Детьми мы играли во взрослых

Ещё в детстве я понял, что страх даёт силы жить. Страх заставляет жаться под одеяло, потеть и трястись, бежать и драться. От страха глаза делаются большие, а ладони влажные. Пока взрослые крестились и целовали кресты за пазухами, пока мои ровесники прятались друг за другом и шептались, я с интересом слушал бабушку. И ничего не боялся. — А в пруду? В пруду кто живёт? — Я подсел ближе, чуть не задул свечу поднявшимся сквозняком. Бабушка напустила загадочный вид, а девчонки заныли. — Хватит, Гаэль! — Взмолилась Елена. Констанция подхватила, ныкнулась за нее, одни косы торчали. Я не обращал на них внимания. — В пруду живут фады, — будто невзначай продолжила бабушка. Ветерок с пола все ж задул свечу, и тут завопил даже Фелипе, а вообще-то Фелипе был старше нас всех и по умолчанию считался самым смелым. Я с этим не спорил, но фады не пугали меня одного. Кажется, я даже видел одну. Мне в ту пору было шесть лет. — А они поют? — Продолжал допытываться я. Бабушка была моей и всегда рассказывала свои байки только мне, так уж получилось, что друзья мои остались у нас и тоже прибежали слушать. Бабушка описывала болотных ведьм с такими деталями, будто сама была одной из них, слыла большим специалистом по домовым и умела заговорить от сглаза, никогда не ходила в церковь. В темноте седые волосы ее вились по сорочке змеями, и каждую ночь я просил новую историю про нечисть. Вместо страха меня обуревал интерес. — Поют, ещё как поют! — Она усмехнулась, посмотрела куда-то за окно. Ребята задрожали ещё пуще. Там всего-то стучали ветки да пес наш ворчал во сне, а Фелипе так схватил меня за ногу, будто фады вот прям сейчас лезли к нам петь свои песни, и я мог как-то его защитить. Я б не стал, я ж был маленький и слабый, да и в голову мне б не пришло отбиваться от водяных духов. Может, я дал бы им увлечь себя на глубину. Бабушка завела тихую колыбельную. И впрямь напоминало пение ряби в пруду. — А мы можем их увидеть? — Все ж прошептала Констанция. Елена зашикала на сестру, но видно было, что ей тоже интересно. Елена и Констанция были дочками нашего школьного учителя, сеньора Гомеса, и вот им россказни моей бабушки были прям противопоказаны, однако сеньор Гомес вовсе не возражал против нашей дружбы. Они часто гостили у нас, и мы дружили семьями. Мама мечтала, что я сосватаю кого-нибудь из девчат, когда вырасту. А я мечтал знать о лесных духах все и стать как бабушка. — Если они этого захотят, — уточнила она. Это натолкнуло меня на мысль, что замеченная мною фада у пруда и впрямь хотела, чтоб я ее заметил. Не мог же я выдумать ее золотую чешую, не стал бы врать, что уже слышал эту песню. Это было предчувствие, голос из будущего, колыбельная на ночь. Мне было шесть, и я вовсю верил, что ничто не может испугать меня. Я был очарован. Фелипе шмыгнул носом, бабушка велела мне лечь как положено, а я никак не мог успокоиться. Я думал о фадах, об утопленниках в пруду. В прошлом году туда свалился пьяный сеньор Альваро, и его никто больше не видел. Я готов был вскочить и пуститься в бег, будто действительно надеялся встретить его переродившимся фадой. Девочки завозились на своих местах, тоже затихли. Страх их обездвиживал, а я не мог усидеть на месте. Пришла моя мама со свечой. — Чего не спите? — Спросила она. Я быстро прыгнул под одеяло. Фелипе прижался ко мне под бок. Ноги у него были ледяные. — Сеньора поет нам колыбельную, — ответил он за всех, высунув нос из-за подушки. Я усиленно притворялся спящим, но не прокатило. — Знаю я эти колыбельные! — Мама поставила свечу на стол, закрыла окно. Сразу стало тише, сквозняк забился под кровати и там издох. Елена с Констанцией запротестовали, стоило маме накинуть на них второй плед, однако куда там. В присутствии моей матери даже бабушка со своими колыбельными молчала. Она приходилась маме свекровью и шибко с ней не спорила. Все в деревне знали, что с Габриэлой Хименес лучше не спорить. — Спокойной ночи, nieto. — Она подоткнула нам с Фелипе одеяло и ушла вместе с мамой. Было велено спать, и Фелипе в скором времени засопел, девочки тоже повозились и заснули. Один я лежал во мраке, смотрел, как ветки гладят стекло с той стороны. Мне чудилось в них помятое лицо сеньора Альваро, раздувшееся от воды, как у всех утопших. На нос его налипла золотая чешуя, и он вел тихую песню. Он хотел, чтоб я его увидел.

***

Фелипе был моим лучшим другом. Трудно было поймать нас по раздельности — мы все делали вместе. Вместе играли, вместе обедали то у меня, то у его семьи, вместе бегали к пруду и в лес за приключениями. Фелипе было восемь лет, он уже умел писать, ходил в школу к сеньору Гомесу. У Констанции и Елены школа была дома и круглосуточная, поэтому они видеть не могли буквы и книги. Для них это было обязательной программой, как для меня бабушкины страсти про чертей и бесов. Пока они обсуждали, где б ещё поискать землянику, если все полянки мы уже облазили, я не терял надежды засечь нашего домового духа. Пока они упрашивали родителей отпустить их на ночёвку ко мне, я ходил везде без спроса и караулил песанту. Однажды она показалась у нас на кухне и порушила мамины глиняные горшки, я был готов клясться, что видел жёлтые глаза ее в камине. Песанта рассыпала муку и съела масло для пирога, а наутро мама обнаружила кошачьи следы, ведущие в амбар. Так выяснилось, что никакой песанты не было, а у нас буянил толстый кот соседей. Они принесли новое масло. С досады я объявил голодовку и не стал есть пирог. — Mamá, я правда ее видел, — ныл я, цепляясь за материну юбку. Мама мягко улыбалась и гладила меня по голове. Меня всегда удивляло, как это она такая ласковая со мной, а с другими может крикнуть и не чурается пригрозить скалкой. Мама моя в деревне пользовалась славой женщины крайне вспыльчивой, хоть и служила в округе врачевателем. Род Хименесов происходил с юга, поэтому мы были смуглые все как один, подкопченные. Темпераментные, будто нас посыпали перцем. Уехали в долину и осели. Тут отец с мамой и встретились. Отец мой был здесь старейшиной, как и его отец, как и отец его отца. А я был просто мальчик, который ничего не боится. И мне правда привиделась песанта. — Я верю, chiquito. Но она же уже ушла. Поэтому садись за стол и ешь. А мне надо на рынок. Я вздохнул, но послушался. Мама убедилась, что я вправду ем, а не складываю кусочки отдельно, чтоб потом скормить псу, и ушла. В совке белела мука с кошачьими следами песанты.

***

Хоть Фелипе и впрямь был моим самым лучшим другом, этого моего интереса к нечисти он не разделял. До ругани у нас не доходило, потому что я вовремя закрывал рот, как учил отец. Но Фелипе действительно меня не понимал. Со временем я научился скрывать это, а тогда горел и не мог молчать. Я тащил Фелипе к пруду в любую погоду. — Гаэль, ну кого ты опять собрался ловить? — Плаксиво тянул он, озираясь. Вообще-то никого ловить я не хотел, а просто понаблюдал бы. Вдруг фады захотели б нам показаться. Я терпеливо объяснял Фелипе, что водяные духи шум не любят, а он ныл, откровенно трусил и к воде не приближался. И я ещё хотел девчонок взять. Те вот умели сидеть тихонько. — Просто помолчи, ладно? — Попросил я. День выдался солнечный и яркий, и блики танцевали по воде и камушкам. Я понимал, почему пьяный сеньор Альваро решил нырнуть. Меня тоже манила гладь. Я явственно видел золотые отблески в глубине. Фелипе ни в какую не соглашался, что это чешуя.

***

Одна бабушка меня понимала. В присутствии мамы она в основном молчала, и вечерами мы долго сидели с ней — она или вязала у камина или плела корзины, а я возился с деревяшками подле нее, вырезал из них свистульки. Мама месила тесто, отец был у мельника. В деревне планировался ремонт мельницы, и теперь отца бесконечно дергали по собраниям, чтоб он нашел работников и все организовал. Он возвращался усталым и после ужина шел спать. Бабушка мычала ту самую колыбельную себе под нос. — Abuelita, — шёпотом позвал я, когда мама вышла в курятник за яичком. Бабушка мельком глянула на меня. — М? — Я в понедельник видел песанту. Она масло съела. Песантой мы с бабушкой называли духа-вредителя, который садился на грудь спящим и мог задавить насмерть. Конечно, у мамы были неопровержимые доказательства в виде кошачьих следов и подозрительно сытого соседского кота, но я-то видел пару желтющих глаз. У кота были голубые и так ярко светиться не могли. Для меня было очевидно, что песанта нарочно приманила кота, чтоб на него все спереть, а сама похозяйничала и сбежала в окно. Пёс в ту ночь тоже лаял во всю глотку, ни один местный кот не мог выбесить его так сильно. Бабушка верила мне безоговорочно. — Я тоже видела. Она через сад в лес ушла. Мне стало легче. Не только потому, что я сам частично в себе сомневался, а ещё и потому, что бабушка в глазах моих была не просто авторитетом, а прям авторитетищем. К ней ходили все в деревне — где мать моя не могла справиться своими лекарствами, бабушка шептала и пела, и люди поправлялись. Иногда умирали, конечно, но в большинстве случаев им становилось лучше. Они говорили, что это все благодаря ее доброму сердцу. Мама говорила, что это ошибка выжившего. За вечер бабушка связала мне носок, а мама испекла булки. Мы сели ужинать всей семьёй.

