REVIVED

      Дрим со всей силы, оставшейся в исхудавших мышцах, вонзает себе нож прямо в руку, пронзая кожу, сухожилия и сосуды. Сэм, наверное, хорошо его заточил: входит как в масло, рвёт жир, ноздри заполняет зловонный запах железа — настолько сильный, что тот оседает на языке. Он вскрикивает, предплечье уже начинает истекать вишнёвой кровью, которая спустя мгновение густеет, чернеет, будто чернилами перенасыщенная. Пальцы скрючились, напряглись, пытаются сжаться в кулак, но не могут. Облезлые, обгрызенные ногти с белыми пятнышками на пластинке стараются достичь ладони, сжаться в кулак, но Дрим, возможно, перерезал свой сгибатель пальцев.       Сэму хочется ринуться вперёд, перехватить чужую руку, вырвать ножик, но что-то его останавливает. Волосы встают дыбом, и нутро молит его не приближаться к Дриму, потому что вокруг него сразу становится не по себе. Слишком холодно для камеры, окружённой лавой, слишком боязно для главного стража Пандоры. Сэм делает шаг назад.       Квакити приготавливает топор. Дрим не тот человек, который вскроет себе вены — уж слишком сильно за жизнь цепляется. И книга возрождения тому доказательство. Они вдвоём с мешаниной чувств в сердце смотрят на то, как Дрим с силой бухается на колени, скорчивается из-за боли, отчего его копна длинных, грязных волос ниспадает на пол. Кровь пачкает чёрный обсидиан камеры, но затем будто сама сливается с ним.       Квакити слышит, как Дрим тяжело дышит, сопит от боли, даже поскуливает. Голосовые связки издают странный звук, будто он собирается расплакаться прямо здесь и прямо сейчас, но Дрим, собравшись с силами, тянет нож на себя, окончательно разрывая волокна мышц, кожу, жир, оголяя кости. Рука превращается в один большой кровоточащий кусок мяса.       Слышится какой-то треск, щелчок и Сэм вместе с Квакити прижимаются к стене камеры, навострив орудия, когда кровь Дрима становится чернильно-чёрной, хуже неба в безлунную ночь.       Крови становится всё больше и больше, она булькает и шипит, вздувается слишком сильно, будто пытается встать, будто она есть что-то живое, а затем в ней приоткрываются белые прорези, словно вспоротые канцелярским ножом в чёрной бумаге. Они подозрительно напоминают глаза.       Из Дрима вылезает нечто. Что-то глубинно чёрное, темнее ночи вырывается из его руки, отталкиваясь непонятными отростками от кожи, отчего заключённый падает на спину, шипя от боли. Из раны лезут маленькие сгустки чего-то непонятного. Будто бы это слипшаяся гуашь, скомканная в какую-то форму, но при этом сохранившая свою густоту. Чёрные тени кружат вокруг Дрима, собираются в единую тучу, хихикают, смеются, рычат, сверкают белоснежными глазами, которые сияют ярче, чем у Бэда, Эрета или даже полной луны.       Сэм и Квакити не смеют пошевелиться. Одна из теней кидается будто бы на них, громко хихикая, и Квакити пугливо вскакивает, порубив её топором.       Ей всё равно.       Что этот мудозвон сделал?!       Квакити сжимает топор, готовясь разрубить что бы то ни было незеритовым лезвием ещё раз (вдруг поможет?), скалит зубы, будто пытаясь угрожать, но эти бесконечные тени лишь припадают к обсидиановому потолку, больше не обращая ни толики внимания на него. Чернота просачиваются в стены и потолок, скользит в их трещины, слизывает фиолетовые капли плачущего обсидиана и ныряет в них же.       Единственным доказательством того, что сейчас было, является лишь Дрим с распоротой рукой и железным ножом, полностью покрытым чёрной кровью. Заключённый тяжело дышит, корячится спиной на полу, прикладывает руку к груди, пачкая оранжевую робу. Она становится мокрой, тёплой, почти как лава, когда Дрим грел об неё руки.       — Что это, мать твою, было?! — орёт Сэм сквозь респиратор, тяжело топая, подходит к Дриму. Тот лежит головой к ногам Сэму, и страж заносит трезубец над чужой шеей. Центральный зубчик касается чужого кадыка, но Дрим даже не шевелится.       — Клин клином вышибают, урод, — отхаркиваясь, выплёвывает Дрим. Он равнодушно скользит взглядом по сияющему в свете лавы трезубцу. — Если это дримоны засели в теле Уилбура, то мои его с говном сожрут.       — В смысле твои?!       — Дримоны мои, — рявкает Дрим, прижимая руку к груди. — Дайте мне регенерацию, я тут сдохну без помощи!       — Да ты нас чуть не угробил! — на этот раз настала очередь Квакити панически кричать. Одной рукой он до сих пор держится за стену, другой — сжимает рукоять топора.       — Я выпустил их — они выпустят меня, — Дрим запрокидывает голову назад, чтобы пронзительными, даже жуткими зелёными глазами посмотреть на Квакити, вжавшегося в стену. — Дримоны ну очень любят ломать всё, что есть, — на лице Дрима расползается широкая, дикая улыбка. — Ах, редстоун механизмы им очень нравятся.       Сэм глубоко вздыхает, приподнимая трезубец и ударяя им рядом с головой заключённого. Тот не вонзается — лишь звенит прямо в ухо Дриму, и он в ответ морщится. Крошка от обсидиана попадает ему в щеку.       — Ты что, решил сломать труд всей моей жизни? — низко рычит Сэм, наклоняясь вниз. Респиратор искажает и без того тяжёлое дыхание, делая его более хриплым, грубым. — Я могу убить тебя прямо сейчас, и всем будет абсолютно всё равно.       — Я вообще-то платил тебе за труд всей твоей жизни. И нет, не убьёшь. Не-а, — Дрим лукаво щурит глаза, ещё шире улыбнувшись. — Дримонам не всё равно. Если убьёшь меня, готов стать для них новым сосудом?       Сэм фыркает.       — Судя по всему, они трупами не брезгуют, — парирует Сэм, вновь занося трезубец над Дримом, ухватившись за рукоять правой рукой.       Сверкание бирюзы перебивается с сиянием зачарования: трезубец чуть переливается фиолетовыми оттенками, и заключённый прикрывает зелёные глаза, продолжая сжимать раненую руку.       — Мои — нет, — кашляя, отвечает Дрим. — Мои любят живых… и тебе лучше… вылечить меня…       Заключённому очень быстро становится плохо, он прикрывает глаза, будто теряет сознание. Сэм пялится на него несколько секунд, а затем, глубоко вздохнув, откидывает трезубец в сторону и достаёт из карманов зелье регенерации. Он приседает на колено перед стремительно бледнеющим Дримом, с силой откупоривает пузырёк и, схватив его за волосы, поднимает его голову.       Заключённый болезненно ойкает, когда его дёргают за волосы, но зелье пьёт очень охотно. Шумно глотает, царапает зубами горлышка колбы. Рана на руке заживает буквально на глазах: на месте фарша вместо руки остаётся лишь небольшой шрам и огромное пятно чёрно-вишнёвой крови.       Квакити удосуживается отойти от стены и подойти к Сэму, хмуро поящему Дриму, и самому Дриму. Надзиратель быстро поднимает окровавленный ножик, чтобы заключённый и не подумал его прикарманить. Сэм убирает колбу в сумку и отпускает чужую голову, из-за чего та больно стукается об обсидиан. Дрим не издаёт ни звука: лишь встаёт на ноги, потирая окровавленную руку и пачкая собственную ладонь.       — Фух, — заключённый вытирает лоб здоровой рукой. Сэм и Квакити одинаково недовольно пялятся на него. — Нам остаётся лишь ждать, пока дримоны решат переключить лаву и прислать нам платформу.       — Они что, дрессированные? — Квакити ставит топор лезвием вниз и облокачивается на него, наклонив голову набок       — Нет, просто хорошие, — смеётся Дрим, дерзко сверкая глазами. — Уж очень они любят свои сосуды. Конечно, поначалу обожают изводить тебя. Трудно не сойти с ума.       — По тебе видно, — недовольно бросает Квакити.       — Ну я же не сожрал никого, — жмёт плечами Дрим, потирает правый глаз. — А меня просили. Просили повесить кого-то на дереве, кого-то сжечь в угоду Господа, попробовать чьё-то мясо, знаешь, много всего. Пока что я ничего из этого не делал.       Сэм всё больше и больше морщится с каждым словом Дрима, а тот лишь довольно лыбится, как полоумный, будто что-то выиграл. Страж отходит в бок, чтобы подобрать свой добытый трудом и потом трезубец, который может сиять даже в полной тьме, служа хотя бы блеклым факелом.       — Как ты их вообще… — Квакити даже не знает, что спросить. Получил? Как ты заразился? Как в тебя вселились?       Дрим хмыкает.       — Нет уж, это личное, — смеётся Дрим, подняв руки вверх, будто в знак капитуляции. — Всё, что вам нужно знать, это то, что дримоны… не всегда в ладах, если состоят в разных стаях. Как животные.       Квакити с Сэмом переглядываются.       — Когда мы выйдем, то, возможно, они учуют ближайших родственников и полетят за ними, — продолжает говорит Дрим, скрестив руки на груди. — Так мы и найдём Уилбура. Если это, конечно, они в нём сидят.       — Кто сказал, что ты выйдешь? — жёстко спрашивает Сэм, подходя обратно к Квакити. — Я не хочу рисковать, выпуская тебя.       Дрим смотрит на него из-под полуприкрытых век, улыбка мгновенно спадает с его лица. Квакити кидает взгляд на Сэма. Он так-то тоже не хочет выпускать Дрима, но и контактировать с этими непонятными дримонами, которые могут в тебя вселиться, в его планы не входит.       — А у тебя выбор есть? — Дрим закатывает глаза. — Что я сделаю, если выйду на свободу? Посмотрите на меня — одна кожа да кости, а вы в броне и с оружием, что я сделать могу?       — Ты профессиональный спидранер, конечно, ты можешь убежать, — возражает Сэм, делая шаг вперёд. — И никакой упадок сил в этом не помеха.       Дрим цыкает, отворачивается от Сэма к сияющей, горячей лаве. Жар чуть опаляет и так обожженное лицо, но его это нисколько не колышет.       — Тогда как насчёт этого, — вздыхает Дрим, — уж очень мне хочется вмазать псевдо-Уилбуру по роже, — теперь он ухмыляется. — Я не думаю, что оживший труп с полуразложившимися костями может мне что-то сделать. А ещё интересно, что с ним сделают дримоны.       По камере раздаётся щелчок, будто что-то переключилось. Сэм вздрагивает, прекрасно зная, что означает этот щелчок.       — О, — блаженно выдыхает Дрим, взглянув наверх, — нам всё-таки соизволили отключить лаву.       И вправду: завеса лавы постепенно спадает с потолка, открывая вид на камеру напротив с рычагами управления, с которыми возятся чёрные сущности, и серую платформу, уже мчащую к ним.       Квакити и Сэм неуверенно переглядываются, а затем взирают на спину Дрима, укрытую оранжевой робой и отросшими русыми волосами. Тот расправляет плечи, выпячивает грудь, и Квакити уверен, что он попытается сбежать после того, как они покончат с трупом.       — Вперёд, — хрипит он, входя босыми ногами на платформу. — Дримоны ненавидят ждать.       Сэм и Квакити ступают следом. Платформа тут же трогается обратно: Сэму очень не нравится постоянное щёлкание рычагов, вызываемое этими… дримонами.       — Почему ты не воспользовался ими, чтобы сбежать? — с некой неуверенностью в голосе спрашивает Квакити.       Дрим косится на него, сверкнув глазами.       — И что бы я дальше делал? Да вы бы меня тут же прибили, — скалится Дрим в улыбке. — Сейчас я хоть на какое-то время смогу увидеть солнце.       И в это мгновение какая-то чёрная мракобесина слетает с катушек и пулей устремляется к ним. Белые глаза постепенно растворяются в полной черноте, и Квакити с Сэмом даже пригнуться не успевают, когда сущность со всей силы врезается в Дрима, проникнув под его одежду прямо в тело. На мгновение его пронзают такие же чёрные вены, в точности повторяя направление сосудов, но они сразу исчезают. Дрима даже немного отбрасывает из-за импульса, но Квакити резко подставляет под его спину руку.       — Э? — Квакити удивляется, сжав чужую робу. Платформа прикрепляется к обсидиану, позволяя им выйти к рычагам. — Чё за?       — Передать информацию захотел, — усмехается Дрим, вставая прямо, и Квакити его отпускает. — Это самая мелкотня, нечего ей других драть.       Никто из присутствующих не понимает, что имеет в виду заключённый, но они решают отмолчаться.       — О, — Дрим резко распахивает глаза, когда они достигают противоположного конца. Затем он суживает их, чуть морща лоб. — Нам… на север. Куда-то в сторону…       Дрим застывает.       — Какого чёрта эта сущность забыла в Логстедшире? — бормочет Дрим и идёт вперёд.

***

      Она здесь.       Фил чувствует Её перед собой. Его держат Её огромные мягкие ладони, Её дыхание опаляет его не то жаром, не то холодом.       Вернулась-таки.       — Здравствуй, Ангел мой, — с нежнейшей любовью шепчет Смерть, слегка хихикнув.       — Любовь моя, — отвечает Филза и тянет к Ней свои руки, хоть и не видит, где конкретно Её лицо. — Спасибо, что защитила.       — Не стоит благодарностей, Ангел, — Смерть, наверное, по-доброму улыбается с ямочками на щеках и гусиными лапками в уголках глаз. — В конце концов ты всё же ранен.       — Это пустяки в сравнении с тем, что я испытывал, когда не мог до тебя достучаться, — когда Она рядом, мёд сам льётся из уст Филзы. Он прикладывает руку, которая должна быть ранена, к груди. — Что приключилось, родная моя?       Кристин выдыхает уже не так нежно. Она выпрямляется, наверное, отворачивается от Фила, чтобы тот не видел Её лица, а он и так не видит.       — Мне запрещали, — шипит Она дико, и сердце Фила на мгновение замирает от божеского гнева, — потому что наш любимый Бог Первородного Хаоса решил повеселиться и дать эту возможность своим любимым чадам. Не волнуйся, раны от его дитя не станет, как только ты проснёшься.       Фил тихо выдыхает, хлопнув одним из крыльев. Тем, которое ещё не было ранено.       — Что с Уилбуром, любовь моя? — вопрошает Филза, глядя наверх, но не видя ничего. Сплошной сумрак укрывает его глаза. — Где он сейчас?       Она молчит какое-то время, убирает одну из рук, и Филза отходит вправо, чтобы не упасть. Он ждёт, задрав голову, уверен, что Смерть видит мольбу в его глазах, его обеспокоенное лицо, его сжатые до белых костяшек кулаки.       — Душа Уилбура всё ещё в Лимбо, — равнодушно подмечает богиня, — а тело его… в краю, где бьются волны и соловьи поют, где не живёт обычный люд… Там, где заброшен был ночлег. Там, где зимой брат Сута млек.       — Томми?… — срывается губ с Фила моментально, хотя он сам того не ожидал. Где мог увядать Томми, где у них необитаемые земли? Ответ сам слетает с губ: — Боги, эта чертовщина в Логстедшире?       — Да, — легко отвечает Смерть, возможно, вновь слегка ухмыльнувшись. — Сущность хочет новое тело. И пытается его добиться силой.       Силой?       — Чт- У Томми? — у Фила кровь стынет в жилах. Что эта тварь хочет сделать с Томми?       Забрать его тело?       Томми уже тронут Смертью. Тот, кто его воскресил, пошёл против законов мироздания, но Она стерпела. Фил не уверен в причине: это из-за того, что Томми и Уилбур близки им, или ей просто всё равно?       Если бы было не всё равно, то она не позволила бы сущностям занять тело Уилбура. Но Фил прекрасно понимает её.       