он прошёл пешком, чтобы ощутить горько-сладкий вкус пейзажа. С места, где он сидел, он мог видеть всех мелких животных и растения в глубине и по краям дряхлых останков. Это был разительный контраст с тем, как он выглядел, когда был в огне. Тогда; это был цвет крови, огня и пепла, грязный от дыма от взрывов воздух, песнь криков и плача, затянувшаяся во всём. Сейчас; тихое воспоминание, маленькие лесные животные и растения, растущие, живущие и процветающие, не затронутые прошлым, затихшая экосистема, рождённая повальным увлечением тринитротолуолом. Тринитротолуол был безответственным родителем и, в лучшем случае, ужасно токсичным супругом, но, тем не менее, Уилбур расписался, стоя перед алтарём. Он взглянул на груду камней под собой, отметив торчащие из нее шипы. Довольно навязчивая мысль расцвела в его черепе. Это цветение не было ново, оно было практически закрепившимся в нем за все эти годы и, время от времени, оно возвращалось. Казалось бы, что оно вот-вот исчезнет лишь для того, чтобы вновь зацвести с новой силой в его черепной коробке. Этот цветок казался Уилбуру прекрасным. Но на самом деле, он был паразитом. Его мозг озвучил эту мысль как всегда элегантным, но настойчивым тоном; прыгай, Прыгай, ПРЫГАЙ, ПРЫГАЙ! Сделай это, сделай это, дорогой, ты можешь с лёгкостью сделать это. Боже, блять, решайся! Я ненавижу себя, я ненавижу тебя, я ненавижу себя! Сделай это, ты сможешь, ты можешь, ты сделаешь это, не так ли? Не так ли? Пожалуйста. Прошу. Он мог бы. Он действительно мог бы, достаточно было лишь небольшого толчка его ладоней, и он бы уже находился в свободном полёте. Падая с закрытыми глазами и чувствуя, как ветер слегка дует ему в спину, а его вьющиеся волосы развеваются вокруг лица. Уилбур думает, что не почувствует гравитации. Но он предположил, что 600-метровое падение, быть может, и не убьет его, но точно разъебёт его тело. Шипы пронзят его одежду и оставят раны на коже. Возможно, кровь брызнет на камни, окрасив их в красный цвет, а вскоре, высыхая, перейдёт в коричневый цвет. Его органы вылезли бы из щелей, что были созданы силой, он захлебнулся бы кровью и желчью. Это было бы мерзко и блаженно одновременно. В минуты смерти он будет чувствовать себя наиболее живым, чем он бы мог когда-либо себя почувствовать в любых других условиях, переживая каждую унцию боли, которая приходит к тебе, пока ты жив. Он жаждал этого, и его разум потворствовал его побуждениям и поощрял эти вспышки опасной навязчивости. Его инстинкт самосохранения умер, когда его выгнали из Л'Манбурга. Он убрал ладони с травы и сел, выпрямив спину и услышав серию удовлетворительных хрустов из-за своей плохой осанки. Он ухватился руками за край обрыва и слегка наклонился вперёд. Теперь он был так близок к небытию. Он потерялся в настойчивом пении, отскакивающем от стенок его черепа. Сделай это, ты же знаешь, что можешь, ещё немного, двигайся вперед, двигайся вперед. Всем. будет. похер. Когда он начал наклоняться вперед, Уилбур посмотрел вниз, непреднамеренно мельком увидев кусочек запястья, выглядывающий из-под левого рукава его свитера. Он видел шрамы. Он отстранился. Ноги все еще свисали с края, но теперь остальное тело было наклонено назад. Шрамы были широкими и не совсем белыми. Они исцелились странным образом из-за отсутствия надлежащей медицинской помощи и общего пренебрежения, когда из них впервые хлынула кровь. Эти полосы были старыми, он знал; они не такие резкие и намного более блёклые, в отличии от остальных. Он взял одну руку и ощупал шрамы на коже, потирая на ней невидимые узоры. Теперь он мог полностью игнорировать пение своего разума и сосредоточиться на физическом аспекте мира. Он ушёл от этих мыслей, потому что у него всё ещё была огромная куча всякого дерьма, которую он еще должен был разгрести, новорождённые амбиции, он не мог позволить себе роскошь наподобие смерти. К тому же, ему не хотелось возвращаться на тот богом забытый вокзал, просто иногда ничто кажется такой привлекательной прерогативой, и он не знал, каким ещё способом получить её, как ни смертью. Уилбур привык справляться со всем этим самостоятельно, так что он знал, что будет дальше. Его дорогой разум словно ходит туда и обратно. Каждый момент, во время которого происходил подобного рода обмен, был священен. — ”Я знаю, что ты хочешь этого, но мы не можем сделать это прямо