***

Иногда мама ловила бабушку на полпути в мою комнату, и тогда я обходился без сказок. Я не расстраивался — рассказывал всякое сам себе. В голове моей русалки смеялись и показывали мне хвосты из пруда, фады пели прекрасные песни, сеньор Альваро был живой и вовсе не синюшный. Он говорил, что на дне пруда хорошо живётся. Сожравшая масло песанта облизывалась и поддакивала. Я просыпался, понимал, что заснул, и снова засыпал. Мне снились жёлтые глаза. Осенью мама разрешила мне пойти в школу. Мне было семь с половиной лет, и сеньор Гомес принял меня в класс. — Ну-ка скажи, Гаэль, — важно начал он, распушив усы, — сколько будет два плюс два? — Четыре, — ответил я. Это было до смешного просто — я каждый вечер накрывал стол на четверых, и уж чему, а счету мама научила меня хорошо. От отца я перенял манеры и привычку сидеть прямо. А вот грамоте учиться хотел именно у сеньора Гомеса. Со мной в классе были мои подруги, Елена и Констанция. Они обе научились читать раньше всех и постоянно подкалывали меня. Писали что-нибудь палочкой на земле и спрашивали меня. Я, ясное дело, их не разумел. Теперь у меня были все шансы догнать их в искусстве письма и чтения. Мне очень нравилось учиться. Я вообще был жадный до новых знаний, будь то бабушкины рассказы про горных демонов или научные речи сеньора Гомеса. Он делал вид чрезвычайно гордой птицы, пока рассказывал, откуда в небе дождь и как меняются времена года. Он показывал нам устройство Солнечной системы, а я смотрел на нашу маленькую планету и думал, есть ли духи в космосе. — Papá! — Констанция подняла руку, и Елена тут же цыкнула на нее. — Ой, то есть сеньор Гомес! А на других планетах есть жизнь? Сеньор Гомес ещё раз взъерошил усы, повертел в руках указку. Фелипе рядом со мной откровенно зевал, не проявляя никакого интереса. — Это нам пока неизвестно, Констанция, — ответил сеньор, легонько щёлкая Фелипе по уху. Тот встрепенулся, сложил руки, как прилежный ученик. В наказание сеньор вызвал его к доске и заставил переписывать абзац из учебника. Там рассказывалось о великих открытиях прошлого.

***

Я любил проводить время с мамой. По работе она часто пропадала где-то в деревне, а деревня у нас была большая, за день всю не обойти. Поэтому конюх предоставил ей лошадь в качестве средства передвижения, а мама ее боялась и изо всех сил пыталась спихнуть отцу. Отец ухаживал за животиной и вздыхал, что такая хорошая кобыла без дела простаивает. — Габриэла, езжай сегодня верхом, — говорил он маме каждое утро. У пекаря недавно родился внук, и мама хотела сходить проведать их. Путь был неблизкий. — Нет, спасибо. Я пешком. Для здоровья полезнее, — упорно отвечала она. Отец целовал ее в нос и сам уезжал на лошади, а мама завязывала белую косынку, брала свою сумку с медикаментами и подзывала меня. — В буфете булки, на печи каша. Постараюсь вернуться до обеда. Ты покормил Чучо? — Sí, mamá. Она часто хмурилась, на смуглом лице ее от этого расходились тоненькие морщинки. Моя любимая была промеж бровей, а брови у нее тоже были загляденье — черные, густые. Вообще я считал ее самой прекрасной женщиной во всем мире. Во всей Солнечной системе. Нам ведь пока было неизвестно, есть ли где-нибудь ещё человеческие женщины. За сим я делал вывод, что моя mamá самая прекрасная из всех. Она не любила темные пятнышки на своих щеках, а я считал их следами звёзд. И руки у нее были сплошь покрыты созвездиями. Чучо во дворе гавкнул словно в подтверждение того, что я действительно покормил его. Мама наклонилась, чтоб погладить меня по голове. — Молодец. Вот где была истинная магия. То, как менялось худое суровое лицо ее в моменты, когда я ластился и льнул ей под руку, то, как вечно поджатые губы ее превращались в улыбку, стоило мне похвастаться успехами в школе или самостоятельно помыть посуду. Она могла приласкать меня и просто так, даже если я просто шел мимо во двор или гулять с Фелипе. Я любил все это, но времени на меня у нее было крайне мало. Я не огорчался, потому что где скучал по ней и грустил, что ее часто нет дома, там же и вспоминал, что она всех лечит и спасает жизни. И гордился ей. Она гордилась мною тоже, а я ничего полезного не делал, кроме мытья посуды и кормёжки Чучо. Чучо вроде был благодарен. В начале июня спела жимолость, а у нас был засажен ею весь двор и половина сада. Мы с мамой зажигали полынную свечку, чтоб комаров отпугнуть, вооружались мисками и шли за урожаем. Собирали молча, потому что после рабочего дня мама говорила мало, больше пребывала в своих мыслях. Я уверен был, что она думает о пациентах. Кому могла помочь лучше или раньше, что сделала не так и можно ли будет это исправить. Она до сих пор считала себя виноватой за шрам на подбородке Констанции — мелкой та неслась галопом с лестницы и упала, и мама накладывала швы. От одного остался след, и теперь Констанция гордо носила боевую рану. Мы с Фелипе ей завидовали, а мама говорила, что у сеньориты не должно быть шрамов. — Не к лицу это, — поясняла она. Я хотел возразить, что у нее самой шрамов предостаточно, и все ей к лицу. От серпа на руках, когда они с отцом держали кроликов и каждый день косили для них вьюнки на поле. От скальпеля на пальцах, когда она обучалась науке хирургии в городе. На ногах от розги. Она привезла их из родного дома и никогда не рассказывала о своих родителях. Меня никто не бил, а Фелипе регулярно доставалось за прогулы. Я если и косячил, то как-то умудрялся не палиться. Я хотел сказать все это маме, потому что ее-то шрамы как раз украшали. И ей к лицу были отметины в виде звёзд, и ей все подходило и все сочеталось с ее грубоватым обветренным нравом. Мама родилась на юге в горах. Мы с бабушкой секретничали и вовсю подозревали, что в роду у нее были горные демоны, а мама фыркала и отвечала, что демонов хуже ее папаши во всем мире не сыскать. Я хотел сказать ей, что у нее может быть все что угодно, и шрамы, и цыпки, и нрав как у зимней вьюги, и все равно она будет самая прекрасная. Но времена, когда она была сеньоритой вроде Констанции, давно прошли. Поэтому я промолчал и до сих пор жалею об этом.

***

Констанция мне нравилась чуть больше Елены, но бывали случаи, когда Елена перетягивала внимание на себя. С ними я в основном учился, и Елена играла у нас роль учительницы. Она мечтала пойти по стопам отца. — Гаэль, ты ещё маленький для таких примеров, — строго говорила она. Я всего-то упрашивал Констанцию показать мне дробные числа. Сеньор Гомес всячески хвалил меня и повторял моей маме, что я очень способный. Но примеры с дробями под силу были только девчонкам и Фелипе. Ему доходил десятый год, а Елена с Констанцией были погодки, девять и восемь лет. Констанция носила две косички, а Елена одну. Фелипе часто одолевало желание их дёргать, но я ему не позволял. — Ну ему же интересно, Елена! — Констанция всплеснула руками. За письмом мы извели две толстые тетрадки, переписывая текст про основание нашей столицы. Писал я не то чтоб аккуратно, но разборчиво. Елена тыкнула в сестру карандашом. — Всему свое время, Констанция, — парировала она. Столь же умный и важный вид делал сеньор Гомес, и я действительно не мог представить никого лучше Елены на его должности. Больше чем учить ей нравилось только тыкать в ошибки. Такая она была у нас. Потом мы пошли обедать. Сеньора Гомес дала нам по конфетке, а основным блюдом были бобы с мясом. Констанция все ж показала мне дроби, когда Елену отправили кормить кур.

***

Чаще всего я проводил время с Фелипе. У Фелипе были самые быстрые ноги и дурацкая манера пакостить, и никто не мог отучить его ругаться матом. Отец его был кузнецом, а в кузнице изящных речей не вели. Фелипе до жути боялся нечисть, а сам то и дело поминал черта. — Черт возьми! — Матюгнулся он, врезавшись ногой в дверной косяк. Его мама, сеньора Фелиция, тут же отвесила ему подзатыльник. — Не богохульничай! Но нас уже и след простыл. С девочками я занимался учебой и чинно ходил за курами, а с Фелипе насался по деревне, и только ветер мог догнать нас, только пыль кусала нас за пятки и оседала на носах. Фелипе был на голову меня выше, но никогда не дразнил коротышкой, в отличие от Констанции. Я не то чтоб обижался, потому что знал, что однажды перерасту их всех. В жару мы с Фелипе любили уйти в лес. Нам разрешали гулять по опушке, а в чащу мы не лезли сами. Там водились медведи. Один раз отец мой ходил на медведя с сеньором Анхелем. Шкуру и жир продали в городе, а мясо завялили на зиму и раздали всем поровну. Мы наш пай скормили Чучо. Он ещё долго облизывал мои руки. — Хочешь, кое-что покажу? — Спросил Фелипе, когда мы лежали в траве. Солнце пробивалось сквозь листву деревьев над нами, припекало мне макушку. Земля пахла баней. Я понимал, что извозился в пыли, как поросенок, и за это мне наверняка достанется от мамы. Поэтому думал, как бы завернуть Фелипе к пруду ополоснуться. После бабушкиных рассказов о фадах Фелипе страшно боялся воды. — Давай. Оказалось, что он нашел неподалеку заросли дикой жимолости. На вкус она была не такая сладкая, как домашние сорта, но мы все равно наелись до отвала и ещё с собой набрали в подолы рубах. Губы у Фелипе стали темные, язык вообще черный. Я наверняка был не лучше. Мы основательно потоптались по лужайке, чтоб оставить след и вернуться с Еленой и Констанцией, ссыпали добычу в общую кучу и все ж отправились к пруду. Я купался один, пока Фелипе ждал на берегу. Сколько б я ни всматривался в глубину, никакие фады мне не показывались.

***

На восьмилетие бабушка подарила мне защитный амулет. По ее словам он оберегал от злых духов гафе. Мама закатила глаза, стоило ей увидеть его. — Можешь держать его в кармане, nieto. Необязательно на шее, — попыталась оправдаться бабушка. Мама не сводила с меня пристального взгляда, пока я не снял амулет и не спрятал его в карман. Она умела посмотреть страшно. В баню я ходил один, в этот раз взял с собой амулет. Он был деревянный, резной, покрытый лаком, вкусно пах кедром и блестел на свету. Мама оставляла для меня ароматные масла, и я долго сидел в тазу с горячей водой. Кожа моя белела, покрывалась рытвинами и разводами. Про банных духов я знал немало, и амулет тоже купался со мной. Самое лучшее было нарядиться в чистую сорочку после бани и прям так рухнуть в постель. Мама не крахмалила простыни и порой разрешала мне спать без постельного белья. Я предусмотрительно спрятал амулет под матрас, чтоб он, упаси небо, не попался маме. Она зашла ко мне перед сном. — Это что такое? — Она вытащила у меня из-за уха банный лист, усмехнулась. Сегодня она ездила в город за хирургической пилой и собственноручно отрезала сеньоре Ирене пораженный гангреной палец. Бедная сеньора давным-давно придавила его чем-то дома и долго мучалась, прежде чем решилась пойти к маме. Мама отругала ее и сразу выписала ей ампутацию. Мама моя кромсала людей с хладнокровием мясника, как курятину на ужин. А мы с отцом считали ее воплощением милосердия, потому что порой и впрямь было легче отрезать, чем надеяться, что заживёт. Люди у нас почему-то лечиться не любили.

