Подросток
5 января 2023 г., 10:13
Через два дня вернулась сеньора Эвлалия. В шоке была вся деревня.
— Клянусь, сеньор! Я не бросала Эмилио! Мы договорились, что я съезжу за остальными вещами и вернусь! — Она сложила ладони в умоляющем жесте. У ее ног стояла ещё пара привезенных чемоданов. Эмилио сидел возле нее с выражением чернее тучи.
По возвращении она пришла в здание совета и обнаружила, что выписана без своего ведома. И что Эмилио перебрался за стену в наши жилые кварталы. Он наотрез отказывался возвращаться к ней.
Отец почесал бороду и ещё раз проверил ее документы. Она с готовностью объяснила, что родилась на юге, поэтому в паспорте стояла отметка южной миграционной службы, но ее почти сразу увезли на север, поэтому она так отличалась от нас. Я украдкой разглядывал лицо ее. Мы с Эмилио вроде были примерно одного возраста, но моя мама выглядела гораздо старше нее. Волосы сеньора Эвлалия убирала в сложную плетёную причёску, глаза подводила черным. Одета она была хорошо и в целом впечатление производила хорошее. Ну, внешне так точно. Мама попросила сеньора Росарио произвести инспекцию привезенных ею вещей под опись. Там была только одежда да предметы гигиены типа зубных щеток и мыла. Ничего ведьминского. Ни амулетов, ни оберегов, ни даже маленького мешочка трав. А ведь у нас самих дома мне в наследство от бабушки оставались и не такие раритеты. Таким образом, у отца не было причины отказывать сеньоре в гостевом пребывании до конца лета. Она уверяла, что останется лишь на сезон, чтоб заработать денег. Она уже успела найти работу в столовой сеньоры Ортега, матери Вирхинии. Отец колебался. Мама сложила руки на груди и подошла к ней вплотную. Сеньора Эвлалия даже не дрогнула под дулом ее взгляда.
— У нас так не делается, — отчеканила мама. Она не показывала прямо на Эмилио, но все поняли, о чем речь. Нашей деревне не нужны были подкидыши. Даже если б с ней что-нибудь случилось в дороге, мы бы все равно не приняли ее сына просто так. Да, он пожил бы с нами сезон, если б она не вернулась. А к осени его ждал бы город и сиротский приют. У моих родителей хватило б решимости отвезти его и сдать туда. Наша община потому и казалась всем привлекательной, что мы сами спокойно могли уехать, а к себе не пускали посторонних. Только если кто привозил с собой невесту или жениха. И то был жёсткий контроль первое время. Потом человек понемногу обрастал нашим доверием. Некоторые не могли прижиться и уезжали. Жена утонувшего сеньора Альваро была как раз из таких, и именно поэтому он заливал горе вином.
— Я прошу прощения, — сухо произнесла сеньора Эвлалия. — Пожалуйста, позвольте мне быть с сыном.
— Где Ваш муж? — Не унималась мама. Отцу ее действия казались резкими, а я тоже был зол за Эмилио. Он не то чтоб был рад ее видеть, как мне показалось. Даже как-то сник, стоило ей положить руки ему на плечи.
— Я вдова, сеньора, — ответила она. В документах ее и впрямь нашлось свежее свидетельство о смерти. Отец внимательно изучил его, и у него не возникло вопросов. Сеньор Росарио тоже сказал, что документ подлинный.
— Я Вам не верю. — Таков был окончательный вердикт моей матери. — И я за то, чтоб Вы уехали вместе с Эмилио.
— Прошу, дайте нам шанс, — взмолилась сеньора Эвлалия. — Нам действительно некуда идти.
Я не очень понимал эту фразу. Мне казалось, что свободным людям всегда есть куда идти. Они же пришли откуда-то. Мир был таким большим, в нем были другие деревни вроде нашей, и маленькие поселки, и многотысячные города, и целые страны, континенты. Сеньора Эвлалия и Эмилио могли пойти куда угодно, хоть обратно на север, хоть на юг. Я некстати вспомнил, что на юге водились вендиго. Может, поэтому люди валили оттуда к нам толпами. И ещё у нас можно было неплохо заработать. В столовой сеньоры Ортега так точно. В сезон народу туда шло очень много.
Отец встал. Сколь бы решительной и властной ни была моя мама, решение всегда оставалось за ним. Он руководил деревней мудро, с холодной головой, и многих устраивала его кандидатура. Мама говорила, что у него слишком доброе сердце для должности старейшины, а сеньор Росарио поддерживал ее, но в долгосрочной перспективе именно решения моего отца оказывались самыми удачными. Он вернул сеньоре Эвлалии документы. Это означало, что он определился.
— Можете остаться на лето, — коротко сказал он. Сеньора поклонилась ему, собрала чемоданы и ушла. Эмилио остался посреди зала, неприкаянный и сбитый с толку. Я уже хотел было подойти к нему и предложить прогуляться по окрестностям, ну просто лишь бы что-нибудь сказать, но тут опять вмешалась мама.
— А у меня и для тебя есть работа. Мне нужен помощник в новый лазарет. Ты крови боишься? — Строго спросила она у Эмилио. Он опять принял удивленный вид. На всякий случай посмотрел на меня, но я пожал плечами, кое-как скрыв улыбку. Мама умела это — она растормошила бы мертвого и любому могла найти занятие по душе. Мы пока не знали, какая у Эмилио была душа, чтоб подбирать ему занятие, и мама ткнула пальцем в небо. Эмилио отрицательно мотнул. Можно было считать за попадание.
— No, señora. Не боюсь.
Так мама расширила штат в лазарете, а у Эмилио появилось занятие. Начался летний сезон.