сейчас” — говорит он. «Прости, я просто подумал, мы были там— возможность была так близко! Мне жаль.» — ”Все в порядке” — уверяет он. «Ты всё равно ничего не сможешь поделать, если так себя ведёшь.» Для этого было слишком рано. Уилбур поднес одну руку к своим волосам и немного взъерошил их, а другую руку засунул в один из карманов пальто. Из кармана он достал пачку сигарет, в которой осталось всего несколько штук, и розовую зажигалку. Переложив пачку в руку, которая ранее находилась в его волосах, он заставил пламя зажигалки ожить, попутно пользуясь моментом, чтобы полюбоваться сине-киноварным огнем перед ним. Зажжение, горение, сгорание. Так красиво. Он отпустил колёсико для поджига и заставил зажигалку затухнуть, а после положил её на траву рядом с правой ногой и открыл пачку сигарет. Тонкие пальцы вытащили единственную сигарету, а затем снова закрыли коробку, засунув её обратно в прежнее жилище: его пальто. Те же самые пальцы подтягивают коричневый кончик сигареты к покрытым шрамами губам. Он поднимает зажигалку, ранее брошенную на землю, зажигает её с помощью крошечной шестерёнки. Он подносит огонь к кончику сигареты и позволяет ей начать гореть. Затем зажигалка возвращается в пустоту бесконечных отсеков для верхней одежды. Уилбур делает долгую затяжку, вдыхая никотин, когда чувство ложного спокойствия проникает в его лёгкие и омывает его тело так, словно он плавал в океане в жаркий летний день, словно он был в объятиях мягких приливов и отливов солёной воды. Вот только вместо суровой любви солнца, сияющего сверху, вдалеке слышны проливной дождь и гром. Гром всегда присутствует, но молния никогда не видна. Проходит мгновение, и он вытаскивает сигарету изо рта. Он выдыхает облачную завесу дыма и заметно распрямляется. Эти волны приносят лёгкость. Он кладёт руку, в которой держал сигарету, на левую ногу, другая рука всё ещё опирается на траву позади него. Он начинает думать о вчерашнем дне, отворачивается от собственной хуёвой ностальгической практически-попытки-самоубийства, и делает затяжку всякий раз, когда ему это было нужно. О, каким впечатляющим был Лас Невадас, насколько Квакити казался собранным. Ну, не совсем, он, конечно, был собран, но настолько небрежно, что Уилбур мог сказать, что он вот-вот развалится. Если только он уже этого не сделал и просто собирал себя заново всякий раз, когда думал, что перестал иметь внешнее подобие стабильности. Какой интересный человек, и у них двоих была общая история в придачу. Справедливости ради, Уилбур не особо обращал на него внимание до выборов, после которых он начал рассматривать Квакити как соперника, «здоровая конкуренция», если это можно было так назвать, а затем… Шлатт. Как только этот говноед появился, так сразу же всё испортил. На самом деле, это была вина Квакити в большинстве своём, но Уилбур не мог найти в своей испорченной злобной голове достаточное количество гноя, чтобы возлагать на него слишком большую вину после посещения Лас Невадас. Похуй. Его изгнали, началась Погтопия, бла-бла-бла. Уилбуру не нужно было пересказывать всю свою ёбаную жизнь, он и так знал её от начала до конца и жил её до тех пор, пока в один момент не подох. Воспоминание ворвалось в его голову и привлекло его внимание. Он вспомнил, как Квакити впервые появился в Погтопии. В тот день шёл дождь, самый сильный ливень в этом районе за долгие промежуток времени. Комнаты, лестницы, складские помещения. Весь овраг протекал, все носились с ведрами, полотенцами и постельными принадлежностями, с чем угодно, лишь бы попытаться подавить настойчивую и назойливую воду. Уилбур был среди тех, кто пытался помочь всеми силами, параллельно с этим пытаясь подавить собственную безудержную тревожность. Он помнит, как поднялся на вершину Погтопии, чтобы застелить вход простынями, чтобы попытаться предотвратить проникновение воды. Когда он поднимался по лестнице к входу, кто-то обезумевшим голосом крикнул ему, что, видимо, Уилбуру нужно впустить Томми. Он, блять, помнит, как думал о том, сколько стока они пропустят за это время. Однако он не думал о том, что/кого будет тащить за собой его младший брат. Квакити, сгорбленный и уставившийся в грязную землю, промокший насквозь и явно потрёпанный, стоит рядом с не менее промокшим Томми. - - - - - У Томми был вид ребёнка, который нашёл на улице котёнка и собирался безустанно