***

Когда мама возвращалась со сложных операций, отец сразу вел ее спать, и мы не видели ее до обеда завтрашнего дня. Я беспокоился, и бабушка приходила спеть мне. Я засыпал ее вопросами. — А если гафе все ж придет, — начал я шепотом, чтоб в родительской спальне не услышали, — что мне делать? По рассказам бабушки гафе представлял собой уродливого карлика с больной кожей. Мне так и не удалось поймать песанту, поэтому я надеялся увидеть хотя бы гафе. Бабушка покрутила свой амулет на шее и улыбнулась. — Ничего. Никто не причинит тебе вреда, Гаэль. Потому что ты не боишься. Слова ее глубоко впечатлили меня. На самом деле я боялся — за маму, например, что кто-нибудь из пациентов заразит ее смертельной болезнью. Боялся, что с отцом что-нибудь случится на мельнице. Там вовсю шла реконструкция, летали балки, строились лопасти. Боялся потерять бабушку. Я знал, что старые люди умирают внезапно, но моя Abuelita на здоровье не жаловалась и вполне справлялась с ведением дома за маму. Даже делала со мной уроки. Я боялся за свою семью, они были реальные, живые, рядышком. Но ничто потустороннее не могло меня напугать. Мною овладело такое любопытство, что я расхотел спать. Полвечера я расспрашивал бабушку, как бороться с мейгами и обязательно ли вешать репейник над дверями, и как распознать оборотня, и правда ли, что лесные духи бывают добрыми. И как не разгневать гатито, кошкомонстра. Как и дальше ничего не бояться. Бабушка пела мне, кажется, до самого утра.

***

Я не распространялся особо насчёт своего увлечения. Дальше моих друзей это не доходило. Даже про амулет в кармане знал только Фелипе, потому что я случайно выронил его, пока снимал штаны перед купанием. Девчонки тем более не подозревали, что я пожизненно неуязвим перед всякого рода тварями. — Далеко ещё? — Елена сморщила носик, отряхнув подол платья. Мы с Фелипе вели их в жимолостные кущи, потому что июнь расцветал все жарче, и совсем скоро ягоды бы отошли. На полянку нас гнали жадность со скукой. Земля была мягкая от пыли, и Констанция сняла сандалии по моему примеру. Елене это не понравилось, но черпать пыль ей не нравилось тоже. Светлое платье ее быстро стало грязным. — Не очень! — Отозвался Фелипе. Он шел первым, весь загорелый и потный, худой, высокий. Он всегда был впереди, всегда в лидерах, если дело не касалось учебы. Вот там он вжимал свою вихрастую голову в плечи и ныкался за меня, лишь бы сеньор Гомес не вызвал его к доске. Он ненавидел математику, а я складывал цифры ровными столбиками и с помощью Констанции все увереннее овладевал дробями. На самом деле идти ещё предстояло прилично, но длинным ногам его два наших шага приходились за один, и он уверенно петлял по проторенной нами тропине. Свинцовая тяжесть в небе обещала грозу. Мы надеялись поспеть домой до нее. Констанция обогнала меня, вручила мне свои сандалии и унеслась к Фелипе. Мы набрали две корзины жимолости, объелись, промокли под ливнем, обсохли и все равно получили от родителей за то, что вернулись лишь под вечер. С моей доли добычи бабушка приготовила варенье.

***

В зиму жизнь в деревне заметно стухала, словно тоже впадала в спячку до весны. Если снега было много, мы лепили баб и играли в снежки, если мало — просто катались по холодной земле и ели сосули. Самыми вкусными были те, которые было сложнее всего достать, висящие где-нибудь в труднодоступных местах повыше. Один раз мы с Фелипе забрались на дуб возле мельницы за сосулиной, сорвались с ветки и рухнули на лёд. Фелипе отделался разбитой губой, а я приземлился на плечо и так сильно ударился, что не мог встать. Мама не ругала меня, а я не плакал, хотя было очень больно. Левая половина моего тела покрылась сплошным синяком, мама наложила повязку, прописала мне постельный режим. Обошлось без вывиха, но с тех пор я сам перестал везде лазить. Бегать — нет, бегать мы с Фелипе продолжали даже по льду. Но от одного взгляда на тот дуб мне становилось не по себе — плечо ныло. Отец велел мне впредь быть осторожнее, а я не понимал, как тогда со мной произойдут приключения, если я всегда буду осторожным. Впоследствии приключения нашли меня сами, хоть я и был осторожнее некуда. А тогда мне было досадно, и, естественно, я считал, что во всем виноват старый дуб. Зато зимой было красиво. Небо пронзал такой чистый и светлый оттенок синевы, что я мог подолгу стоять и просто пялиться на этот сочный синий цвет. У Констанции глаза тоже были синие, и ресницы у нее покрывались инеем в мороз, и она прятала косички под платок, ходила с красным носом и прикрывалась варежкой. У Елены больше всего мёрзли руки, и я грел их в своих. Фелипе дразнил меня, что я влюбился, вот и ухаживаю, а Елена фыркала и называла его дураком. Я навещал семью Гомес регулярно. Бабушка передавала со мной банки жимолостного варенья, мама добавляла сверху куски пирога, обратно я пёр в корзине ещё больше всякой снеди. Обычно мы сидели у камина и читали одну книжку на троих, или Елена читала нам с Констанцией. Фелипе приходил с высокой целью изучать энциклопедию, а сам слушал вполуха и засыпал прям в кресле. Мы смеялись над ним, сеньора Гомес умилялась и не разрешала будить его. Мы много времени проводили вместе, и мне нравилось думать, что мы не просто друзья и соседи, а тоже семья. Я представлял, будто Елена с Констанцией мои сестры. Они были северянки, бледненькие и синеглазые, а нас с мамой любило солнце. Вот с Фелипе мы были похожи. Нас часто принимали за братьев, ведь мы всюду следовали друг за другом. И все ж было кое-что, о чем не знал даже Фелипе. Я действительно начал видеть всякое и сам не мог понять, правда это или же просто мерещится. Следы на снегу разительно отличались от заячьих, а я ни с чем бы их не спутал. С уроков естествознания я хорошо помнил, как выглядят отпечатки звериных лап. То, что порой насмешливо глядело на меня сквозь голые ветви, со зверем не имело ничего общего. Это были лесные духи, и они дурачились на прогалине после оттепели, они жили совсем близко от нас, тоже нас не боялись. Не причиняли вреда. Разве что сводили Чучо с ума одним своим присутствием, и он лаял как безумный, стоило кому-нибудь из них подобраться к моему окну. Я слышал стук копытцев по ставням и совершенно не испытывал страха. Я снял репейник над дверями. Вытащил амулет из кармана и убрал обратно под матрас.

***

— Может, я тоже колдун? — Озадачился я однажды. То был мой девятый день рождения. Бабушка пожала плечами. Я не пытался заклинать духов, но они показывались мне сами. Никакие божественные силы на меня не нисходили, я не мог управлять погодой. Я просто их не боялся и ходил один к пруду. Бабушка сделала такое лицо, словно ей очень хотелось что-то сказать, но она не могла. Улыбка просвечивала сквозь ее морщины. — Не знаю. Попробуй наколдовать что-нибудь? Я попробовал. Я закрыл глаза и попросил у небес, чтобы маленький мальчик в доме семьи Мендес выздоровел сам, и маме не надо было ехать к ним с утра пораньше. Я молился о здоровье бабушки, об успехе отца, об оценках Фелипе. О косичках сестер Гомес, Елены и Констанции, в общей сложности три штуки на две девочки. О благополучии деревни, всего нашего народа. О солнце над нашими головами. О Чучо и толстом коте соседей. Даже о маленьких шкодливых духах, взирающих на меня с таким же любопытством в ответ. Ничего особенного не произошло — сын Мендесов не выздоровел сам собой, и маме пришлось ехать ставить ему укол. Мельница тоже не достроилась за ночь сама по себе, и отец пропадал там с рабочими. Фелипе не начал прилежно учиться, и с девчонками тоже не произошло никаких перемен. Я окончательно разубедился в наличии у себя магических способностей.

***

Иногда у меня не получалось держать свои мысли внутри. Я мог ляпнуть Елене, чтоб она не распускала волосы, а то мейги могут позавидовать и обрезать ночью. Я тайно подбрасывал маме в сумку веточки лаванды и эвкалипт, чтоб гатито обходили ее стороной. Материл про себя отца, чтоб на очередном собрании все прошло удачно. К своим девяти годам я так плотно оброс суевериями, что даже стал выглядеть старше. Ну, мне так казалось. Или же я действительно сильно вырос. — Chiquito! — Крикнула мама, и я сразу понял, что она запнулась о мои ботинки, которые я бросил в прихожей. В большинстве случаев это означало, что мне достанется по первое число этими же ботинками, и я скорей бежал на первый этаж, чтоб убрать их. Но сегодня мама не подпирала бока кулаками, не швыряла в меня туфлями, не отчитывала меня за бардак. Руки ее, смуглые рябистые руки со шрамами, которые я так любил, тряслись и плохо ее слушались. Вошёл отец и сказал, что сын Мендесов умер, несмотря на все лечение и антибиотики. Он был чуть младше меня. Мама всегда тяжело переживала смерти, а когда умирали дети, долго не могла оправиться. Я шагнул к ней, несмело раскрыл объятия, но она сама сгребла меня в охапку и разрыдалась мне в макушку. В горле моем застрял тяжёлый ком. Так я понял, что не стоит полагаться на одни лишь обереги. Всей семьёй мы молились и плакали.

***

Осенью жена судьи, сеньора Росарио, родила двойню. По счастливой случайности именно в ту пору мы собрали рекордный урожай, и поэтому праздновали с особым размахом. Наша великолепная четверка крутилась подле взрослых и в итоге оказалась сослана помогать с праздничным столом. — Вот всегда так! — Фелипе был недоволен, потому что хотел посмотреть, как Франсиско готовит фейерверки к запуску, а его послали чистить овощи. Елена нахмурила бровки. — Тебе лишь бы отлынивать. А помогать кто будет? — Она подбоченилась, совсем как сеньора Гомес, откинула косу за плечо, задев ею Констанцию. Фелипе щёлкнул языком. — Вот вы и помогайте, мелочь! — Он показал Елене язык и убежал. Елена кинулась следом. Мы с Констанцией переглянулись, вздохнули и сошлись во мнении, что придется отдуваться за всех. Констанция была старше меня на год. Ростом она сильно уступала сестре, но черты лица ее все меньше напоминали детские — щеки постепенно худели, скулы обретали взрослую резкость. Бывали моменты, когда я засматривался на ее спокойное выражение. Она громко смеялась и могла аж прихрюкнуть, плясала с моей матерью на главной площади и бегала со мной по лужам, но когда молчала и сосредоточенно работала, я не мог отвести от нее взор. Шрам белел на ее подбородке, чуть растягивался, когда она поджимала губы. Я не встречал ничего более синего, чем радужки ее больших прекрасных глаз. Я уже тогда понимал, почему родители мечтали сосватать нас. — Гаэль, — она позвала меня тихо, передала мне корзинку нечищеной картошки, и магия развеялась. Я очнулся. — Да? — Почистить тебе морковку? — Давай. Вот у Констанции в роду точно были лесные нимфы, я прям чувствовал. Улыбалась она столь же тонко и ласково, как неземные существа по ту сторону окна.