Уилбур ему не простит, если с телом Томми приключится то же самое.       — Ступайте в Логстедшир, — мягко советует богиня, прикладываясь большими губами к его лбу. — Я остановлю бурю. Аккуратней с монохромным мальчиком. Лети, мой Ангел.       Филза падает.       И просыпается у курительницы. Дым благовоний плавает у самого потолка, клубится прямо над ним. Ники, сидящая на уголке дивана, обеспокоено сжимает руки. Её лицо скорчено, она с волнением смотрит на Филзу, скрепив руки в замок, но спустя мгновение заметно расслабляется. Рядом с её бедром валяется зелье регенерации, которое так и не понадобилось.       Ранбу стоит в проходе, чуть сгорбившись. На его плечах покоится пушистый голубой плащ, доходящий до самых пят. Рядом с ним облокотился на косяк Техноблейд, скрестив руки на груди. Он уже не выглядит настолько злым, но глаза не прекращают сверкать алым.       Прямо как в подчинении Кровавого Бога. Филза боится представить, что нашёптывают ему голоса. Какие ужасы они могут вообразить, и сколько из них Техноблейд готов исполнить.       — Ты исцелился, — подмечает Техноблейд, глядя на его руку.       Филза поднимает её. И вправду: совсем как новая. Фил посмеивается.       — Со мной связались, — с улыбкой говорит Фил, наклоняясь вперёд. Ники дёргается, чуть наклоняется, чтобы видеть чужое лицо. — Кто-то вселился в тело Уилбура. Возможно, дети Бога Хаоса.       Теперь Ники хмурится.       — Какие еще дети Бога Хаоса? — недоуменно шипит она, отклонившись назад. Она перебирает большими пальцами.       Фил тихо вздыхает.       — Я сам не особо знаю, — он склоняет голову вбок, к спинке лилового дивана. — Я даже не знаю, что это. Но они противные и любят вселяться в… во что угодно. В трупы, в живые тела.       Ники аж передёргивает.       Ранбу же призадумывается, бегает глазами по комнате, будто пытается что-то вспомнить. Он сжимает когтистыми пальцами край плаща, стараясь не порвать.       — Это… это случаем не дримоны? — неловко вклинивается в диалог Ранбу, и Ники резко разворачивается к нему. Техноблейд косится.       — Кто? — Техноблейд фыркает. — Откуда ты знаешь?       Ранбу нервно сжимает пушистый плащ, ещё больше горбится.       — Ну, эм, — мямлит Ранбу, в конечном итоге переведя взгляд на Техно, хоть ему и чуть-чуть страшно. В глаза, конечно же, не смотрит. — Несколько лет назад Таббо и… вроде Сапнап охотились на демонов. И они пытались поймать Дрима: и из него вылезли эти… эти…       — Дрим ими одержим? — громко переспрашивает Техноблейд, наклонившись вперёд. Розовая прядь выбивается из низкого хвостика. — От него даже божественной силой не разит. Рыбак рыбака видит издалека: ни я, ни Фил не чуяли за ним что-то… такое.       Фил много раз кивает. Они никогда не чувствовали от Дрима божественной искры, и он их не спрашивал о божественном покровительстве.       Может, дримоны не пахнут? Они не несут божественную суть Бога Хаоса? Это, пожалуй, единственный вариант.       — В любом случае нам нужно Логстедшир, — резко вкидывает Фил, и все шокировано пялятся уже на него. Все прекрасно помнят, чем знаменита эта земля. — Она сказала, что сущность… что-то хочет сделать с Томми. Забрать его тело.       — Да почему ничего не обходится без этого засранца?… — глубоко вздыхает Техноблейд, закатив глаза. А затем резко напрягается: — Погоди, тело забрать?       — Забрать тело?! — одновременно вскрикивают Ники и Ранбу с ужасом в глазах, и оба тут же бросаются в гостиницу за одеждой, бронёй и оружием.       Техноблейд хмуро провожает их взглядом, а затем выпрямляется. Алыми глазами он бурит дыру во лбу Фила.       — Зачем детям Хаоса понадобился Томми? — тихо спрашивает Техно, чуть нахмурившись. — Почему именно он?       Фил и сам не может понять. Он медленно встаёт с дивана и направляется к выходу, волоча громадные крылья за собой.       — Сам не знаю, — жмёт плечами Фил. Может, внешне он и выглядит расслабленным, но внутри всё напряжено, как струна. — Но знаешь… если дримоны вселились в Уилбура, то я думаю, что больше всего времени они проводили с Томми. Кто знает этих детей — может, он им понравился?       Внешне Фил покажется безразличным ко всему — даже сейчас так казалось, — но, чёрт возьми, как же у него полыхает в сердце. Какие-то зверёныши решили украсть тело его сына, притворятся им, использовать его, а затем третировать мальчонку, который так сильно любил Уилбура. Эти твари сгрызли Стива, медведя Техно, они держали их взаперти в буре, хотели увлечь за собой Ранбу.       Ох, Филзе не будет жаль, если он их убьёт.       И Техноблейд, он уверен, чувствует тоже самое.       Когда они оба выходят в гостиницу, то за окном больше не воет ветер: лунный свет сверкает в кристалликах льда и снега. Ни единого признака бури.       — Прихвати мой меч с Небесной Карой, пожалуйста, — просит Фил старого друга, а затем расправляет крылья.       Пора навалять этим уёбкам.