умолять своих родителей позволить им оставить его. Одежда Томми и Квакити промокла насквозь, а волосы прилипли к лицу из-за того, что на них хлестал дождь. На левой стороне лица Квакити был значительный фиолетовый синяк. У Уилбура не было на это времени, Погтопию, блять, буквально затапливало. С раздражённым выражением лица он провёл Квакити и Томми внутрь, чтобы попытаться свести к минимуму попадание грязи и воды, впоследствии вновь перекрывая вход. Его нервы были на грани, но должен был продолжать разбираться со всем этим. — “Томми, какого хера ты не вернулся раньше и почему изо всех возможных людей с тобой именно Квакити?!” — выплюнул он. — ”Уил, Уилбур, послушай, Квакити хочет стать частью Погтопии. И я прекрасно знаю, что это звучит как нечто невозможное, но на этот раз я серьёзен и я верю тому, что он мне сказал. Я знаю, что это неожиданно, но, пожалуйста, обдумай этот вопрос.” — “Томми, В ПОГТОПИИ, СУКА, НАВОДНЕНИЕ!” — “ХОРОШО! Хорошо, просто пожалуйста, я помогу со всем, чем ты только захочешь прямо сейчас, но просто обдумай это.” Квакити не произнёс ни слова в защиту себя, робко свернувшись калачиком, что было для Уилбура странным зрелищем. Это контрастировало с каждой предыдущей его стычкой с Квакити. Поэтому Уилбур уделил ему более долгий взгляд. Он выглядел разбито: помимо темнеющего синяка на лице, у него были глубокие мешки под глазами, он напоминал ходячий скелет. Его лицо было измождённым и бледным, а его взгляд явно давал понять, что он, судорожно пытаясь избегать действительность, сейчас находился в немного другой реальности. Уилбур не верил в жалость, но то, что он наблюдал, было жалким зрелищем, даже для него самого. Для того, кто начал терять веру в жизнь. — ”Томми, иди помогай всем остальным, в кладовой сейчас ситуация хуже некуда” — сказал Уилбур, не отводя взгляда от Квакити. Томми начал спускаться по лестнице, оставляя их вдвоем. Уилбур сделал небольшой шаг в сторону Квакити. Последний вскинул голову и отпрянул, кидая на Уилбура озадаченный и боязливый взгляд, руки его начинали покрываться мурашками. Уилбур принял это к сведению. Вот как обстоят дела. — “Я не верю ничему из того, что Томми рассказал мне, однако ты промокший и явно не в том состоянии, чтобы помогать. Итак, вот моё предложение на пока: спустись в мою комнату, третья дверь слева. Там меньше хаоса, и ты сможешь немного успокоиться, если захочешь переодеться — можешь взять мои вещи. У меня тут херня, с которой я обязан разобраться, а потому просто жди меня там, не уходи. Понял?” — ”Хорошо. Да. Спасибо” — коротко и монотонно ответил Квакити. — “О, и знай, Квакити,” — Уилбур снова повернулся к двери и начал застилать ее простынями и полотенцами, в его голос просачивались напряжение и пассивная агрессия. — “Это не значит, что ты на нашей стороне. Лишь то, что я проявляю к тебе милосердие прямо сейчас, не означает, что я не могу без лишних колебаний причинить тебе вред позже.” Квакити молчал, незаметно спускаясь по лестнице. - - - - - После этого у Уилбура оставались лишь короткие обрывки воспоминаний о Квакити в Погтопии. Никаких полных сцен, никакого большого видеоролика. Разумеется, у каждого из них были свои проблемы в то время, и хлипкое отступничество, превратившееся в союз, не могло этого исправить. Он и тогда не был уж очень добр по отношению к Квакити, да никто, в прочем, и не ожидал, что он будет так к нему относиться. Он помнит, как позволил своему мозгу дать возможность вечно неуловимому, но на самом деле просто травмированному подростку, которого он не мог не любить, решить за него эту битву, а также и другие важные бои. В конце концов, он выиграл битву, но проиграл войну. Но теперь, в настоящее время, он был влюблен в него. Возрождённый, с новым поводом жить эту жизнь. Он наслаждался тем, как его губы касаются покрытого слюной металла золотых зубов Квакити и покрытой шрамами плоти. Уилбур хотел большего. Одновременно и из интереса узнать, насколько же он изменился, и из-за чего-то более голодного, чего-то, что знал исключительно живой труп Уилбура, который не хотел ему ничего рассказывать. Может быть, он заглянет сегодня вечером в Лас Невадас, чтобы немного поддразнить Квакити. 11:43 Под солнцем, сидя на краю кратера, который когда-то был нацией, которую он создал и уничтожил, Уилбур бросает пепельный окурок своей сигареты в кратер.