***

Больше всего я ненавидел, когда мама с бабушкой ругались. Вернее, ругалась мама, а бабушка спокойно вязала, только крючок выпадал из ее сухих пальцев. Я прятался на лестнице, надеялся, что меня не видно. На самом деле я неплохо вымахал за зиму, и меня было видно отовсюду. — Mamá, прекратите пугать мне сына! — Мама от души размахнулась тесаком и отрубила куриной тушке ногу. Бабушка вздрогнула — брызги аж до нее долетели. Я уже знал, в какое русло зайдет разговор. — А я не пугаю. Мама выдохнула через нос, как бычок, повернула разделочную доску на столе. Бедный курочкин труп на ней уже был изуродован не то что в рагу, а практически в фарш. Когда мама злилась, в ход шел ее любимый поварской тесак для мяса. Бабушка глубже пряталась в кресло. — Он потом не спит с этих Ваших сказок! — Продолжила атаку мама. Она шептала так страстно, что даже крик звучал бы менее выразительно. Отец отдыхал в спальне, но я уверен был, что он все слышит. Мамины слова частично были правдой. Только не спал я вовсе не со сказок, а от простого осознания, что все вокруг меня живое, и что я попросту не имею права ничему вредить. Духам в том числе. Я привык к мельканиям за окном, просыпался от лёгкого дыхания в лицо и запаха кошачьей шерсти. Кошки в нашем доме не было. Я ловил чьи-то взгляды из темноты украдкой, спокойно переворачивался на другой бок и засыпал. Иногда вставал попить и по закону жанра сталкивался с мамой в кухне. Маме казалось, что я специально не сплю и караулю бабайку, а я давно перерос детские страшилки и приучился жить с духами в мире. Не искал, не поджидал. Просто сосуществовал и не вмешивался. И да, пару раз все ж видел песанту. Она явно была благодарна за оставленное специально для нее масло. — Это не сказки, Габриэла, а чистая правда. — Бабушка не смотрела прямо, сосредоточила все внимание на вязне, чтоб сильнее побесить маму. Каждый раз срабатывало на ура. Мама краснела пятнами, разве что пар из ушей не шел. Тесак воткнулся в доску да так и остался от греха подальше. И тут в кухню вышел отец. Он был заспанный и в халате. Я отодвинулся дальше в тень. — Mamá. — Вежливо попросил он. Когда он вмешивался, мама с бабушкой замолкали. Отец всегда был серьёзен и попусту не болтал. Должно быть, именно поэтому его и выбрали старейшиной. И деда, и прадеда. Я не считал себя слишком серьезным, но ведь никто и не гарантировал, что серьезность обязательно передается по наследству. Мамин южный темперамент мне тоже не передался. Зато я был другом всем местным чертям, прям как бабушка, и подкармливал песанту маслом. Если б мама узнала об этом, ошмётки с тесака полетели б и в мою сторону. Бабушка бросила вязание и села ровно. В открытое противостояние они не вступали, и отец как-то нивелировал их разные взгляды, сам не примыкал ни к одной стороне, но и не поддерживал бабушку прямо. Может, мама и впрямь была ему дороже. Он ведь сам ее выбрал. Я тогда ничего не понимал в любви и не мог сказать, почему люди насмерть стоят за своих возлюбленных. Бабушка явно понимала, поэтому смолчала. В конце концов, правда у нее была своя, и никто не навязывал ей обратную. Я хотел вступиться за нее, но боялся себя выдать, да и маму не хотелось обижать. Мама остервенело шинковала курицу, пока не перемолола все вместе с кожей.

***

Когда наконец закончили реставрацию мельницы, вся деревня гуляла три дня, а на четвертый падре решил провести службу, чтоб, так сказать, привести народ в чувство. Была всего лишь среда, а в церковь мы ходили по воскресеньям, но падре считал, что Господь слышит нас в любое время. Я немного сомневался в этом. Я ведь просил, чтоб сын Мендесов выздоровел, но этого не случилось. Я оставил свои размышления при себе. Мы с мамой облачились в парадное и вышли в свет. Обычно она носила косынку и закрытую медицинскую робу, с которой легко отстирывалась кровь, а в выходной любила ярко нарядиться. Отец покупал ей красные платья с воланами, цветные платки, привозил из города губную помаду. Стоило ей подкраситься, темный пушок над верхней губой ее казался заметнее, но она ничуть не стеснялась этого. Я крутился рядом с ней, пока она наносила духи на запястья, тоже получил по капле на мочки ушей. У меня из вычурной одежки была только белая рубаха с воротничком. Мама научила меня гладить утюгом, но я все равно осторожничал. Результат получался не очень, однако мама не переделывала и меня не заставляла. Мы в шутку толкались перед зеркалом. Я уже был ростом ей по грудь. Бабушка провожала нас до церкви, а внутрь не заходила. Я не знал причины и не спрашивал. Падре звал ее внутрь, отец тоже уговаривал хотя б в дверях постоять, но она отказывалась. Просто ждала нас во дворе всю службу. Из всей деревни только мы с ней не носили кресты на шее. — Гаэль, как ты вкусно пахнешь! — Констанция подбежала ко мне, взяла меня за руки. Мы закружились на месте, и вообще в церкви нельзя было беситься, но нас никто не ругал. На Констанции было белое платье в пол и фартучек, белые ленты в волосах. Елена с Фелипе подошли к нам. Фелипе сегодня даже был причесан и не отходил от Елены. Она держалась за его локоть. Ее это смущало, я видел. — Не вкусно, а хорошо, Констанция. — Она вновь одернула сестру, но понятно было, что это лишь для того, чтоб собственное смущение скрыть. Щеки у Елены были розовые в тон юбке. Фелипе принялся меня обнюхивать, Констанция засмеялась. Я тоже взял ее под локоток и повел к скамьям. Я сел с семьёй Гомес, а Фелипе утянул Елену к своим родителям. Всю службу она не поднимала глаз, сидела тихо. Они с Фелипе держались за руки, а мы с Констанцией откровенно недоумевали от такой перемены. Обычно Елена костерила его на чем свет стоит, а он обзывался и дразнил ее заучкой, дергал ее толстую косу. Что-то стремительно менялось. Они внимательно слушали падре, а я думал, слышит ли нас Господь.

***

На одиннадцатый день рождения Констанции я вырезал для нее браслетик и колечко из дерева, расписал красками и покрыл лаком. Она взвизгнула, тут же напялила их и запрыгала вокруг меня. Подол юбки ее взметнулся в воздух. Я не мог сдержать улыбку. — Hermanа, смотри, что Гаэль мне подарил! — Она с криком убежала в дом к Елене. Елена с Фелипе сидели в кухне над учебником литературы. Я не знал, действительно ли Фелипе решил взяться за ум, но лицо у него было озадаченное. Иногда он жаловался, что и так в школе сложно, еще и Еленины уроки на дому прибавляли головной боли. И при этом сам шел к ним заниматься. Сеньора Фелиция, его мама, все ж не оставляла надежд, что с Еленой он точно наберётся ума. — Красиво, — кивнула Елена. Мне показалось, что она смотрит на мои поделки с завистью, потому что ей ничего подобного не дарили. У нее даже серёжек не было, даже ленточек, только книги. Она сидела близко-близко к Фелипе, плечом к плечу. Я решил, что тоже сделаю для нее что-нибудь. Вечером я напал на бабушку с расспросами, что нравится девочкам. Бабушка не знала, куда от меня деваться, ничего нового кроме побрякушек да конфет мне не назвала. Тогда я пошел к отцу. — Твоя мама вот любит холодное оружие, — пошутил он. Холодным оружием он называл набор маминых кухонных ножей за их бритвенную остроту. Мама делала гаспачо на кухне и все прекрасно слышала. — Девочкам нравится, когда их уважают, когда к ним относятся с трепетом и вниманием! — Она взмахнула ножом, которым снимала кожицу с томатов. Сок и семечки полетели во все стороны. Руки у нее были красные от сока. Ну, отец и впрямь относился к ней с большим трепетом, никогда не спорил. Спорить с ней было чревато, особенно если она держала свое оружие. Бабушка неслышно усмехнулась в кресле. Я задумался. Я действительно уважал Елену с Констанцией, хотел думать, что отношусь к ним с вниманием. К Констанции так точно. Я знал, что она любит, а что терпеть не может. Фелипе вот никогда особенным вниманием не отличался, но теперь проводил с Еленой все свободное время. Мы почти перестали гулять, а если и выходили, Фелипе очень скоро просился обратно домой. Домой он шел, да только не к себе, а к Гомесам. Елена ругала его за прогулы в школе, или за невыполненное домашнее задание, или за грязь на ботинках и носу. Или просто так. Однако не прогоняла. Со мной или Констанцией она занималась не так часто. Постепенно непонимание мое перерастало в обидное чувство, что я самый младший, и поэтому им со мной не интересно. Я решил искать друзей среди духов. Тем-то было плевать на мой возраст.

***

Когда друзья мои были заняты домашними делами, я тоже оставался с семьёй. Мне сравнялось десять лет, и отец разрешил мне помогать ухаживать за лошадью. Ее звали Гвадалквивир, и у нее был мягкий нрав, не в пример моей маме. Может, потому они и не ладили. Маме надо было нестись галопом, размахивать шарфом, как стягом, а Гвадалквивир шла спокойным шагом и не торопилась. Она никак не могла взять в толк, что к пациенту необходимо прибыть вовремя. — Тише, тише, вот так. — Отец расчёсывал светлую гриву ее, гладил по бокам, а она смотрела на него темным глазом и водила ушами. От маминых криков она нервничала, а кричала мама часто. На Чучо, потому что соседский кот продолжал лазить к нам в кухню. На горшки, в которых иногда пригорала каша с мясом. На отца, если он возвращался слишком поздно или ночевал прям в зале для собраний. Вслед за мельницей следовало отремонтировать кузницу, что для нашей деревни означало приток работников и сплошную пользу, а для отца моего — нервы и полное отсутствие выходных. Уважаемые сеньоры обращались к нему за советом и часто заходили целыми семьями. Порой дома у нас было не протолкнуться, хотя в нем было целых два этажа и множество гостевых спален. К маме в кабинет иногда заскакивали пациенты, которые могли сами передвигаться, ко мне приходили Фелипе и девчонки, и мы играли во дворе. К бабушке приходили ее подруги, старшие сеньоры. Я не подслушивал их разговоры, но знал, что бабушка всем раздает амулеты, за что ей регулярно достается от мамы. Она вырезала их с завидным упорством и ставила сушить на окно. Мама тут же сметала их веником под кусты и оправдывалась, что приняла за мусор. Однажды к бабушке приехала сеньорита из города. Имени ее я не запомнил, однако ненароком услышал, что она очень хотела выйти замуж и никак не могла найти подходящего кандидата в супруги. Бабушка налила ей чаю и вместе с ней заперлась в своей комнате. Мама отчаянно порывалась приставить к двери стул, чтоб они не смогли выйти оттуда. Я тихонько смеялся над ее раздраженным выражением. — Чего хохочешь? Шалопай, — буркнула мама, проходясь метлой мне по ногам. Я бросился наутёк, и она тоже засмеялась. В кухне вкусно пахло печеньями. Я попытался стащить одно мимо стола, но затея провалилась.