***

      Томми стынет от ужаса.       — В смысле, блять, пого-       Уилбура совершенно не волнует, что рядом взрывается красные динамитные шашки. Сила взрыва девяти таких вполне способна порвать пурпур и оборвать связь с Незером.       Это и происходит: шашки громко взрываются, поднимая облако пыли, а фиолетовая плёнка портала резко вспыхивает белым, исчезая со звуком разбившегося стекла.       Томми отходит подальше, шумно сглатывает. Уилбуру вообще наплевать: взрыв опалил его куртку и часть волос с седой прядью, но он просто снимает этот чёртов бомбер и пару раз хлопает по волосам.       Что происходит?       — Уилбур, ты что делаешь? — Томми отходит чуть назад, когда тот агрессивно напирает на него. Он пятернёй убирает чёлку со лба, и — о боже, какого корни волос Уилбура сочатся гноем?       Томми сейчас вырвет. Вид многочисленных трупов на войне не вызывал у него такого отвращения, как сейчас.       — Поговорить хочу, Том-       — Так какого хуя ты подорвал портал? Зачем?! Зачем вообщем нужно было приходить в Логстедшир??       — Томс.       Что-то не так. Запах, звук, движения Уилбура — всё кажется таким неестественным. Прямо как тогда, в самом начале, когда Уилбур пялился на них, как гиена или стервятник, готовый защищать падаль, которую жрёт.       Томми делает крюк и отходит спиной к кратеру от домика, который Дрим когда-то взорвал. Уилбур чуть покачивается, слишком сильно опирается на правую ногу, когда ковыляет к нему. На его лице всего лишь лёгкая улыбка, но это так не похоже на Уилла.       — Ты- Уилл, блять, ты ёбу дал?! — истерит Томми, отходя уже от кратера. Куда от него можно спрятаться?!       — ТОММИ!       Блядский бог. Что с этим голосом?       Уилбур крикнул настолько сильно, что Томми аж падает на колени, зажав уши руками. Они звенят и звенят, будто вот-вот лопнут, будто его барабанный перепонки сейчас порвутся к чертям.       Уилбур каким-то образом быстро оказывается около него. Он приседает на правое колено, положив на него длиннющую ладонь с пальцами пианиста, хотя они давно покрылись тёмными пятнами, будто плесенью, их ногти забились грязью из двухметровой ямы.       Томми чувствует слабое дыхание Уилбура и чует, как от того разит.       От него несло трупом и раньше, но что приключилось именно сейчас?       Томми не осмеливается поднять взгляд, дрожащие руки всё ещё сжимают уши. Что же делать? Как быть?       — Томми, — приглушённо слышится привычный сладкий голос Уилбура, — я не причиню тебе вреда. Поговори со мной.       Томми противится. Он не будет, нет. Зачем тогда было разрушать портал, если Уилбур ничего плохого не желал?!       Это вообще Уилбур?       Крепкие руки сжимают его запястья и с силой отводят от ушей, и Томми противится, правда противится, пытается вырваться, но это огромная шпала с именем Уилбур Сут резко толкает его вперёд.       Томми больно ударяется спиной о землю, его с силой вдавливают в колючую траву, и, о боги, Уилбур лыбится так стрёмно, что тело мурашками покрывается.       Жёлтые, практически гнилые зубы без стеснения красуются из-под сухих порванных губ. Один из коренных уже поражён кариесом, как железо ржавчиной, и чужое дыхание так воняет кисловато-горькой гнилью, что Томми едва удерживается от рвоты желудочным соком.       — Томми, — хрипит Уилбур. — Спокойнее. Дыши ровнее… ровнЕЭйе, блять, аргх-       И прямо на его грудь следом извергается отвратно пахнущая куча гноя, желудочного сока и тёмно-багровых кусочков чего бы то ни было. Томми кричит в ужасе и отвращении, а Уилбур всё блюёт и блюёт: вонючая жижа слишком холодная для чего-то, извергнутого человеком. Густая кашица из чего-то зелёно-жёлтого и коричневого, похожего на печёночные оладья или на порезанную говядину, пропитывает футболку Томми, стекает по боку на траву, и тот морщится, пытается отползти, а его не пускают.       — Уилбур, блять, какого нахуй хуя! Отпусти! — кричит Томми, но в ответ его ещё сильнее прижимают, чужое исхудавшее лицо нависает над румяным ликом подростка.       Томми сглатывает.       — Извиняюсь-с, — смеётся Уилбур, и горящий жёлтый фонарь освещает остатки желудочного сока на его щеках и губах. — Кажется, желудок откинулся.       