***
Я знал, зачем она позвала его к себе. В лазарете она могла наблюдать за ним с утра до вечера — ела вместе с ним, выходила с ним на рынок в перерывы. Она всегда говорила, что врагов надо держать ближе друзей. Врагов у меня не было, а друзья как-то растерялись на пути взросления. Или же это я отбился от общего потока и прятался в темноте. Спал там в обнимку с духами. Гатито по имени Констансо муркал мне совсем как настоящий кот. Дома мне некогда было скучать. Я готовил, наводил порядки, катался верхом на Гвадалквивир, играл с Чучо, разговаривал с песантой. Мама боялась, что я чокнусь от одиночества, а я ходил на пруд до полудня и никогда ещё не чувствовал такое умиротворение. Бабушкин дух тоже был со мной. Я гладил нагретую землю, причесывал траву пальцами, и она отзывалась мне теплом. Фады подбрасывали карасиков прям в мое ведёрко, щекотали мне пятки, но ни разу не попытались утянуть меня на дно. Может, ждали, когда я подрасту, чтоб из меня получилась полноценная фада, а не ребенок. Мне было почти двенадцать. Я считал себя невероятно умудренным, прям познавшим жизнь в моменте. И мне нравилось вот так размеренно проводить дни одному. Мама теперь возвращалась раньше, потому что за нее порядки наводил Эмилио. Она платила ему и дважды в день кормила в столовой, и с этих денег он сам оплатил съем домика. Он так и не вернулся наружу к сеньоре Эвлалии. Мама подозревала, что это был маневр по сговору, чтоб любой ценой оставить его в наших чертогах. Но он исправно работал, вместе с ней оказывал первую помощь и ассистировал при мелких операциях. Стерилизовал инструменты и судна, мыл полы, стирал и кипятил марли. Мама была им довольна. Вечерами я жарил ей карасей, и мы выходили ужинать на крыльцо. Чучо тоже доставался карасий хвост. За такие простые радости я обожал лето. — Bueno! — Мама хвалила мою стряпню и не хотела делиться с отцом, а я не догонял, как они вообще едят речную рыбу. Я любил красную морскую, которую привозили из города раз в неделю. Ещё я благополучно умалчивал, что эти караси — дар фад с пруда. Мама б не стала есть, если бы узнала, что я не сам столько наловил. Мы следили и за сеньорой Эвлалией тоже. Кроме нее в деревне было полно наемных работников, однако сеньора Ортега была довольна и ею тоже. По воскресеньям мы всей семьёй после службы ходили в ее столовую: отец общался с сеньорами, мама заказывала жареное мясо и щедро посыпала его перцем, а я обходился чем-нибудь простым, вроде сыра и веточки винограда. Эмилио, проходя мимо, бегло зыркал на нас в окно и убегал в свой домик. Я не успевал даже окликнуть его. Когда на горизонте появлялись Гомесы с Фелипе, я сам собирался и в темпе валил домой.***
Однажды мама забыла обед, и я собрал в пергамент немного масла, вареные яйца, картошку, хлебушек. Надел свою соломенную шляпу и пошел в лазарет номер два. Жарища махом разогнала всех с улицы под крыши. Мама запирала окна, вешала сетки от насекомых, дома у нас висели мокрые простыни и всюду стояли тазы с водой. А в новом лазарете были каменные стены и пол, и построен он был в сени деревьев, чтоб больных не мучала жара. Ещё мама высадила там плющ и декоративный виноград, а возле старого лазарета — жимолость. Я немножко покормился там и набрал в карман. Пора жимолости была моей любимой за весь сезон. Я заглянул в окно, никого не увидел и прокрался в холл. В это время года основными посетителями были приезжие с тепловым ударом да дети с мелкими бытовыми травмами типа разодранных коленей. Один раз принесли девочку с аппендицитом, и маме пришлось оперировать ее. Пару раз она принимала роды у гостей нашей деревни, но с них потом брали плату за это. Местные не приходили, чтоб не добавлять ей работы, а она ругала их, потому что наблюдала хронические болезни всех сразу и всегда ратовала за регулярный осмотр. Возила меня в город к зубному, потому что сама не умела лечить кариес. Я был привитый от всего на свете и почти никогда не болел. Я снял шляпу и направился в ординаторскую, но никого там не обнаружил. И тут внимание мое привлекло тихое пение из перевязочной. По правде говоря, на пение это было слабо похоже — невнятное мычание под нос, отдаленная мелодия, словно кто-то пытался вспомнить слова да так и оставался с одним мотивом. Это была моя колыбельная родом с юга, воспоминание о бабушке. Это была песня о любви, и ее напевал Эмилио. В полутемной перевязочной он нарезал марлю и делал из ваты тампоны. И мычал наизусть знакомые мне ноты. Я застыл на пороге. — Привет, — сказал он, явно испугавшись моей тени. Я не хотел пугать его, но так вышло. На нем была мамина старая роба и белая косынка. Он отложил ножнички. — Привет, — ответил я. — А где моя мама? — Ушла на рынок за обедом. В качестве извинения за свое внезапное появление я предложил ему не ждать ее, а пообедать нехитрой снедью, которую я принес с собой. Он застеснялся, но все ж соблазнился, стоило мне пошуршать хамоном в пергаменте. Мы накрыли стол в ординаторской и отправились мыть руки. Он изменился, я с ходу заметил это. Раньше он не мог посмотреть прямо, тушевался и прятался по углам, совсем как я, а теперь взирал на меня открыто и охотно шел на контакт. Я наскоро намылился и уже готов был нестись за стол, а он остановил меня и заставил перемывать руки. Под ногтями и вокруг у меня была перманентная чернота. Мама постоянно так делала — говорила о важности гигиены, а я спокойно ел ягоды в пыли и подбирал сыр за песантой с пола. Эмилио напустил важный вид и принялся учить меня пользоваться мылом. Тут нельзя было не почуять школу моей мамы. В конце концов я убедил его, что мы не операцию идем делать и нет смысла пытаться меня отмыть, и он даже разрешил моим смуглым, будто бы немытым рукам порезать хлеб. За трапезой мы разговорились. — Тебе здесь нравится? — Я хотел зайти как-нибудь издалека, но это был такой простой и однозначный вопрос, что иначе никак нельзя было задать его. Эмилио навернул бутрик с хамоном и яйцом и мне сделал такой же. Мы закусывали картошкой. — Ну да. — Он заулыбался. Я поймал себя на том, что слегка залип на его улыбку. Она была слабая, все ещё робкая, но уже открытая, искренняя. Какая-то спокойная. В ординаторской тоже шторы были задернуты, чтоб воздух не нагревался, и в полумраке черные глаза его блестели, как жуки на солнце. Лицо его не загорело ни на тон, но это было логично — он же приходил в лазарет утром и уходил после заката, а все рабочее время ходил в косынке и закрытой робе с рукавами. Мама оставляла ему ключи. Вообще тут можно было бы даже ночевать, если б не сильный запах дезинфицирующих средств. Может, именно они и отбеливали кожу Эмилио, как-нибудь затекая по капле ему под перчатки. Руки у него были аккуратные в отличие от моих, ногти и кутикулы ровно обрезаны. У меня же вечно торчали заусенцы невероятных размеров и можно было картошку садить под ногтями. Мне стало неловко пялиться на него, а потом дошло, что он тоже на меня смотрит. И что ему здесь нравится. — Сеньора кричит, но очень добрая, — поделился он, и настал мой черед удивляться. Маменька моя была по-настоящему добра только со мной, и мне стало интересно, что ж он такого сделал, что заслужил от нее доброе отношение в первый же месяц работы. С подчинёнными в старом лазарете она была строга и беспощадна, как палящее солнце