***

Та сеньорита все же вышла замуж в скором времени — приехала счастливая с кольцом на пальце и рассказала лично. Бабушка приписывала это к числу своих личных побед, а мама говорила, что просто совпадение. — Занимаются ерундой, вот на них никто и не женится, — ворчала она. Мы с бабушкой плели корзину из лозы. Бабушка тактично промолчала, а вечером по традиции пришла ко мне. Теперь я сам пел ей колыбельные. — Abuelita, есть ещё что-то, чего я не знаю? — Спросил я однажды. На улице лило как из ведра, даже духи попрятались под крыши. Моя песанта больше не приходила за маслом, но я оставлял ей молоко в блюдце. Утром оно было вылизано досуха. Бабушка хмыкнула, повертела в руках мой амулет. Я понимал, что за годы жизни с мамой она привыкла молчать, но сейчас-то мы были одни. Мы доверяли друг другу. Я был достаточно большой, чтобы выдержать любую правду, а мама называла бабушкину правду сказками. Ее это ранило. Я хотел показать ей, что ко всему отношусь серьезно. Я был по обе стороны одновременно — с бабушкиной меня манила магия, а с маминой привлекала наука. Как-то я сочетал несочетаемое. Я был ребенком очень разных людей. — Ты молодец, nieto, — только и сказала она, потрепав меня по волосам. Я тоже так считал, однако похвала сбила меня с толку. По моему мнению одной серьезности и терпимости было недостаточно. Я хотел знать больше, но она сухо поцеловала мою руку и ушла. С тех пор она перестала приходить ко мне перед сном, даже если мама оставалась на ночь в лазарете, и некому было разлучить нас. Мне пришлось привыкать к новой правде.

***

Перемены основательно потоптались по всей моей жизни. Больше всего удивлял Фелипе — он перестал прогуливать школу. В шоке были все, и родители его, и сеньор Гомес. Елена так вообще теряла дар речи в его присутствии. — Взялся за ум! — Подтрунивала над ним Констанция. Фелипе упрямо тянул руку и бежал к доске вприпрыжку. — Одумался наконец! — Я поддерживал Констанцию. Елена громко цокала. — Какие вы ехидные. Фелипе ничуть не обижался. В темпе переписывал надиктованное сеньором предложение и оборачивался к Елене. — Все правильно? Елена, я правильно написал? — То и дело переспрашивал он. Елена краснела, тыкала ему на несуществующие ошибки. Он покорно переписывал и вновь ждал от нее одобрения. Если же ей все нравилось, он пускался в победный пляс. — Ура! — Сядь уже на место! Учеба явно шла Фелипе на пользу.

***

Ему уже исполнилось четырнадцать лет, и у него вовсю росли усы. Он сбривал их своим туповатым карманным ножичком и иногда резался. Елена обрабатывала ему ранки перекисью водорода. — Ай, Елена! — А вот теперь терпи! Он терпел. Сидел перед ней прямо, руки на коленях, спина ровная как шпага. Я наблюдал за ними из окна кухни, пока Констанция помогала матери накрывать на стол. Вообще я не хотел подглядывать, но Фелипе возмущался так громко, словно Елена его мучала, а она всего-то хотела помочь. Не мог же я оставаться в стороне, пока мой лучший друг страдал. Мой лучший друг сидел в саду на ящике из-под винограда, стучал по нему босыми пятками. Пялился на Елену так, словно она была ангелом небесным. Она налепила ему пластырь на щеку и на челюсть. Пригрозила залепить ещё и рот, если он не успокоится. Я немножко залип и как-то пропустил момент, когда Елена наклонилась к нему и коротко поцеловала его в губы. Фелипе от неожиданности чуть не рухнул с ящика. Я тоже аж крякнул от удивления. — Елена! — Задохнулся он. — Это чтоб ты не орал! — Тут же отмазалась Елена, замахав на него руками. Лицо у нее было краснее гаспачо моей мамы. Фелипе сделал круглые глаза. Она отскочила от него, но было уже поздно. Он поймал ее за талию, развернул и притянул к себе. Я не стал смотреть, как они целуются, потому что это меня смущало и вообще было выше моих сил, и тихонько ушел к Констанции. Она нарезала хлеб треугольничками, как мне нравилось. Я прям чувствовал жар на своих щеках. — Ты чего так раскраснелся? Температура поднялась, что ли? — Констанция забеспокоилась, приложила ладошку к голове моей. Мне почему-то стало стыдно. Я проклинал себя за любопытство и отчаянно хотел вернуться к окну. — На солнце сидел. Констанцию устроила такая отговорка. Мы с ней расставили стаканы и тарелки, я принес сковороду с паэльей. Сел за стол рядом с Констанцией и жутко застеснялся, когда зашли Елена и Фелипе. Я никому не стал рассказывать.

***

Увиденное почему-то потрясло меня. Ну, я внимательно слушал сеньора Гомеса на уроках биологии и знал, откуда берутся дети. Знал, что люди влюбляются друг в друга и женятся, если хотят. Отец мой каждое утро целовал маму в нос, мама ворчала, если я плохо мыл посуду, но тоже тискала меня и клевала в лоб, если я попадался на ее пути вечером. В жизни моей было предостаточно ласки, и я не стеснялся выражать привязанность. Но чтоб такое случилось с моим лучшим другом… Этого темная головушка моя никак не могла принять. Для меня Фелипе было всего четырнадцать, и я хорошо помнил, как мы лазили по заборам и объедали жимолость с куста. Для Фелипе ему было уже целых четырнадцать, и он торопился взрослеть. — Мне нравится Елена, — признался он, когда мы сидели у стога сена на поле. Мы уже сто лет никуда не ходили вдвоем, ни в лес, ни на пруд. Все время он проводил в доме семьи Гомес с Еленой. Мы с Констанцией все ждали, когда ж он ей надоест, и она его выставит, но этого так и не случилось. Так Фелипе раньше всех просек подход к девчонкам. Он не умел резать по дереву, зато подрабатывал в кузнице — скопил достаточно карманных и купил Елене золотой браслет вместо деревянного. Она носила его не снимая. Я не знал, к чему приведут эти перемены, и меня пугала перспектива остаться в одиночестве. — Здорово, — просто ответил я. Даже изобразил удивление, будто для меня это было в новость, будто я не подглядывал в окно, как они целовались. Фелипе грыз соломинку, смотрел куда-то вдаль. Мимо пашни шли Елена с Констанцией. Они помахали нам. В руках у них были корзинки с сыром манчего от молочника. Обе наши семьи, моя и Фелипе, сегодня были приглашены на ужин к Гомесам по случаю дня рождения Елены. Я аж отсюда видел, как зарделась Елена при виде Фелипе. Фелипе так незаметно ускользал с горизонта моей жизни, что я диву давался с естественности происходящего. В моем представлении ещё вчера мы были на одном уровне — дети, мальчишки, почти сверстники, и интереснее всего нам было побить кусты палками и залезть куда-нибудь, куда нельзя, получить за это и пытаться унести ноги. Хохотать, брызгаться водой на мелководье, слушать правдивые сказки моей бабушки. А теперь Фелипе сидел рядом с Еленой Гомес и говорил отцу ее, нашему школьному учителю, что будет сватать ее, когда вырастет. — Сеньор! — Бодро начал Фелипе, стоило гомону за столом утихнуть. — Я люблю Елену. Прошу, позвольте мне жениться на ней через шесть лет! Сеньор Гомес на секунду замер, а затем усы его распушились сами собой, и поднялся такой шум, что мы с Констанцией чуть не оглохли. Шумели все — родители Фелипе смеялись и дергали Фелипе за уши, родители Елены чокались бокалами с вином, мои родители подкалывали всех четверых, сеньора Фелиция называла сеньору Гомес сватьей и хвалила сеньора за то, что хотя б научил Фелипе считать. Сегодня Елене исполнилось двенадцать. Через шесть лет — это Фелипе имел в виду, что хочет жениться на ней совершеннолетней, когда ей будет восемнадцать, а ему самому, стало быть, двадцать. Елена от страстной речи его подавилась картошкой и зашлась в кашле. Фелипе гладил ее по спине, а у нее красные пятна расцвели на лице, разве что слезы ручьем не текли. Констанция быстро подставила к ней мой стакан с компотом. — Я за неграмотного не пойду! — Прохрипела Елена, откашлявшись и напившись. У Фелипе вытянулось лицо. — Я грамотный! Это вызвало новую волну смеха у взрослых. Сеньор Гомес спросил у дочери, согласна ли она, и после ее робкого кивка отцы семейств пожали друг другу руки, и на этом помолвку можно было считать заключенной. Елена оправдывалась, что не хочет учить Фелипе всю жизнь, пряталась в ладони, сама смеялась над тем, что говорит. В распущенных волосах ее были натыканы розовые цветы. Похожие я видел в саду сеньоры Фелиции. Фелипе горел со стыда, держал ее за руку. Они прислонились друг к дружке головами под смех и звон бокалов. Розовые цветы посыпались на рубашку Фелипе.

***

Я всё-таки остался один. Фелипе был моим лучшим другом, а теперь стал ещё и женихом Елены, и в перерывах меж работой в кузнице и учёбой у него не находилось времени на меня. С Констанцией я тоже не мог шляться по лесам — она была девочка, хоть и шебутная, и кроме работы по дому она ходила по хозяйству к пожилой соседке, сеньоре Имельде. И ещё падре очень просил ее стать алтарницей, что означало помогать ему вести службу по воскресеньям. Она надевала комжу, зажигала в церкви свечи и приносила к алтарю вино, всюду сопровождала падре. Я смотрел на нее, маленькую воздушную нимфу в белом одеянии, и думал, что один из всей четверки все ещё оставался малышом. Мне шел одиннадцатый год. В расстройстве я замкнулся. Я уходил к пруду один, кидал в воду камни с берега. Искал в глубине сеньора Альваро, но никто не показывался. Даже духи меня покинули. Я был глубоко опечален и постепенно привыкал к тишине.