Желудок?-       Томми чувствует шевеление в районе груди и живота. Что-то мелкое, щекотящее, будто червячки-       О боги, это чёртовы опарыши?!       Томми со всей дури верещит, пытается отползти, хотя бы стряхнуть всю эту гниль с себя. Уилбур весь пронизан опарышами и их яйцами или что там у них?! Ему вообще не нужно такое соседство!       Как Томми спал с ним в одной кровати? Как он обнимал его?!       «Блаженно неведение», — думается Томми.       — Блять, слезь с меня нахуй, я не хочу валяться в опарышах-, — панически орёт Томми, но Уилбур не пускает, Уилбур держит и держит. При каждом его тяжёлом вздохе в лёгких будто что-то лопается, словно попкорн.       — Если не заткнёшься, я заставлю это всё СОЖРАТЬ, — рявкает Уилбур, оскалившись, и у Томми вновь закладывает в ушах. Он резко останавливается.       Всё сужается лишь до них с Уилбуром.       Непрошеные мысли сами лезут в голову: как Уилбур широкой ладонью стискивает кудри Томми и пихает его лицом в гниль, как запах заполняет ноздри и вынуждает выблевать собственный желудочный сок, как Уилл с силой раскрывает челюсти и заставляет кусать гниющую кашицу из чёрно-коричневых кусочков желудка, как неприятная консистенция, наверное, совсем как у пшёнки, ложится на язык и отдаёт горечью и кислятиной, и Томми это сплёвывает, а на языке остаётся вертеться одинокий опарыш, который с удовольствием полакомится свежим, наполненным кровью, а не гнилью мясом.       Томми сейчас вырвет.       — Вот так-то лучше, — почти ласково хвалит его Уилбур, слегка склонив голову, — а теперь позволь мне объясниться.       Тот резко ложится на Томми — грудью к груди, животом к животу — и вся эта жижа неприятно чавкает между их телами, расползается, как придавленное наполовину растаявшее масло, и Томми кряхтит, чувствуя, как холодная кашица ещё сильнее впитывается в его футболку.       Уилбур пододвигается ближе, опирается коленями в землю и приподнимается, буквально садится на чужую грудь, придавливая своим костлявым телом к земле. Теперь… теперь гниль размазана у Томми по шее, а Уилбур сидит на ней буквально членом, делая вид, будто всё в порядке.       Отвратительно.       Томми с силой сжимает губы, чтобы не дай бог вся эта каша попала ему на лицо или в рот. Он старается игнорировать мельтешащих личинок на шее.       — Что ж, — довольно улыбается Уилбур, — я полагаю, ты уже понял, что я… не совсем этот твой… Уилбур.       Оно так кривится, произнося чужое имя. Томми страшится хоть слово вставить: эта непонятная бесоёбина в теле его брата может выкинуть что угодно. Не хочется рисковать единственной жизнью.       — М-м-м, — задумывается оно, кладя руки в кучу размазанной гнили и прижимая её к земле. — Наверное, стоит начать с того, что я увидел тебя и твоего Уилбура ещё там, в послесмертии.       Томми широко распахивает глаза. А вот это уже неожиданно.       — Т-То есть ты, — Томми подрагивает от ужаса, и псевдо-Уилбур с интересом переводит взгляд на него. Глаза снизу будто отливают алым в свете факела: они светятся, выделяются на лице Уилбура, сокрытого чёрной тенью, — из Лимбо? Ты душа из Лимбо?       Оно задорно щурится, улыбается глазами и вроде как в очередной раз скалится в улыбке.       — Ну-у-у-у, — оно задорно посмеивается, а затем замолкает: — не совсем. Почти.       Псевдо-Уилбур сначала отводит взгляд куда-то в сторону, а затем вновь возвращается к Томми. Оно вновь лыбится, и Томми блевать от этого тянет. От чего его уже только не тянет рвать.       — Понимаешь, я всегда сторонился других в этом… как ты там сказал, Лимбо? — оно резко наклоняется вперёд, прогибается в пояснице, будто кошка, а затем вновь ложится грудью к груди Томми. Чужой пах… прямо над пахом Томми. Гниль его неприятно охлаждает.       Блять, только не это. Томми начинает бить ощутимая дрожь, и, даже если бы он хотел вырваться, он бы не смог чисто физически. Неприятный морозный ветер дует со стороны снежных пустынь, опаляя лицо свежестью в контрасте с неприятным дыханием Уилбура прямо над его носом.       — Потом я увидел вас вдвоём, — существо наклоняет голову набок, направляет взгляд наверх, будто вспоминая что-то весёлое. — А ещё попозже тебя унёс тот чудила в маске.       