в полдень, и дисциплина в вверенных ей учреждениях была на уровне. Сеньор Росарио даже шутил, что отправит своих сыновей сюда на воспитание вместо армии. Служить наши парни уезжали в город, где располагалась ближайшая часть, а оттуда зачастую возвращались с невестами или уже женами. Один я жарил маме карасей и знал, сколь мягким может быть прикосновение жёсткой руки ее. Потом он спросил меня, что я делаю дома, и я в шутку поныл ему, что меня заставляют работать с утра до ночи. Он не поверил, и пришлось рассказывать, что я обалденный рыбак и хозяин, а ещё ухаживаю за животными. О нечисти я умолчал, ясное дело. Я был уверен, что он меня не поймет. Отчего-то в этот раз нам было легче — он стал общительнее, не совсем болтуном, как Фелипе, а вполне способным поддержать диалог. За беседой я поздно опомнился, что мы доедаем хлеб, а вообще-то я принес обед маме. Она вернулась с рынка как раз в момент, когда Эмилио в красках описывал, как на вызове обрабатывал сеньоре Имельде пролежни. От мамы я и не такие истории слушал за столом, и Эмилио удивляло, что у меня ничуть не портится аппетит. И ещё мне нравилось его слушать. Он и впрямь стал каким-то другим за короткое время у нас. — О, а ты что здесь делаешь? — Воскликнула мама, обнаружив меня со своим помощником в ординаторской. Помощник ее тут же вытер рот салфеткой и сел ровно. Я сделал непричемный вид и показал на остатки картошки. — Тебе обед принес. — А чего сам его ешь? — Так получилось. Домой я так и не ушел. После обеда меня, естественно, заставили помогать Эмилио, и вдвоем мы перерезали все марли и накатали ватных тампонов на год вперёд. И болтали без умолку. И я не мог его наслушаться.***
С того дня неуловимые перемены настигли и меня. Мне исполнилось двенадцать, и я больше не хотел сидеть один. — Сходил бы погулял! — Отчитывала меня мама в самые мои именины. Отец принес из лавки пекаря большой сметанный торт, и сегодня был выходной, и мы собрались всей семьёй, и песанта с гатито тёрлись у моих ног под столом, и я уже был почти взрослый, длинноногий в отца и весь чернявый в мать. И совершенно запутавшийся. Я не хотел быть один, но и в гости к кому-нибудь меня было не затащить. И я не открывал двери своим друзьям. Я даже не уверен был, остались ли мы друзьями после этой моей самоизоляции. Я не мог определиться и отчаянно страдал. Меня тянуло наружу, к свету, к людям, потом куда-нибудь в лес или к пруду. Пошляться по деревне, зайти в каждую лавку и купить ерунды. Наесться сладостей и убежать купаться, лежать в воде пузом вверх, наслаждаться летом, солнцем, как оно прогревает капли на лице и делает волосы выгоревшими, как слепит глаза до щекотки и ласкает спину. Вдыхать запах влажной земли и валяться в траве до самого заката. Я до жути хотел всего этого, но только не в одиночестве, хотел разговаривать, смеяться, хотел пережить это лето по-новому. Хотел все летние развлечения с новой компанией. Я менялся, и вместе со мной должна была измениться моя размеренная жизнь. Ну, я лукавил, придумывая такие отговорки. Мама ерошила мне волосы и жаловалась отцу на мой переходный возраст, а отец пожимал плечами, усмехаясь в бороду. Я ел торт ложкой. Его было слишком много даже для троих. Никто не предлагал мне позвать ребят, потому что я б все равно не стал этого делать. Такой вот у меня был переходный возраст. Я уговорил маму, что вечером сам прогуляюсь до пруда и с этим пошёл угощать песанту тортом. Она облизала мне руки, но через мгновение все высохло. Погода как назло была идеальная. Я слонялся по дому, искал себе занятие и маялся. Постоял у двери в бабушкину спальню. Мама опасалась, а я надеялся, что там заведутся черти какие-нибудь, или бабушкин дух начнет буянить, но ничего такого не случилось. Мама планировала вскоре переделать комнату под очередную гостевую. Гости приезжали нечасто, хотя у отца было много друзей, и у каждого по трое детей. Обычно они наводняли дом наш ближе к осени, когда приходила пора собирать урожай, но в последние годы нам проще было самим приехать к ним на юг, если родителям моим удавалось выбить себе отпуск. По закону жанра именно в это время у нас в деревне кто-нибудь срочно начинал рожать или смертельно заболевал, и мама никак не могла отлучиться. Или у отца приключался какой-нибудь инцидент с уезжающими работниками. В общем, находился повод остаться дома. Я и сам цеплялся за такие поводы, хотя даже не работал. Жимолость в нашем саду уже отошла, я наварил варенья, а больше сезонных занятий не было. Ну, в доме. За забором открывался целый мир. Я выбирал, кого взять с собой в комнату подремать — песанту или гатито, как вдруг Чучо начал рваться и лаять. Отец вышел во двор, и я выглянул в окно. У калитки стоял Эмилио. — Заходи на торт, — поприветствовал его отец. Чучо так туго натянул цепь, так бесился, будто Эмилио дразнил его сосиской, но Эмилио ничего не делал. Чучо просто с ума сходил от одного его вида. Я не понимал, почему Эмилио так его беспокоит. — Спасибо! — Прокричал Эмилио сквозь лай. — А Гаэль дома? Я выскочил на крылечко ещё до того, как отец успел ответить, махнул Чучо, чтоб он замолк, но он сам затих и забился в будку, стоило Эмилио глянуть на него. Я решил не придавать этому значения. Эмилио ведь был сыном ведьмы. Я подбежал к калитке и открыл ему. Он слабо улыбнулся мне. На нем была косынка от солнца и льняной комбез пошива сеньоры Мерседес. — С днём рождения, — сказал он. Черные кудри его пробивались из-под косынки и мягко обрамляли лицо, и он слегка щурился, все ещё благородно бледный и робкий. Едва-едва красные губы его придавали цвет и контраст его облику. Почему-то только сейчас при свете дня я обнаружил, что он вполне себе красивый мальчик, а не обычный вроде меня. Мне вдруг захотелось прикоснуться к нему. — Спасибо, — ответил я. Я не верил такому стечению обстоятельств: вот буквально пять минут назад я лежал на постели своей и страдал, что хочу увидеть хоть кого-нибудь и желательно чтоб за мной пришли, как у ворот появился Эмилио. Словно услышал мое желание. Чучо внимательно наблюдал за нами из будки, но не решался вылезти. Тут я спустился на землю и подумал, что никакого чуда тут нет. Что это моя мама рассказала ему про мой день рождения или даже попросила его прийти. Что он ничего не может знать про мою острую потребность в компании. Что у него тоже выходной, и он просто шел мимо. Что он приезжий и вообще цыган. Что нам с ним нельзя дружить. Я думал обо всем этом целую секунду и смотрел на него в ответ. Он явно ждал, что я его приглашу. Я колебался. — Хочешь, покажу нашего кота? — Ни с того ни с сего ляпнул я и тут же пожалел об этом. Никакого кота у нас не было, а гатито по имени Констансо жил у меня дома тайком от всех. Нельзя было палиться перед Эмилио. Я привык скрывать свою дружбу с духами и самому скрываться за дверью. Эмилио затеребил лямку комбеза. — У вас там жимолость насажена. Я от нее чихаю сильно. — Он кивнул в сторону сада. Я никогда не видел, чтоб у кого-то была аллергия на жимолость, и хотел было возразить, что она уже отошла, не цветет и не плодоносит, но не стал настаивать. В конце концов, я вспомнил мамины слова, что аллергия может быть на что угодно. У меня вот она была на чистоту. Мне от самого себя стало неприятно, потому что Эмилио единственный пришел меня поздравить, а я все смотрел на него с подозрением и не мог определиться, дружить с ним или нет. Вот только меня никто не заставлял с ним дружить. Он всего лишь пришел меня поздравить, потому что моя мама сказала ему, что сегодня мой день рождения. Это был повод, за который я хотел зацепиться, но все время срывался. Я играл в ребенка, а пора была стать взрослым. — Пойдем к пруду тогда? — Не выдержал я. Он снова заулыбался. Это было самое лучшее, самое главное. Я невольно ответил на его улыбку. — Пойдем. Так начались наши летние развлечения. Все как я мечтал. Мама кричала в окно, чтоб я надел шляпу, а я со всех ног бежал с Эмилио к пруду и даже не подозревал, какое чудесное приключение нас ожидает. Мне было ровно двенадцать.***