***

В деревню часто приезжали люди. Кто-то торговал сезонными товарами и уезжал, кому-то деревня приходилась по вкусу, и после согласования с моим отцом новички отстраивались и оставались жить. На мою долю хватало ровесников, но я так ни с кем и не сошёлся. У меня было много одноклассников — Вирхиния и Бернардо, например, вообще жили через две улицы от нас, и мои родители ожидали, что я заведу с ними дружбу. Этого тоже не случилось. Я ходил с мамой в церковь, вздыхал при виде Констанции у алтаря, кивал Елене и Фелипе. Они сидели вместе, прижимались друг к другу, как попугаи-неразлучники. У меня сердце замирало при мысли о том, что я их потерял, потому что они были так близко и одновременно так далеко. Я остался позади пешком, а они неслись стремительным галопом во взрослую жизнь. Я делал вид, что слушаю падре, а сам ничего не просил у Господа. — Chiquito, ты чего грустный? — Нежно ворковала мама по пути домой. Я сказал правду, что скучаю по ней. В деревне открыли второй лазарет, и теперь мама была главная и там, и там, и ещё дома оказывала неотложную помощь. Я редко видел ее без косынки и сумки-аптечки. — Мы с тобой редко видимся, — ответил я. Мама виновато улыбнулась. — Mi niño. — Рука ее сама собой потянулась к лицу моему, и я подался к ней, как коты льнут к хозяевам. Я обожал это чувство и действительно скучал по ласке. Мы договорились, что я тоже поеду в город учиться на врача, а потом вернусь и присоединюсь к ней во втором лазарете. Тогда мы будем вместе каждый день. Такой расклад мне нравился. Наконец я захотел хоть чего-то. Я рассказал об этом бабушке с отцом, и они одобрили идею. Так у меня появилась отдушина в виде учебы.

***

В год, когда мне стукнуло одиннадцать, бабушка заболела. У нее внезапно стали отказывать ноги, и мама ничем не могла ей помочь. — Подозреваю артрит, mamá. — Она поставила предварительный диагноз и дала бабушке обезболивающее. Я боялся, что она вспомнит былые обиды и отправит бабушку лечиться заговорами и травками. Просить помощи у духов, строгать новые амулеты — авось, само пройдет. Аутоиммунное заболевание, ага. Но мама никогда бы так не сделала, потому что в первую очередь была первоклассным врачевателем. Они с бабушкой всю жизнь не понимали друг друга и молчали, и мама моя была справедливой, вспыльчивой, злопамятной женщиной. Но не жестокой. Бабушка поблагодарила за укол, и мама ушла, а мы с отцом остались. Бабушке вдруг резко приспичило раздавать свои пожитки. — Одежду мою сожгите, а дверь в комнату заколотите досками, — распоряжалась она, словно уже помирала. Отец усмехнулся и погладил ее по руке. — Mamá, ну право. Вот увидишь, Габриэла поставит тебя на ноги. — Все свое имущество завещаю внуку! — Настаивала бабушка. Тут уже заулыбался я, хотя тема была тяжёлая. — Abuelita, но ведь у тебя нет имущества. — Эх. На самом деле я и так многое от нее перенял. Я был ребенком, но скрытности во мне было на целого взрослого. Большую часть времени я молчал, не рассказывал никому о своих видениях, переживаниях, мечтах. Я по-прежнему никого не боялся. Песанта каталась и пела под моей кроватью, освещала мне путь своими желтыми глазами, когда я спускался в кухню попить. Фады пускали рябь по пруду специально для меня, сыпали мне в руки свои золотые чешуйки, гладили своими холодными руками мои босые ступни. Я гулял по окраине деревни один, а за мной следом цокали маленькие копыта, связываясь в неуловимый пыльный отпечаток. Гатито оборачивался соседским котом и мурчал у меня на коленях. Я помнил, что соседский кот ещё в том году съел отравленную ядом мышь и сдох. Я лично помогал соседям хоронить его. Второго такого похожего в округе не было. Я знал, что это не он, но все равно гладил пришедшее вместо него существо. Оно смотрело на меня умным человеческим взглядом и клянчило кусочек мяска со стола. Потом уходило и наутро приносило мне на подоконник золотые монетки. Я зубрил анатомию и делал все по дому, кормил пса и лошадь, обрабатывал сад от вредителей, готовил ужин, ходил помогать на поля. Ухаживал за бабушкой. Кажется, взрослость тоже настигла меня, только немножко по-другому. Как-то в лоб и наотмашь. Бабушка без конца благодарила меня за заботу, а во мне впервые в жизни поселился страх — я боялся потерять ее. И этот страх с каждым днём всё глубже селился во мне. Люди влюблялись, женились, но ещё и умирали. Первые два пункта я лицезрел воочию и мог примириться, если это происходило с моими близкими, а третьего не хотел в своей жизни. Но это не зависело ни от меня, ни от мамы, ни от самой бабушки. Она повторяла, что гордится мной, что во мне собрались лучшие черты всего рода Хименес. Я не знал, что это за черты. Я не был ни серьезным, как отец, ни пылким, как мама. Середка наполовинку. Может, бабушка имела в виду себя. Я сидел у изголовья ее кровати и прям заклинал Господа, чтоб она подольше побыла со мной.

***

Осенью приходила пора собирать урожай. Мы праздновали ещё один удачный год, ходили по соседям. Семья Спада угощала нас домашним вином, Гонсалесы — тушёнкой, Эрнандесы — яблоками. Мама моя пекла лучшие пироги с жимолостью, и мы раздавали их целыми корзинами. Вирхиния и Бернардо звали меня в гости, но я вежливо отказывался. Самое интересное, что я отказывался в ответ на приглашения Констанции тоже. С того самого дня рождения Елены я почему-то не мог видеть их всех. Я хотел домой к бабушке, закрыться от всего мира и просто сидеть вместе. Мы с ней пили чай и по обыкновению шептались о всяком. — Я никого не боюсь, — сознался я, отпивая чай из маминой глиняной кружки. Она обжигала ее сама и очень гордилась работой. Стенки были кривоватые, она и сама видела. Но чай из такой кружки был самый вкусный. Бабушка одобрительно кивнула и умыкнула у меня из руки пирог. — Вендиго — единственные, кого надо бояться, — вдруг сказала она немного погодя. Я навострил уши. — Никогда не ищи встречи с вендиго, Гаэль. О вендиго я знал чуть меньше, чем о других видах нечисти. Вендиго были опаснее всех — людоеды, хищники. Сильные, быстрые, безжалостные. Умели обращаться людьми и ненавидели жимолость, ибо она оставляла темные следы на их прозрачных телах. Поэтому весь двор у нас был сплошь в жимолости. Бабушка страшно боялась вендиго. По ее словам они водились в основном на юге, а к нам в долину захаживали редко и то в случае великого голода. Наш народ мог дать отпор — в каждом доме были ружья, арбалеты, винтовки. Моя мама коллекционировала ножи, и это было так себе против их твердокаменных шкур, но ведь я мог целиться в слабые места — глаза, шея. Бабушка провела мне краткий инструктаж. Область моих знаний расширялась с каждым днём. — А если я все же встречу вендиго, я умру? — предположил я, сглотнув. В голове моей махом развернулась ситуация: огромный черный вендиго с когтями и зубами, с драгоценной чешуей, переливающейся на свету, рычит и крадётся ко мне, становится невидимым и делает бросок. А я стою в защитном кругу, и рядом вьются все известные мне духи. И тут либо я умираю в его пасти, либо остаюсь жить. Даже в воображении я не хотел никому вредить. Я должен был бояться вендиго, хотеть дать отпор в случае чего, но в душе сознавал, что не смогу причинить вред даже им. Даже если они сожрут мою семью. Такие картинки тоже промелькнули перед моими глазами. — Не факт, — утешила меня бабушка. — Они гордые создания и ценят храброе сердце. А у тебя как раз такое, Гаэль. Если проявишь благоразумие, никто никогда тебе не навредит. Храброе сердце. Я машинально прижал ладонь к груди, послушал ровный стук. Вендиго в выдуманном мной мире утробно рычали, подобно львам, и они были королями нечисти, как львы правили саванной. Только у вендиго были жаркие южные горы. С одной стороны я надеялся, что никогда их не повстречаю, а с другой мне было любопытно. Я не знал, смогу ли найти общий язык с теми, для кого я пища. Я сидел с бабушкой до полуночи, слушал ее детские воспоминания про долину. Потом поцеловал ее пальцы, задул свечу и пошел к себе. Оставил кусочек пирога для песанты.

***

Бабушка держалась молодцом, пробовала вставать, но к зиме все же сникла. Она напоминала мне тянущийся к свету цветок, у которого не было сил поднять голову. Мама регулярно заходила к ней, кормила ее с ложки, давала обезбол. Отец растирал онемевшие ноги ее и выносил из-под нее судна. А я буквально не отходил от нее, прибегал со школы, бросал сумку с учебниками и несся проведать ее. Она рисовала на окне морозные узоры и плохо ела. — Спой мне, Гаэль, — попросила она одним январским вечером. Стоял такой мороз, что аж ветви трещали. Чучо и Гвадалквивир на зиму переезжали в теплый сарай при кузнице, и у нас во дворе некому было лаять и цокать копытами. Бабушка все ещё не выглядела умирающей, но будто расхотела жить. Темные глаза ее утратили былой блеск. Она убрала амулет под подушку и ждала невесть чего. Я завел ту же мелодию, которой она сама убаюкивала меня раньше. Это было так давно, однако я прекрасно ее помнил. Я мычал, слегка сбивался с ритма, потому что голос подводил, держал ее маленькие морщинистые руки в своих. Белоснежные волосы ее сливались по цвету с сорочкой. Я знал, что она ещё не всё мне рассказала, не всему меня научила. Она слушала мою колыбельную, и по смуглым щекам ее катились слезы. Ей уже не помогали мамины обезболивающие. — Я люблю тебя, nietо, — прошептала она, когда я закончил. От этого лицо мое тоже стало мокрым. Я держался как мог, но тщетно. Сердце мое заболело с небывалой силой, и ещё там была любовь. И горечь, потому что я знал, что конец неизбежен. Это было слишком по-взрослому — смиренно принимать неизбежное, а я был ещё малыш и не понимал, почему Господь забирает у меня мою единственную бабушку. — И я люблю тебя, Abuelita, — ответил я. Она так счастливо улыбалась. Я никогда не видел у нее такой улыбки. Больше она ничего не говорила. Пришли мои родители и спросили, чего мы плачем, а мы выкрутились, мол, пирожок с луком попался. Мама покрутила пальцем у виска, и мы засмеялись сквозь слезы. Мы сидели всей семьёй Хименес и обсуждали ерунду типа погоды. Морозы крепчали.