Томми хмурится. Ну конечно, в тот момент его воскресила ебливая зелёная сучка.       Стоп, а сам Дрим-то знал о том, что натворил? Это был какой-то коварный план?       — И я подумал, — нечто стучит указательным пальцем по виску, — а может, меня тоже воскресят? Долгие годы сидел неподалёку от твоего братца и-и-и… сбил его с пути, ударил сучку-лодочника, и вот он мой билет в новую жизнь!       Псевдо-Уилбур вновь ржёт, как угашенный, а Томми остаётся лишь вжаться сильнее в землю. Впервые в жизни ему просто нечего сказать: в голове лишь судорожные мысли о побеге и убийстве этой… нечисти.       — Ах, Томс, как я радовался, когда плыл к той стороне, — мечтательно вздыхает тварь голосом Уилбура Сута. Она подпирает щёку рукой, уперевшись в землю неподалёку от рук Томми. Он мог бы сбросить Уилбура прямо сейчас, ведь его центр тяжести смещён, но жуткий взгляд сверху-вниз пригвоздил его к земле. Не сдвинуться. — Представляешь моё разочарование, когда я ожил мерзким гниющим трупом? Конечно, это было очевидно — раз эта шпала так долго сидела в послесмертии, — но мне так хотелось жить, что было вообще плевать, чьё тело занимать.       — Не смей так базарить об Уилбуре, ты, кусок дерь-       Нечисть резко наклоняется к лицу Томми, опасно рыча. Рука, подпиравшая щёку, сжимает траву справа от чужой головы.       — Сейчас я говорю, — гневно выдохнув, фыркает тварь, а затем вновь возвращается к миловидной улыбочке. — Ну так вот, трупак не шибко удобный, кости ломит, всё болит от гнили, а затем приходишь ТЫ.       Томми в страхе замирает.       — Юный, задорный, полный жизни, — с благоговением выдыхает Уилбур, блаженно улыбаясь. — Я почувствовал себя зомби в тот момент: мне так, так захотелось укусить тебя. Да и к тому же миленький, прямо утю-тю.       Что, блять, оно несёт?       Кишки сворачиваются в узел, проседают, отдают холодом по всему телу. Страх, стыд опаляет его с ног до головы, горло будто заворачивают в колючую проволоку, а голосовые связки с силой сжимают, натягивают. Оно про что? Чего оно хочет? Неужели-       — Поначалу я думал, что от тебя надо избавиться, — оно закручивает указательным пальцем прядь волос Уилбура. — И от твоих друзей. Но ты полон жизни, сила присутствует в некоторых количествах, так ещё и к Яйцу устойчив! Я раззавидовался: меня-то Яйцо чуть не сожрало.       Томми бегает глазами по чужому лицу. Яйцо чуть ли не сожрало? Когда и где умер этот тип, что его чуть не сожрало Яйцо?       — Поэтому я решил, что переселюсь в ТЕБЯ, — голос резко двоится, и псевдо-Уилбур приближает лицо, ведёт носом по покрытой блевотиной шее, а затем по лицу. — Ты же молоденький, живой, психика устойчивая. Такой долго будет служить сосудом.       Оно хочет забрать его тело. Оно хочет убить его, распотрошить, а затем вселиться, отправив Томми в Лимбо. Нет, нет, нет, он туда точно не вернётся, он не собирается туда возвращаться ни в коем случае.       Он не умрёт. Томми не умрёт здесь, в Логстедшире, где пытался похоронить его Дрим. Где Томми пытался спрыгнуть с башни.       Нет. Точно нет.       Паника захлёстывает разум, сердце колотится прямо под грудиной, чуть ли не выбивая её, как птичка дверцу золотой клетки, пытаясь вырваться наружу.       — Аж сердечко забилось, — подмечает тварь, аккуратно сложив руки в замок где-то на шее Томми, покрытой рвотой. — Но знаешь, Томми… тебя спасло одно невероятное качество.       Томми замирает, переводит взгляд на нечто. Оно сканирует его заплывшими глазами Уилбура, сверкая карим и алым, и подросток с ужасом видит в их глубинах какое-то подобие человеческой нежности.       — Ты такой хороший, — почти мечтательно изрекает псевдо-Уилбур. Он упирается локтями в землю, они носами касаются друг друга, и тварь смотрит в его голубые глаза, сощурив свои, будто бы улыбаясь. — Тебя так хочется любить и тискать. Так легко заботиться о позабытым всеми детёныше. Именно поэтому я решил поквитаться с тем стражником за то, что тот тебя выпнул: он такой тупой, ты не представляешь. Мне кажется, но вообще не понял, что это я ему напакостил.       