Во мне что-то переключилось, затрещало и пошло с увеличивающейся скоростью. Раньше я не мог заставить себя выйти, а теперь не хотел сидеть в четырех стенах. Теперь я готовил обед пораньше и специально ходил в лазарет, чтоб пообедать горяченьким с мамой и Эмилио. Чаще всего я делал паэлью или рагу, на закуску — эскаливаду и чуррос, в жарищу приносил гаспачо и холодных жареных карасей. Эмилио вместе со мной воротил от них нос, а вот сыр уминал за милую душу. Иногда я оставался с ними, чтоб помочь ему порезать что-нибудь, иногда делать было нечего, и я шел домой мыть посуду. Он провожал меня до порога, прижимался щекой к прохладному косяку и говорил: «До вечера», потому что каждый вечер он заходил за мной, и мы шли на пруд купаться. Это была моя любимая часть дня. Я с нетерпением ждал ее. А он с нетерпением ждал, когда я принесу обед. Ещё мне нравилось смотреть, как они с мамой работают. Если я оставался в лазарете, мама и мне велела нацепить косынку с фартуком, но к пациентам мне хода не было, да я и не хотел особо. Я наблюдал, как Эмилио ставит Бернардо укол жаропонижающего, а Вирхинии — градусник, потому что они объелись мороженого и неизвестно как простыли в такую погоду. Я топтался рядом, когда мама обрабатывала приезжей девочке укус осы. Сидел с Эмилио на койке в свободной палате и зажимал уши, когда кричал Франсиско с открытым переломом. Он полез на крышу курятника, чтоб залатать дыры перед дождями, да сорвался и неудачно приземлился на садовую тачку. Мама с ним не церемонилась — заткнула его кляпом из марли и за дело. Сеньор Мануэль держал его, чтоб не дёргался, пока она вправляла торчащую кость и накладывала шину. Франсиско терпел и держался молодцом, но крики из него вырывались нечеловеческие. Я помнил, как упал на лёд, и мог понять его боль, хотя ни разу ничего не ломал. Эмилио просто делал большие глаза и прятался со мной за шторкой. Обычно с такими пациентами мама разбиралась без помощников, поэтому выгнала нас. Крови я не боялся, но душа моя ныла при виде страданий живого существа. Эмилио тоже было некомфортно. — Может, принести что-нибудь? Обезболивающее? — Шептал он, подсев ко мне на койке. Я уверил его, что пока не зовут, не стоит соваться. На обед мы ели картофельную тортилью и черничный пирог, и у него губы были черные. Я отвернулся, чтобы не смущать его и себя. В конце концов, он не вытерпел и пошёл к ним в палату. Мама его выгнала, как я и ожидал. Он шмыгнул обратно, залез ко мне и задернул штору. Я думал, что он упрямый, а он явно думал, что мы нелюди, раз не даём человеку с открытым переломом обезболивающее сразу. Маме необходимо было, чтоб Франсиско чувствовал ногу, иначе было трудно понять, что кость встала на место. Я не сомневался в ее врачевательских способностях, а посторонним она казалась садисткой. Ну, все наши знали, что с Габриэлой Хименес шутки плохи. Она никому не отказывала в помощи, но всегда делала по-своему. Когда Франсиско затих, мама позвала Эмилио в ординаторскую и отчитала наедине. Нам было велено сидеть смирно, а он все ж прибежал в самый неподходящий момент и отвлек ее. Ногу Франсиско удалось поправить, но маме явно не понравилась самодеятельность. Эмилио несколько раз извинился и пообещал, что больше не повторится. Мама громко погрозила ему и, кажется, хлестанула его полотенцем. Я благоразумно ждал под дверью. Мама моя много кричала, но всё-таки была самой доброй. Эмилио вышел и лишний раз признал это. — Сеньора очень добра ко мне. Косынка его чуть сбилась набок, будто ему отвесили хороший такой подзатыльник. Он потер ушибленное место и несмотря на это улыбнулся своими темными от черники губами. Я остался до вечера и помог ему вымыть полы, а потом мы пошли купаться. По какой-то причине Эмилио до сих пор нравилось у нас.***
По традиции пекло усиливалось к дождям, и мы проводили у пруда все больше времени. Мы приходили, когда солнце уже ползло к горизонту, и уходили многим позже заката. Я любил плавать в сумерках — первые звёзды проблескивали слабо, а вот чешуя фад в глубине сверкала пуще алмазов. Я все никак не мог достать до них. Всякий раз, как рука моя почти касалась их прохладных боков, они мутили воду хвостами и уплывали. Я делал им бусы из сушеных красных бобов и оставлял на коряге, а они за это пихали карасей прям мне за шиворот рубахи. На поверхность я выплывал уже с уловом. Эмилио, который к этому моменту успевал лишь раздеться и аккуратно сложить одежду, поражался и в темпе собирал карасей в ведёрко. Я плавал в рубахе и трусах, чтоб заодно состирнуть от пота. Он оставлял только трусы и залазил в воду медленно, а не прыгал бомбой как я. Плавал он лучше тех самых карасей и меня в сто раз. Я видел лишь белые ноги его в темной толще под нами. Ещё он мог резко вынырнуть прям передо мной, и я всякий раз типа пугался. Брал его за плечи и увлекал за собой на глубину. Фады при его появлении исчезали все до одной. Вид его голой кожи на фоне моей вызывал у меня настоящий эстетический шок, ибо я отвык от близкого общения с другими людьми и забыл, какими по-разному красивыми они бывают. Эмилио был красивым совершенно особенным образом — так, что сразу в глаза это не бросалось, да ещё в сравнении с нашими сверстниками. А вот если смотреть намеренно и как-нибудь в сумерках, искоса, выцепляя детали, оборачиваясь к нему в правильные моменты… В общем, меня его инаковость буквально завораживала. Он был ниже меня и худее, по-северному бледный и по-южному черноглазый, и мы различались как день и ночь. Даже разговаривали по-разному. Я мог матюгнуться, потому что сказывались долгие годы лучшей дружбы с Фелипе, а Эмилио всегда был вежлив, однако не чурался типа нечаянно столкнуть меня в воду прям с досок, когда я уже надевал штаны. Вообще он тоже был способен на шалость. Это я понял и старался вести себя осторожнее. Но на меня невероятным образом действовали и лето, и ситуация, в которой я оказался, и белые руки его в моих загорелых, когда он хватался за меня в воде с просьбой покатать его на спине или подкинуть. И сумерки со звёздами на небе. И то, что он приехал лишь на лето и к осени должен был уехать. И то, что мать моя прям при нем же называла его бестолочью и вышкварком, а сама покупала ему сладости в лавке и приправляла вьющуюся макушку его подзатыльником. И то, что он все равно считал ее очень доброй сеньорой. Все это было магией в сочетании с летними забавами в пруду. Я не спешил сбрасывать руки его с себя в ответ. Мы куряли друг друга в воду до тех пор, пока не замерзали, потом наспех одевались и торопились по домам. Эмилио жил один в своем домике, потому что его матери было запрещено оставаться на ночь в черте деревни, и она снимала жилье с другими приезжими сеньоритами за стенами. Так что Эмилио явно ничего не грозило за поздние купания со мной. А моя мама ругалась, если я плюхался допоздна. Мы с ним желали друг другу спокойной ночи и разбегались. Дома я делал себе какао со сливками перед сном и вспоминал наш с ним контраст.***