***

На следующий день моя Abuelita умерла. Умерла тихо и просто, как была, как лежала на кровати, в сорочке, с мягкой улыбкой и застывшим безмятежным выражением. Мама нашла ее мертвой утром, когда принесла завтрак, и не знала, как мне сказать. Я пришел со школы, услышал это от отца, сполз по стене на пол и закрылся рукавами куртки. Я зарыдал как младенец, только-только покинувший уют материнской утробы, и пошёл искать утешение под крылом у мамы. Теперь ей не надо было наклоняться, чтоб обнять меня, теперь мы были почти одного роста. Я повыл ей в робу, размазал по ней сопли со слюнями. Выплеснул все и враз затих. Бабушка явно не хотела, чтоб я горевал до конца своих дней. Я ведь морально готовился и привыкал к одиночеству. Я зашмыгал носом. Мама дала мне мятную таблетку для успокоения, и мы отправились сообщить соседям. В доме семьи Гомес мне опять стало неловко. Я считал себя одного мелким и незрелым, но уже взрослые и зрелые Фелипе с Еленой и Констанцией плакали куда громче и дольше меня и никак не могли успокоиться. Они ни в какую не хотели брать таблетки и просто выли втроём дурниной, побросав учебники. Бабушка была моя и со странностями, но все ее любили. Холода немного ослабли, и на похороны собралась вся деревня. Падре долго молился, затем прочитал некролог Эухении Хименес. Все сеньоры были в черном. И все плакали. Даже мой отец. Не плакала только мама. Выражение у нее было суровое, как зимняя стужа. Она накрасила губы красной помадой, будто на праздник. Как ни странно, мне это понравилось. Я любил яркое на маме. В сочетании с ее круглогодичным загаром это смотрелось красиво. — Старая ведьма, — проворчала мама шёпотом, комкая в руке платок. Бабушкино тело лежало в гробу, маленькое и хрупкое, укрытое пледом. Мама подошла и поцеловала ее в лоб. Когда гроб опустили в могилу, мама отобрала у отца лопату и принялась энергично закидывать бабушку мерзлыми комьями земли. Я уверен был, что мама придавит ее камнем, чтоб точно не выбралась, и мама точно б сделала это, если б смогла одна притащить камень. Как-нибудь втайне от отца. Я бы помог ей. Вечером мама откупорила бутылку крепкого вина и выпила ее в одного.

***

Я долго вспоминал последние слова бабушки. Мы заколотили дверь в ее комнату, как она и хотела, спалили в бане ее вещи. Она не снилась мне и не приходила по ночам, зато приходили другие. Я не знал, кто именно скребётся в дверь, — гатито или песанта, но пускал обоих. Порой они шипели друг на друга и дрались за место у меня в ногах. У песанты вместо лап были железные копытца со сквозными отверстиями, и она забавно цокала по половицам, лягалась на гатито, как подкованная кобылка. Когда она побеждала, то принималась мурчать и фыркать, карабкалась ко мне, и кровать под ней провисала, словно она весила целую тонну. Она ворочалась немного, устраиваясь клубком и звякая железом, но никогда не задевала меня. Жёлтые глаза ее слабо светились в темноте. Когда гатито одерживал верх, у меня появлялось чувство, что я и впрямь завел кота, только гатито был злым духом и котом лишь прикидывался. Ну, злым он тоже прикидывался, стало быть. Мне он не делал ничего злого. Я спокойно свешивал руки и ноги с постели, гладил его влажную шерсть. У него и впрямь были человеческие глаза. Я даже ждал, что он заговорит со мной, но он тёрся двуротой мордочкой и подбрасывал мне мелочь. Я подозревал, что он ворует ее где-нибудь в деревне, но всегда забирал, чтоб он не обиделся. На эти деньги я покупал им с песантой вкусности. Однажды я отвлекся и забыл, что мама тоже в кухне, и кинул им под стол сырок. Мама это заметила. — Ты кого там кормишь? — Строго спросила она. Питомцы мои другим людям не показывались. Я и сам лишь в последнее время научился сощуриваться так, чтоб более-менее разглядеть их сквозь защиту от простых смертных. Они охотно показывались мне в истинном обличии лишь наедине. Ну, бабушка тоже их видела, но бабушки со мной больше не было. Я регулярно навещал ее могилу. Мама все ж организовала там мраморный камень. — Никого. Просто уронил, — быстро ответил я, поднимая сыр. Я даже в рот его положил, лишь бы откреститься от подозрений. Мама сузила глаза, но все ж поверила. Я отрезал ещё два куска сыра, спрятал за пазуху и ушел к себе. Гатито заскреб коготками в дверь, песанта цокнула копытом. Я раздал им угощения в своей спальне. — При маме нельзя, — объяснил я. Они и без меня знали. Песанта заурчала под кроватью, слупила все в один присест. Гатито вновь стал видимым и прыгнул мне на колени, чтобы я его гладил. Когти его и впрямь не причиняли мне вреда. Я причесал оба его хвоста.

***

К весне деревня ожила. Приехали люди со всех сторон света: бледные северяне, родственники семьи Гомес, подкопченные южане, западники, восточные жители. И у всех были дела в нашем поселении. Некоторые не собирались возвращаться, так и приезжали с семьями, вещами и скотом. Кое-кто сперва осматривался. Больше всего было торговцев и стариков, мечтавших дожить свой век в тихом красивом месте. Наша деревня идеально подходила для этого. Отец лично регистрировал всех прибывших, у него была большая амбарная книга для этого. Имя, фамилия, откуда и зачем приехали, когда планируют уехать. Я помогал ему проверять документы у тех, у кого они были. Если документов не было, человеку не дозволялось оставаться на территории деревни, только в ночлежках за пределами. Ночлежки держали наши же сеньоры, и на ночь мы выгоняли чужаков с территории. Я согласен был, что безопасность превыше всего. Те, кто мог подтвердить свою личность, имели право остаться в деревне на определенный срок, а если находили работу и приносили пользу, могли остаться жить. Такие были правила. Род Хименес именно так правил уже три поколения. Отец хотел, чтоб я тоже стал старейшиной, а мама тянула одеяло на себя и говорила, что у меня явный талант к врачеванию. Крови я не боялся, умел ставить уколы и делать перевязки. Мне хотелось больше быть с мамой, но и отцу я любил помогать. Я отложил сложный вопрос своего будущего на потом. Среди новоприбывших была женщина, которая очень не понравилась моей маме. Мама сощурилась, едва завидев ее, завернула со мной за угол и шепнула мне на ухо, чтоб я тщательнее проверял у нее документы. Я не понимал причины. Женщина выглядела хорошо — у нее были длинные черные волосы, красивое молодое лицо, свежее и белое, скромное чистое платье и чемодан с собой. И хитроватое выражение, словно она вспомнила смешную шутку, да некому было рассказать. Я мог прикинуть, что она торговка какая-нибудь или швея, приехавшая в поисках заработка. Документы у нее были в порядке. Ее звали сеньора Эвлалия. — Что не так, mamá? — Тоже шёпотом переспросил я. Мама наблюдала за ней исподтишка, потом вышла и уставилась в открытую. Мало кто мог выдержать ее прямой взгляд. Сеньора Эвлалия делала вид, что не замечает такое внимание к своей персоне. — Я ей не доверяю, вот что. В паспорте написано, что она тоже с юга. Ты где у нас на юге таких белокожих видел? — Мама скрестила руки на груди, подошла к отцу. Они коротко обсудили что-то, и отец велел сеньоре Эвлалии остаться сегодня за пределами деревни. Она поклонилась и ушла. В ней и впрямь на вид не было ничего южного. Только сейчас я заметил это, когда мама сказала. На юге, откуда мама была родом, младенцы рождались уже загорелыми. Я проверил остальных и уже собрался домой кормить свою ручную нечисть, как в дверях здания совета натолкнулся на кого-то. Это был мальчик одного со мной роста, тоже черноволосый и бледный. Он шагнул вправо, я затупил и тоже принял правее, тут же метнулся влево, он повторил за мной и застенчиво отвёл взор. Я застыл на месте, и только потом мы разошлись. — Извините. — Ничего страшного, — спокойно ответил я. Фелипе, которого я знал раньше, полез бы драться в такой ситуации, а я прекрасно понимал, что значит быть впервые в чужом краю. Мальчик тоже явно приехал откуда-то издалека. Мне показалось, что я видел его выходящим из автобуса с сеньорой Эвлалией, однако меж ними не было особого сходства. Мальчик убедился, что я не рассержен, и выдохнул. — Скажите, тут проверяют документы? Я заблудился и опоздал на регистрацию. — Он достал из кармана удостоверение личности. Я показал ему дорогу, передал его отцу и ушел. Я не хотел заводить друзей даже среди местных, своих же одноклассников. Что уж было говорить про приезжих. Мальчик смотрел на меня в окно, когда я проходил по дорожке. Я уверен был, что маме он не понравился тоже.

***

Я настолько привык быть один, что теперь любая компания, кроме моих родителей, казалась мне тяжким бременем. Я прятался от Фелипе в саду, когда он приходил кричать мне под окнами, что соскучился и хочет погулять со мной. Я ныкался от Констанции в темноте дома, когда она приходила навестить меня и тщетно стучалась в дверь. Я сам не знал, чего так разобиделся на них. Они ж были не виноваты, что повзрослели раньше меня и с головами нырнули в занятую жизнь. Я был занят не меньше них, ведь теперь весь дом был на мне. И ещё я полюбил рыбачить в пруду. Там водились жирные караси, и маме они нравились жареными с перцем. Я готовил для нее такое блюдо, даже выбирал косточки — подавалось оно с двумя кусочками хлеба и томатным соком. Теперь я с ласкового «chiquito» стал для нее не менее ласковым «Гаэлито». И мне не хватало бабушки, это прям накрывало меня по вечерам. Я сам себе пел колыбельные. Мечтал увидеть ее призрак, но единственной живностью в комнате моей был гатито. Я хотел дать ему кличку. — Как тебе «Кармело»? Нравится, нет? Гатито развалился на кровати, вытянул лапы. Когти у него были нешуточные, но он ни разу меня не поранил. Ещё у него было два хвоста, четыре уха, и странный раздвоенный рот. В один он ел, а в другом приносил мне мелочь и плевал на покрывало. Я почесал его прохладный мех. Он обнюхивал и лизал пальцы мои, потому что я недавно поел чоризо и вкусно пах. Вкусно, не хорошо, а именно вкусно. Я вспомнил о Констанции и затосковал. — Тогда будешь Констансо. В честь Констанции Гомес. Потому что я по ней скучаю. Гатито посмотрел на меня, как на дурака. Ну да, ему было проще. Он уходил и приходил, когда сам того хотел. А я хотел увидеть Констанцию и не мог заставить себя прийти к ней. Это был замкнутый круг, и там, где я с готовностью помогал другим, сам я физически не мог попросить помощи. Я убедил себя, что мне никто не нужен, и сидел один в окружении своего сказочного зверья. Мне шел двенадцатый год. В конце концов гатито сделался маленьким и залез в мой карман в поисках чоризо. Я отнес его в кухню и полвечера умилялся, как они с песантой гоняют домового. С улицы мне кричал Фелипе.