Томми стискивает зубы. Что эта мразь сделала с Сэмом?! Сэм, конечно, мудозвон тот ещё, это да, но это не повод делать то, что бы там ни сделала эта поганая душонка, занявшая тело его любимого брата! Сумасшедшего, поехавшего кукухой, ненавистного и одновременно любимого.       — Поэтому персональное предложение, — оно касается длинной ладонью Уилбура щеки Томми, слегка поглаживая, настолько нежно, насколько возможно для вернувшейся из Лимбо души-паразита. — Предлагаю делить тело.       Это тело Томми, какого чёрта он вообще должен соглашаться?!       — Многие так делают на самом дела, — жмёт плечами псевдо-Уилбур, отстраняясь от чужого лица. Томми наконец-то выдыхает. — Подселяются к живым. И я предлагаю тебе… побыть наблюдателем с доступом к контролю.       Томми не может харкнуть твари в лицо: в горле пересохло от страха. Зато он с отвращением морщится, кривится, хотя запах гнили уже приелся.       — Схуяли я ваще должен быть согласен, это моё тело, ты, сын шлюхи! — страх внезапно уступает ярости, и псевдо-Уилбур резко меняется в лице.       Он вновь выпрямляет спину с нейтральным выражением лица, чуть отворачивается, пока крики Томми звуковой волной разносятся по округе, а затем усмехается.       — А как насчёт за услугу? — спрашивает тварь, выпрямившись, а затем ёрзает пахом по паху Томми, растирая рвоту между ними.       Кровь буквально стынет в жилах.       Томми делает выпад, наклоняется вперёд и пытается толкнуть лёгкое тельце Уилбура, но тварь, занявшая его, безумно улыбается, широко распахнув глаза, сцепляет обе их ладони в замок и, чуть повернув, вновь опрокидывает Томми наземь. Тот начинает неистово орать, пытается вмазать кулаком по лицу Уилбура — всё ещё в замке с чужой рукой, — но тот как-то слишком ловко уворачивается от трупа.       Один из ударов попадает прямо нос, и размякший хрящ с костью хрустят, будто сухари, но тварь не обращает на это никакого внимания. Теперь нос Уилбура, можно сказать, всмятку.       — Тогда меняем условия, — смеётся псевдо-Уилбур, вновь зажав подростка. Он вновь трётся о чужие шорты, и Томми мерзко от этого. — Если не согласишься сейчас, то я трахну тебя телом твоего брата, а потом СОЖРУ НАХУЙ, ИБО НИКАКАЯ МЕЛКАЯ СОШКА НЕ СМЕЕТ МНЕ ПЕРЕЧИТЬ!       Голос двоится, троится, расслаивается, как некачественный лак на дубовых сундуках, и Томми в ужасе пихает тело подальше. У него просто нет слов.       В голову лезет мысль, как почти сгнивший, чёрный член Уилбура, покрытый гноем и гангреной, входит внутрь, а в нём ещё личинки-       Томми сблёвывает куда-то вбок желудочным соком. Часть кашицы чужой рвоты в итоге попадает ему в рот, и он откашливается. Личинки активно карабкаются по его коже, и Томми начинает рыдать от безысходности. Боги, за что ему всё это? Что за чертовщина происходит?       — Придумал ещё лучше! — восклицает мразь похуже Дрима, пытаясь сжать чужой член, пока Томми брыкается ногами. Тварь отпускает его руки, оперевшись своими по бокам от головы Томми. — Я выебу тебя раком, пока ты будешь жрать мою блевотину мордой вниз! Может, хоть тогда поймёшь, что перечить СТАРШИМ НЕЛЬЗЯ.       Картинки про поедание блевотины и ненормальное изнасилование объединяются в одну, и Томми, собрав волю в кулак, резко даёт какой-то лежачий вариант хука правой прямо по чужой челюсти.       Слышится хруст, какой-то треск, и тело резко падает вбок, а Томми в ужасе вскакивает, отряхиваясь от блевотины и опарышей. Он резко кидается в сторону ледяной пустыни, не оглядываясь назад.       Пусть он замёрзнет насмерть, пусть его пристрелит Техноблейд, пусть его застрелят зимогоры и обглодают песцы, но только не это животное, которое и животном нельзя назвать. Уж лучше Томми умрёт от обморожения и его труп скроет метель, чем его высосут досуха, как, наверное, дементоры.       Диск луны светит откуда-то слева, освещая дорогу. Томми слышит чужие крики позади, но ему всё равно, чертовски всё равно, пусть эта падаль сдохнет вновь к чёртовой матери, пусть она варится в настоящем адском котле!       Томми устремляет взгляд влево, прямо на луну, отражающую солнечный свет, и замечает, как на фоне неё раскрывает крылья птица.       Большая птица со сверкающим мечом, переливающимся фиолетовым.       Долго думать не приходится.       — ФИЛ!