В июле зарядили дожди, и мы перестали ходить к пруду. Гатито Констансо прыгал в окно моей спальни и принимал свой истинный вид — страшноватый и неприглядный, мохнолапый, двухвостый, весь мокрый и грязный. Он отряхивался и жалобно смотрел на меня своими человечьим глазищами, мялся у подоконника нерешительно. За годы, что он был со мной, я честно привязался к нему и любил его, как настоящего питомца, только он был диким вольным духом-вредителем, никаким не питомцем. Он не откликался на кличку, которую я ему дал, но шел на мой голос и вроде даже понимал мои слова. Я ласково звал его и поднимал одеяло, чтоб он залез ко мне в ноги греться. Там он быстро становился большой и горячий и обсыхал. В широкой пасти его звенели монеты, и он плевал мне в ладонь целую горсть и лежал довольный. Я угощал его чоризо. — Констансо, где ты столько взял? — Каждый раз спрашивал я, ссыпая мелочь в копилку. Там уже и мне хватило бы на оплату съёмного домика, хотя цены в сезон перли как на дрожжах. Констансо делал вид, что обращаются не к нему, и грыз чоризо. Песанта оставалась безымянной и толстела. Она тоже могла делаться большой и маленькой, если ей нужно было пролезть куда-нибудь, и я еле держался, чтоб не сказать маме, какие у нас хорошие помощники. Мама бы рухнула в обморок, узнав, какая у меня компания, а затем восстала бы и заколотила б меня в бабушкиной комнате. Я ведь тоже был ведьмино отродье. Мама, скорее всего, и без меня кое-что подозревала — у нас единственных мышами даже не пахло, хоть котов мы не заводили никогда. Все потому, что мои питомцы сжирали всех полевок, какие только осмеливались приближаться к нашему амбару. И никакого кота не надо было. Констансо ел ещё и змей, и ворон, и голубей, и карасей помельче. Я-то жарил маме самых крупных. Уже даже наш старый пёс Чучо привык, что на моем подоконнике греются злобные духи. Злобными они лишь назывались, а на самом деле были очень добрыми. Прям как моя мама. Теперь по вечерам она была свободна, и они с отцом ходили на всякие свидания в парк, если дождь переставал. А нам с Эмилио оставались немытые полы и инструменты. Эмилио все устраивало, а я ходил к ним в лазарет по своей воле и все равно ныл, что теперь и дома, и здесь работать заставляют. Эмилио смеялся и утешительно гладил меня по плечу. Я не знал, как ещё привлечь его внимание, и норовил сдернуть с него косынку. У него здорово отросли волосы. Однажды он вернулся с рынка промокшим по уши, и я заметил, что от воды кудри его не распрямляются, а вьются ещё сильнее. Все наши девчонки ненавидели дождь и жаловались, что бесполезно крутить локоны в надежде на красивую прическу. А Эмилио разве что слегка пушился от влажности. Это была ещё одна деталь из целой системы деталей, это был незначительный факт, но меня это очаровывало ещё пуще прежнего. Эмилио сетовал на ливень и вытряхивал из сумки яблоки, а я смотрел, как завивается его черная челка, как он отводит прядь за ухо, и она возвращается обратно на глаза ему, чтоб скрутиться в идеальную спираль. Мои волосы были прямые как палки и спаленные солнцем. Мама ругалась, что я хожу косматый, а сама была не лучше. Порой сама не могла прочесать свою сухую толстую косу, и отец ездил в город за дорогими маслами, чтоб она проглаживала волосы в бане. Я был уверен, что вот Эмилио не нужно было ничего проглаживать. Домик он снимал самый простой, без удобств, и поэтому ходил в общественную купальню для приезжих. По правде говоря, в сравнении с нынешним и прошлыми заездами он не был похож ни на северян, ни на южан. Будто в нем смешалось столько всякой разной крови, что он получился такой один на миллион. И такой один на миллион приехал к нам в деревню, чтоб помогать моей матери и ходить со мной к пруду. Ему тоже было двенадцать, только он не сознавался, давно ли исполнилось. Я по-прежнему ничего о нем не знал. — А что ты хочешь знать? — Спросил он, чуть наклонив голову. Кудри его все разом приняли вправо. Он сдул их и надел косынку. Магия никуда не делась. Я потянулся к тому же яблоку, которое хотел взять он, и ожидал, что он мне уступит, но он выхватил его из моих пальцев и хитро улыбнулся. И как бы я ни тянулся, как бы ни старался, отобрать у него яблоко не получилось. Он быстро надкусал его и съел в два счета. Вместе с семечками и черенком. — Ну например. Откуда ты? — Все ж спросил я, когда мы угомонились сражаться за яблоки. Мы сидели в ординаторской на диване бедром к бедру, и вообще я принес лепешки на обед, только их никто не стал есть. Мама вышла поговорить с сеньоритой Софией, а нам было нечего делать. От Эмилио исходило тепло даже через мокрую робу. Я откинулся на спинку дивана. Он последовал моему примеру. От него вкусно пахло яблоками. Вкусно и хорошо. Я вновь вспомнил Констанцию. В груди у меня заболело. Констанция и Елена вот были стопроцентные северянки. Я знал, что Эмилио тоже с севера, но что-то в образе его не вязалось с легендой. Он повернулся ко мне. Улыбка махом стекла с губ его. — Никому не скажешь? Я навострился. Мама была в коридоре и вроде не слышала. Эмилио поиграл с недоеденным черенком от яблока и напустил серьезный вид. Я вцепился в свой огрызок и замотал головой. Он явно думал. Прикидывал, может ли мне довериться. Я ведь тоже для него был незнакомцем, сыном врачевательницы в местном лазарете, куда он приехал на сезон. Нас не связывали никакие обязательства. Я все чаще напоминал себе, что вот придет время убирать урожай, и он уедет, и я никогда не увижу его, никогда не поплаваю с ним, никогда не коснусь его под водой. А мне хотелось касаться его и на суше. Словно почуяв мои мысли, он положил руку на мое колено и наклонился, чтоб шепнуть мне на ухо. От его яблочного дыхания кровь прилила к моим щекам. — Я с Луны свалился, поэтому такой бледный, — совершенно серьезно произнес он. Я посидел в тупняке две секунды, а потом просек, что он так пошутил, и пихнул его в бок. Он рассмеялся от моего выражения. Доел черенок, отобрал мое покусанное яблоко и тоже его съел. Он вообще очень много ел. И впрямь можно было подумать, что он лунный житель. Я повалил его на диван, опять залип на контраст, схватив его за запястья. Он не сопротивлялся. Я натянул косынку ему на нос и забрал последнее яблоко.***
Постепенно мы привыкали друг к другу. Послеобеденные часы с ним и прогулки вечером плотно вошли в мое расписание. — Я правда с севера. Видишь? — Бормотал он тихо, сравнив наши руки против света. Мы лежали на койке в пустой палате, обожравшись свежих булок и притомившись ни с чего. Вены его, тонкие, иссиня-черные, сплетались в одну большую иссиня-черную реку и растекались под белой кожей. Мою южную кровь под загаром нельзя было увидеть. Я водил по запястьям его пальцем, отличаясь от него на добрый десяток тонов. Это тоже меня зачаровывало. Он улёгся удобнее и закрыл глаза, а я знал, что мама ввалит нам люлей по первое число, если спалит, что мы вздумали спать на рабочем месте. Я в лазарет не нанимался и зарплату не получал, но обязанностей на меня навешали не меньше, чем на Эмилио. Он уверял меня, что просто полежит и не заснет, а сам дышал глубоко и размеренно, а сам плющил щеку о подушку уже в отключке. Я потихоньку встал, накрыл его пледом и вышел караулить маму. Я дал ему подремать.***