***

В мае у мамы в саду расцвели пионы — белые, розовые, бордовые. Я падал в крупные бутоны их лицом и вдыхал аромат. На меня заползали мураши, и я палочкой сгонял их обратно. Я ж не мог вредить живому. Это была моя плата за неуязвимость. Раньше я срезал эти пионы и разносил по сеньорам: матери Фелипе, матери Елены и Констанции. Соседкам. Жене пекаря. Ещё сеньоре Росарио. Ее двойняшки, мальчики, уже подросли. А теперь я сам себя назначил изгоем и никуда не ходил. Только за хлебом и обратно. Однажды мама послала меня перед ужином, и я специально пошёл долгой дорогой через лес, где друзья мои не ходили. Так шанс встретить их был меньше. По деревне я прошмыгнул короткими перебежками, сам не понимая, от кого скрываюсь. До лавки пекаря я прям побежал, будто за мной кто-то гнался, купил две булки белого для мамы и булочку черного отцу. И по пончику своим питомцам. Упаковал все в рюкзак и уже навострился бежать обратно, как вдруг взгляд мой привлекла черная фигура на входе. Это был тот самый мальчик, с которым я столкнулся в здании совета. Я и подумать не мог, что он до сих пор здесь. Обычно те, кого отец не пускал в деревню, долго не задерживались на периферии, потому что весной ночи были холодные, а помещения, которые сдавались чужакам, почти не отапливались. Вот в деревне за стенами было хорошо — целый квартал домиков внайм, лавки, столовые, парк для прогулок. Городские жители приезжали семьями, чтоб провести у нас каникулы и подешевле отдохнуть с детьми. Мальчик на отдыхающего не походил. Он старательно пересчитывал мелочь в кулаке, высматривал цены в надежде, что хватит на что-нибудь. Но в сезон у пекаря в лавке все дорожало. Я считал это справедливым, потому что у него был лучший в мире хлеб, мягкий и хрустящий одновременно. В лавке стоял потрясающий запах. Мальчику явно ни на что не хватало. Я подошёл и ссыпал в горсть ему всю свою сдачу. Теперь ему хватило бы полноценно пообедать и купить на сладкое, например, булку с вареньем. Он пораженно уставился на меня. — Зачем? — Только и выпалил он, округлив глаза. Я улыбнулся ему. Он до сих пор не загорел на нашем солнце. Белая кожа его резко контрастировала с черной рубахой. Радужки у него тоже были чернее угля. — Купи себе что-нибудь. Чесночный хлеб самый вкусный. И вон тот багет с сыром, видишь? — Я показал ему багет на прилавке. Он медленно кивнул и поблагодарил меня. Я пулей выскочил из лавки и понесся по улице с такой скоростью, что свежим булкам в рюкзаке моем явно пришел конец. Их мотало из стороны в сторону. К собственной неожиданности я залился румянцем — за последние полгода это был чуть ли не единственный мой диалог с кем-то кроме семьи. Мальчик так смотрел на меня, словно я дал ему не деньги, а бомбу. Я пообещал себе узнать у отца вечером, кто он и с кем, и как так вышло, что он до сих пор гостит у нас в деревне без денег. Отец тоже удивился, узнав о нашей встрече. — Это сын сеньоры Эвлалии. Которая с юга, — напомнил он мне. Мама фыркнула в кружку. — Которая ведьма. — Габриэла, ну что ты так сразу? — Пожурил ее отец. В бороде у него застряли хлебные крошки, и мама потянулась, чтоб стряхнуть их. Ведьм мама не любила больше всего. Именно поэтому у них с бабушкой была такая конфронтация. — А что сразу? По ней не видно? Южанка, как же. Вот цыганка — это я поверю. У нас на юге цыган никогда не было. И здесь им нечего делать. Это была правда. Сеньоре Эвлалии следовало давно уехать, ведь она не продлевала разрешение остаться. Я не хотел думать, что она бросила сына у нас, и ему даже не на что было купить поесть. Такие мысли злили и расстраивали меня. Я пожелал родителям спокойной ночи и собрался к себе. Они все ещё обсуждали новоприбывших в этом году. Мама велела мне наклониться и чмокнула меня в ухо. Это было приятно. — Гаэлито, — окликнула она меня на полпути к лестнице. — Ты молодец, что помог ему. Я знал, что она скажет следующим. Что я молодец, да, но чтоб не смел дружить с этим мальчиком. Потому что он сын сеньоры Эвлалии, а она крайне подозрительная и вообще цыганистой наружности. Я понимал маму, поэтому не собирался перечить, и она промолчала. Отец явно придерживался того же мнения, хоть и пытался смягчить мамин враждебный настрой. — Sí, mamá. На лестничном пролете я обнаружил скучающую песанту и поднял ее на руки. Она была тяжеленная, откормилась на моих подачках и тянула меня вниз, обхватила меня своими копытцами за шею, как маленький ребенок, уставилась желтыми глазищами. Они были похожи на клубочки сыра. Я кое-как допер ее до комнаты, опустил на кровать. Матрас под ее весом чуть не сложился пополам. Песанту это ничуть не смутило. Она повозилась немного, помяла одеяло и улеглась возле моих ног. Из головы моей никак не шел мальчик. Я вспоминал удивлённое выражение его.

***

Той ночью мне снилось что-то чёрное, отдельные образы и мешанина из чешуи и когтей. Я бежал куда-то, кричал, дрался. Проснулся в поту, обтер лицо сорочкой. Гатито сидел на моей подушке и щекотал меня усами. Надо было вставать кормить скотину. Потустороннюю в том числе. Весь день я проковырялся с домашними делами — вымыл все полы, смахнул пыль с досок на двери в бабушкину спальню. Приготовил фабаду, напек лепёшек и сходил порыбачить, а потом вывел лошадь на прогулку. Погода была замечательная. Я возвращался с Гвадалквивир и уже поворачивал с луга к амбару, как вдруг услышал дикий лай Чучо. Он рвался и бешено рычал. Никакие соседские кошки не могли так вывести его, а гатито обходил его стороной. Мы поспешили домой. У нашей калитки стоял тот самый мальчик. Гвадалквивир при виде него тоже взбрыкнула и отказалась приближаться. Она в принципе не любила новых людей. Мальчик нерешительно переминался с ноги на ногу и комкал в кулаке купюру. Я понял, зачем он пришел. — Привет, — просто сказал я. Он кивнул, не поднимая глаз. — Спасибо за вчерашнее. Я пришел вернуть вот, — замямлил он, тут же принимаясь разглаживать мятую денежку. Он протянул ее мне. Я заколебался, но все ж взял. Там было больше, чем я ему дал. — Где твоя мама? — Вдруг спросил я. Я сам от себя не ожидал такой вопрос, но меня это действительно волновало. Он сделал такое лицо, словно не понял, о ком я. Он был босиком и в той же одежде, что и в начале весны, когда я впервые его встретил. Я решил не спрашивать, откуда он узнал, где я живу. Может, ему сказал пекарь, хотя у нас в деревне все настороженно относились к чужакам и никому ничего не рассказывали. Особенно такую важную информацию как адрес. Он стоял молча и комкал подол рубахи, а потом просто пожал плечами. — Уехала. Больше мне ничего не надо было. Я кое-как вернул лошадь в стойло, потому что она брыкалась и ни за что не хотела подходить ближе при виде чужака. Ну, я взял его за руку и потащил к отцу. Внутри я кипел от возмущения. Отец проверил по книге, и там не было записи о том, что сеньора Эвлалия планировала в скором времени уехать. Как и остаться дольше позволенного. Она просто исчезла, оставив свой чемодан в домике, который снимала. Это окончательно убедило маму, что мы имеем дело с ведьмой. По ее мнению только истинная ведьма могла бросить свое дитя. Дитя ее не знало, куда деваться. Я приволок его в здание совета, и там его ждал настоящий допрос от отца и сеньоров. Все диву давались тому, что он столько времени скитался где-то на окраине сам по себе и ни к кому не обращался за помощью. Я мог понять его. Я тоже не смог бы явиться с повинной, оказавшись в такой ситуации. — Как тебя зовут? — Наконец спросил я, когда мы сидели в зале на скамеечке. Отец со своими заместителями решали, что с ним делать. Мама голосовала за то, чтоб оставить его и присматривать за ним. Судья, сеньор Росарио, говорил, что у нас и без него хватает беспризорников. Сеньорита София, наш адвокат, поддерживала маму. Они разговаривали очень громко, и я не хотел, чтоб он слушал, но и увести его не мог. Он сутулился и не поднимал головы, и мне жизненно важно было как-нибудь поддержать его. Чтоб он хотя бы заговорил. Он очевидно нервничал. — Эмилио, — тихо ответил он. Я протянул ему руку. Ладонь его была влажная от пота. — А я Гаэль. Он глянул на меня украдкой. Уголки губ его дрогнули, словно он не мог определиться, улыбнуться или же не стоит. Мы не стали выяснять, откуда он брал деньги на еду. Если б он крал их у кого-то, о кражах уже стало бы известно. Отец взял время на подумать. Через полчаса вышел к нам и сказал, что Эмилио может остаться, если хочет. Если же нет, отец предложил отвезти его в город и там пойти с ним в полицию, чтоб разыскали его мать. Он резко замотал головой и попросил оставить его хотя бы вне стен деревни. На это не согласилась моя мама. Он ей не нравился, я видел по глазам, но она не могла оставить ребенка в беде на улице. — Хочешь пока пожить у нас? — Спросила она. Эмилио сказал, что не хочет. Тогда мы решили определить его в один из съемных домиков в квартале для сдачи. Сеньорита София принесла ему одежду и постельное белье, сеньора Росарио — корзинку с едой. Моя мама осмотрела его в лазарете. Он был в порядке. Только без конца кланялся и извинялся за беспокойство, а я думал, что он всю весну ночевал в лесу, и от этого мне становилось плохо. Я почему-то испытывал чувство вины. Отец тоже винил себя, что не обратил на него внимание раньше. Так я познакомился с ведьминым сыном. Он поблагодарил меня раз триста, а когда наутро я пришел проведать его и принес ему сырный багет, он застеснялся и убежал от меня обратно в домик. Я не стал настаивать.