Я оттаивал все сильнее, даже согласился гулять с ним по деревне. Сперва было непривычно, что вокруг столько людей, и все смотрят на меня, вспоминая, каким я был маленьким, как бегал с Фелипе да бил кусты палкой, а теперь выше матери ростом и совсем на отца похож стал. Я поблагодарил сеньор и сеньоров, но отказался зайти в гости, когда сеньора Фелиция, мама Фелипе, потрепала мою макушку и позвала заглянуть. Я знал, что Фелипе пропадает в кузнице, что дома его не встретить, и все равно не мог заставить себя ступить в их кварталы. Там недалеко жила Констанция. Я умирал от желания увидеть ее и ещё сильнее умирал при одной мысли о том, что мы действительно встретимся. То была тоже известная лишь мне деталь и моя самая большая боль. Я чувствовал, будто что-то обязан ей, будто должен был присягнуть алтарю вместе с ней и никогда не выпускать косички ее из поля зрения. Она теперь редко присутствовала на службе в храме, и я даже не знал, носит ли она косички теперь. Я ничего не знал, и от этого мне было ещё хуже. Эмилио видел, как я грустнею от рассказов сеньоры Фелиции, а я грустнел вовсе не от них. Просто у меня был переходный возраст. Мама так говорила. Я старался скрыть это, да куда там. Глаза-жуки его видели все, даже то, чего я сам не замечал. Откуда-то ему было известно, что в расстройстве я дико хочу мороженое, и он молча брал меня за руку и тащил в лавку к молочнику. Мы покупали ведро пломбира и ели его ложками. Я уверял себя, что это у меня мозг замёрз, вот слезы и проступили. Эмилио смотрел на меня испуганно и ловил их в ложку.***
Когда дожди кончились, мы решили исследовать лес. Ну, это было формальное исследование — я здесь вырос и знал каждое дерево. Эмилио тоже провел в лесу немало времени с весны и сам вел меня прочь от цивилизации. Я не рассказал ему, где наше с Фелипе жимолостное место, но он будто прознал и без меня и обошел его по кривой. Порой меня поражало его чутье. Он петлял по тропинам аккурат в те участки леса, где жимолость не росла, зато там были малинники и целые поляны земляники. Мы ели ее прям так, падали на колени и собирали ягоды горстями. Маме моей стало бы плохо, если б она это увидела. Я набирал добычу в корзину и готовился в сотый раз уверять ее, что ем исключительно мытое. Картины того лета, первого с ним и последнего одинокого, навсегда остались в моей памяти. Мы видели небо сплошь в розовых облаках — оно менялось как раз в момент сумерек, когда солнце только-только целует горизонт. Мы видели чащи такие густые, что свет вообще не пробивался сквозь ветви. Мы видели цветной мох и маленьких оленят с матерями, заячьи норы и неизвестные следы, старых птиц и больших насекомых, что следили за нами. Светящиеся лужи ещё не просохшего дождя. Прелую хвою над лисьими домиками. Целый свой собственный мир. Я видел, как новенькие ботинки Эмилио, которые он заказал у сапожника, мужа сеньоры Мерседес, становятся грязными и с заломами на сгибе, совсем как мои старые. Я видел пятна ягодного сока на его комбинезоне и такие же яркие пятна румянца на щеках его, когда я дурачился и дергал ему кончики волос на затылке. Я-то намеревался его осалить, чтоб поиграть в догонялки, а его смущали мои детские подколы. Он был быстрее даже Фелипе и в два счета нагонял меня в подлеске. Лёжа навзничь на мокрой листве, я видел очень много всего и надеялся сохранить это навсегда. Это было мое новое лето, переходный период, каникулы с мальчиком, с которым я не собирался дружить, но вместе с тем проводил с ним все больше времени. Я помнил, что он уедет к осени. Я отчаянно хотел отсрочить этот момент. Ещё я видел то, о чем никому не говорил. Что рядом с заячьими следами были ещё и треугольные от копытцев духов. Что из кустов смородины мне улыбались и хихикали лесные феи. Что шеи их, тонкие, длинные, как стебельки цветов, вытягивались и тут же исчезали в листве при виде Эмилио. Что вся нечисть шепталась и разбегалась от него врассыпную. Я старался не смотреть на них, но мне было трудно не замечать такого столпотворения. Мейги следовали за мной по тропе, окружая меня плотным кольцом, и падали мне на ноги, спотыкаясь друг о дружку. Я поднимал их, чтоб поправить их прозрачные крылышки. Они в панике разлетались, стоило Эмилио появиться из-за моей спины. — Я там кое-что нашел. Показать? — Конечно. Чаще всего он находил нам новое место кормёжки, и вот так незаметно мы все глубже заходили в лес. По этим тропам ходили только охотники, и иногда мейги показывали мне места, где были спрятаны капканы. Эмилио обходил их самостоятельно — просто перепрыгивал, как кот, и подавал мне руку. Я не спрашивал, откуда он знает, и не говорил, что весь лесной народ боится его как огня. Мне от этого было не по себе, но я списывал все на его северную внешность и непривычный запах. Стало быть, поэтому они и исчезали по мере нашего продвижения в чащу. Ну, я хотел так думать. Эмилио вел меня с такой уверенностью, будто давно все здесь изучил, а я натыкался на таких же перепуганных лисиц с детёнышами и понимал, что в местах этих никогда не ступала нога человека. Птицы тоже не пели. Тишину обрамлял только треск сучьев под ботинками. Мы возвращались поздно вечером, и мне доставалось от мамы. Эмилио провожал меня до калитки и пропадал в темноте.***
Когда мы вытаскали всю ягоду и грибы из близлежащих мест, я решил наконец пригласить Эмилио в гости. Он уплетал состряпанную мной альмойшавену и болтал ногами с койки. — Не пойду, — ответил он, прожевав. — Я вашу собаку боюсь. Мне стало неловко и неприятно, но я это скрыл. Я допускал, что он откажется, но втайне надеялся, что он придет, и мы поиграем во что-нибудь дома. Я растерялся. Даже хотел было пошутить, что Чучо сам боится его до жути, но это была не шутка, а правда. Я не понимал причины, почему все живое в округе шарахается от него. Он был обычным мальчиком, таким же как я. Сеньорам нравились его кроткий нрав и вежливая речь. Даже моя мама уже не обзывала его, а вполне нормально разговаривала с ним. Да, он был приезжим, но за лето как-то плавно вжился в рутину деревни, соблюдая правила и принося пользу. И я правда хотел показать ему свою комнату. Он сел и взял ещё кусок альмойшавены. Похлопал по месту на койке рядом с собой. — Давай лучше ты ко мне? — Внезапно предложил он. Я уже успел расстроиться, а теперь пора было удивляться. Эмилио жил в съёмном домике в квартале для гостей. Мой отец лично проектировал этот квартал, и я знал простенькие планировки этих домиков. Они не были рассчитаны на зиму, потому что зимовать не оставался никто из приезжих. Я не ожидал, что Эмилио позовет меня, но отказываться не спешил. Может, так было даже лучше. Эмилио ни разу к нам не заходил, но я видел, как мой большой и грозный Констансо трясся со страху на подоконнике, стоило Эмилио показаться у калитки. Что уж было говорить о Чучо и Гвадалквивир. Я хотел, чтоб Эмилио пришел, и чтоб мои питомцы увидели, что он хороший и никому не причиняет зла. Как и они сами. Но могло получиться иначе — я вспомнил, как однажды мама затеяла уборку с привезенным из города пылесосом, и песанта смылась из дома аж на целую неделю, а Констансо так перепугался, что я потом не мог достать его за шкафом. Я не хотел пугать его Эмилио и уже не знал, как поступить и как не обидеть и Эмилио тоже. Он даже жевать перестал в ожидании моего ответа. — Хорошо, — сказал я. Он выдохнул с нескрываемым облегчением, вновь заулыбался. Из нас двоих один я привык прятать эмоции и отшучиваться, даже когда мне было откровенно плохо. Бабушка говорила, что мой дар сделал меня скрытным, а я гладил своих ручных духов и думал, что уж лучше пусть меня сочтут нелюдимым, и я всю жизнь буду возиться с нечистью, нежели это притворство и всеобщее осуждение. Я никому не признавался, но без раздумий променял бы любую компанию на свой тихий звериный уголок. Эмилио для меня был где-то посередине — и не с людьми, и не с духами. Может, поэтому меня влекло к нему. Он не спрашивал, почему я покупаю чоризо и сам не ем. А я не спрашивал, почему его все боятся. Я с ним отдыхал от своего статуса юродивого. А он со мной мог быть здесь кем угодно — обычным мальчиком, помощником в лазарете, с севера ли, с юга. Цыганом, колдуном. Я бы все ему простил. Просто потому, что он точно так же сносил мои странности. Мама вошла и велела нам принять пациентов в холле. Мы с Эмилио отправились работать и по пути договорились насчёт завтра.***
Завтра наступило быстро, и я нервничал. Мама спрашивала, чего я кручусь перед зеркалом и куда я собрался, а я чистил ботинки впервые за все лето и отмазывался, что ухожу гулять. Ну, на правду было мало похоже, потому что на прогулки я никогда не наряжался и не чистился, ибо это было бесполезно. Парадную рубаху я оставил дома, зато вытащил из шкафа новую чёрную. Мама купила ее к школе. Констансо с кровати смотрел на меня с недоумением. — Ну чего ты? — Я подошёл к нему и погладил все четыре его уха. Одно от отвёл назад, а тремя другими прислушивался к тому, что происходило во дворе. Мама гоняла кур, чтоб не клевали свои яйца, и чистила курятник. Это означало, что на ужин у нас будет омлет с овощами. Констансо любил выпить сырое яичко прям через дырочку в скорлупе, а я не разрешал ему таскать из курятника. Он хоть со скрипом, но слушался. Взамен я оставлял ему омлет, а это было куда вкуснее сырого яйца. Он тихо мякнул, протянул ко мне все лапы, распушил хвосты. Ему тоже не нравилось, что я общаюсь с Эмилио, и я никак не мог повлиять на его мнение. Я рассказывал, какой Эмилио забавный и милый, как много он знает, как хорошо помогает маме в лазарете, как угощает меня фруктами. Констансо кивал с умным видом, очевидно многое понимая из моей речи, но сам цеплялся за мои штаны, когда я говорил, что ухожу с Эмилио в лес. Вид у него был такой встревоженный, будто я уходил добровольцем на фронт. Войны у нас не было, а с гатито я воевать не хотел. Он был моим любимцем, моим домашним другом. Я помнил, как он прибился к нам совсем маленьким, а теперь стал взрослым гатито, и вся мелочь в округе его боялась. Мелкие деньги, то есть. Я наконец сообразил, что он вытаскивал их из фонтана в парке, поэтому и приходил весь мокрый даже в сухой день. У него начал расти третий хвост, и это у них был признак зрелости. Я уверял его, что все в порядке, что бояться нечего, а сам был вдвойне осторожен с Эмилио. Я почти физически ощущал в нем магию. Мы ни словом не обмолвились об этом, но ничем иным я не мог объяснить его непохожесть на других. Я голову сломал в попытке придумать, как вывести его на столь личный разговор, и он, стало быть, почувствовал это. Он вернулся с деревни с большой миской черешни и первым поднял тему. — Гаэль. — Он позвал меня по имени, когда мы сидели на кровати в его домике. — Скажи, ты тоже меня боишься? От неожиданности я проглотил черешню вместе с косточкой и прикинулся, что подавился. Эмилио раскусил это и даже не потянулся, чтоб хлопнуть меня по спине. Я сразу понял, о чем он. Вчера после работы мы пошли поужинать в столовую, и прям при мне от него разбегались кошки и голуби. Старый кот сеньоры Ирене, той самой, которой пришлось отрезать палец, вообще вскарабкался от Эмилио на дерево и не смог сам слезть. Сидел и орал на ветке, как заполошный, пока я не снял его. Эмилио слегка щурился на закатное солнце, и даже оно, казалось, быстрее щемилось от него к горизонту. — Это потому, что я приезжий? — Продолжил он, не дождавшись ответа. Я не мог сказать ему, что дело явно не в этом. Он же не знал, что к нам в деревню регулярно съезжается всякий люд. Бывали даже бывшие фронтовые в поисках заработка, и молодые ветераны, и вахтовики с севера, и даже недавно выпущенные заключённые. Многие мечтали начать здесь новую жизнь, но ни один уголовник, ни один мрачный лесоруб со шрамами по лицу и татуировками не пугал местную живность столь сильно, как Эмилио. Они доверяли инстинктам, а я доверял им. Я успокаивал Чучо и пытался вразумить Гвадалквивир, чтоб она не рвалась всякий раз, как я выводил ее из стойла с Эмилио по ту сторону забора. Я старался посмотреть на него их глазами и увидеть, что их так отталкивает, но видел только белую кожу его, глаза чернее дёгтя, мягкие руки, твёрдую линию челюсти. Я видел вполне себе обычного подростка. Весьма привлекательного, насколько я мог судить по перешептываниям старших девушек на рынке. Эмилио убирал свои кудри с лица, а они упорно падали обратно. Он никак не реагировал на перепуганных животных, не замечал духов, бросавшихся врассыпную. Я исподтишка следил за ним. Я боялся не конкретно его, а впечатления, которое он производил. Ауру его, что ли. То, из-за чего и нечисть, и любая божья тварь ломились прочь от одного его вида. Он был милым и забавным, да, и нравился всем сеньорам, а я не возражал и все равно держал ухо востро. Не зря же меня сторожили все лесные духи. Эмилио напряжённо ждал ответа. Он сказал, что принес черешню с рынка, а я видел жирную жёлтую грязь на его ботинках. Он скинул их на крыльце. В деревне у нас такой грязи не было. — Нет. Не боюсь, — сказал я. Это ведь было правдой. Эмилио моргнул, чуть сместился на кровати. Колени у него тоже были грязные. Я не мог свыкнуться с этим пограничным состоянием. Я должен был либо сказать ему, что все знаю, но я ведь не знал ничего и не хотел выдавать свои способности, да и способностей у меня на самом деле не было. Я не знал, как он отреагирует. Мой прошлый опыт и годы жизни с мамой, ни во что особенно не верившей, сделали меня таким. Я открывался со скрипом, как старая шкатулка, а мне было всего двенадцать. Или уже двенадцать. Вот такими темпами я точно не хотел взрослеть. Домик у Эмилио был маленький, скудно обставленный, и мы не могли придумать, чем заняться. Просто сидели в единственной комнате и молчали. Он мне не поверил — это чувствовал уже я. Я смотрел, как он смотрит на меня. Губы его, покрасневшие от черешни, слегка подрагивали, словно он тоже хотел что-нибудь сказать, да не решался. Я сто раз пожалел, что он это спросил. — Эй. — В тишине я задел его руку, и он демонстративно убрал ее с кровати, потом вообще лег на подушку и отвернулся от меня. Я подполз, чтоб растормошить его, а он ныкался все дальше к стене и даже в плед завернулся. У него почти ничего не было из вещей, только комплект постельного, которое он стирал в лазарете. Я запустил руки под плед, чтоб пощекотать его, и убедился, что он не плачет. Мы разбесились. Ну, разбесился я, потому что так и не придумал, как ещё скрыть смущение. Не знал, зачем его скрывать и точно ли надо, потому что у Эмилио почти ничего не было, и все равно к нему в окно не залетали даже мухи. И я не должен был вообще ходить к нему, но хотел этого. Потому что он тоже был странный и не от мира сего, потому что он не обижался на правду и не расстраивался, услышав ее. Потому что пруд мы избороздили от и до, и в лесу облазили каждый уголок, и теперь не знали, чем заняться. Потому что у Эмилио рот был черешневый, и пахло от него сладко. И он влажно дышал в лицо мне, и хохотал до визга от щекотки, и делал вид, что ну никак не может высвободиться из моей хватки. Потому что всякий раз, когда я был неловкий дурак, Эмилио был неловкий дурак тоже. Это нравилось мне сильнее контраста моей смуглой кожи и его бледной. В итоге мы чуть не перевернули миску с черешней и сами грохнулись на пол. Он успел подставить руку мне под затылок, чтоб я не ударился, а я все равно ударился, но не сильно. Кудри его упали мне на лицо. Я его не боялся.***
— Я все знаю, — выдал я несколько дней спустя. Мама ухаживала за приезжей сеньорой в палате, а мы гладили маски в перевязочной. С сеньорой случилось низкое давление, и наша помощь не требовалась. Эмилио пустил пар от утюга и медленно развернулся ко мне. — Что? — Переспросил он, запихивая прядь волос под косынку. Я брызнул на него водой. — Говорю, про тебя все знаю. На мгновение он будто б напрягся, и на виске его дёрнулась венка. Тут же сложное выражение его превратилось в недоумение. Он отставил утюг. — Да? Я и сам заволновался. Вообще я готовился к этому моменту — репетировал, представлял его реакцию, когда откроюсь ему, нервничал. Он вроде держался спокойно, а я видел, как он сжал кулак под рукавом. Я решил идти до конца. — Я знаю, чего все тебя все шугаются. Ты колдун. Три секунды он непонимающе хлопал ресницами, две глядел на меня, подняв брови, а потом его отпустило. Он в шутку напал на меня с неглаженой маской и попытался напялить ее на меня, как намордник, а я не поддавался. Боролись мы стоя и аккуратно, чтоб ничего не перевернуть, особенно утюги, а то мама б нас прибила. В конце концов, Эмилио меня одолел. Белые пальцы его пауками охватили мои запястья, и он притянул меня к себе. — Как ты узнал? — Догадался. Он расслабился, заулыбался, а у меня сердце что-то разошлось от его близости. Нам предстояло выгладить целую стопку масок и ещё косынки с пеленками, а мы бесились в перевязочной и филонили. В воздухе нагнетался пар. Руки Эмилио, гладкие, сухие, нагретые утюгом, соскользнули на мои ладони. Он и впрямь был колдуном. Ну как ещё можно было объяснить такое его влияние на меня. Мы отпрыгнули друг от друга враз, стоило маминым каблукам застучать в коридоре. Она зашла к нам за чистым полотенцем и велела поторапливаться, а мы стояли красные как раки и не могли успокоиться. Я хотел смеяться и доставать Эмилио, а Эмилио хлестал меня полотенцем и просил заткнуться. Я не затыкался. И ещё мне хотелось, чтоб он снова взял меня за руки.***
Мы возобновили свои вечерние походы к пруду и вскоре дали там торжественные клятвы. Я предложил порезать ладони и скрепить клятву кровью, потому что мы с Фелипе раньше так делали, но Эмилио отказался. Условились на мизинцах. — Клянусь, что никому не расскажу твой секрет! — Воскликнул я, подплывая ближе к помосту. Эмилио лежал на теплых досках в тщетной надежде, что загорит. Он даже не розовел под солнцем, зато ещё как вспыхивал, стоило мне ухватить его за талию и потянуть в воду. Мы играли в кто кого сильнее раскрутит, и я жал его к себе спиной, а он обмякал и хохотал до икоты, когда я отталкивался от помоста и вместе с ним нырял вниз головой. Лето проходило просто великолепно. — Клянусь, что никому не расскажу твой, — повторил он, приподнимаясь. Я слегка оторопел. — Какой мой? Он глянул мне за плечо, и я обернулся. Там, на другом берегу пруда, в зарослях камыша сидела маленькая напуганная фада. Только теперь я заметил, что остальных даже на глубине не видно, а вообще здесь жил большой кин. Она тоже смотрела на Эмилио и дрожала от страха. Золотая чешуя ее слабо поблескивала на свету. Я прикинулся дураком и заозирался для вида, но, разумеется, Эмилио тоже наблюдал за мной не первый месяц и наверняка знал, что мне показывается нечисть. Я при нем бросал Констансо колбаску и уносил песанту со двора в дом. Гладил мейгам крылья и убирал их с дороги. Конечно, он знал. Я посмотрел немного не в том направлении, что он указал, а прям на малышку фаду, будто точно знал, куда смотреть, и этим очень тупо себя спалил. Эмилио сел, опустил ноги в воду. Я оттолкнулся от помоста и поплыл к камышам. Я сразу понял, почему все фады уплыли, а эта осталась. Она запуталась плавниками в толстых стеблях, беспомощно бултыхалась и разевала рот. И страшно боялась Эмилио на той стороне. Я аккуратно достал ее, поправил основной плавник и вернул ее в воду. Она не решалась уплыть. — Не бойся. Давай, плыви к своим, — подбодрил ее я. Она несмело покружилась возле моих ног, мелькнула хвостом и быстро уплыла. Я вернулся к Эмилио. — Этот секрет, — с усмешкой бросил он. Он пустил волну ногой, обрызгав меня. Я испытывал странные чувства. С одной стороны, это было облегчение, что он без меня раскрыл мою тайну, и мне не пришлось сознаваться, откуда я все знаю. А с другой… Я будто пробежался голышом перед всей деревней. Будто все увидели, как я делаю что-то интимное, что-то, недоступное окружающим. Эмилио для меня был отнюдь не окружающим. Всю мою хваленую способность, весь мой дар, доставшийся в наследство от бабушки, всю ненормальность он превратил в простой секрет. И я ещё когда-то считал, что у меня талант к колдовству. Вот у кого реально были ненормальные таланты, так это Эмилио. Я поймал его за лодыжки, скользнул к коленям и подтолкнул его ближе к краю. Он бесшумно стек в воду и всем весом навалился на меня. Мы упали на самое дно. Пруд был пустой, и мы танцевали в синей глубине, держались за мизинцы, рыли ногами песок. Рыбы тоже не было, хотя когда я плавал один, караси сами кидались в мои руки и то и дело натыкались на меня в воде. Я забыл и о них, и о фадах. Я смотрел лишь на Эмилио. Он увлекал меня все глубже, улыбался кривовато, выпуская воздух. Сверкал как фада, весь белый, подвижный. Волосы его развевались в вихре воды, будто по ветру, один клык торчал сильнее другого. Я видел все урывками, кадрами, и по губам его мне показалось, что он произнес мое имя. Это воистину было заклинание, только я тогда не понимал. Я не понял, как мы поднялись обратно так быстро. От асфиксии было чувство, будто он схватил меня и одним прыжком со дна достиг поверхности. Руки его были горячие на моем теле, лёгкие мои горели и ныли, грудь распирало, щеки пылали, голова шла кругом. Я глотал воздух вперемешку с водой, облизывал губы. Что-то острое прилипло к ним, и Эмилио осторожно дотронулся до моего лица, снимая это. Оно оказалось золотой чешуйкой. Чешуйка поплыла на дно, и вместе с ней мой секрет. Рука Эмилио вернулась из воды по плечу моему и вновь легла мне на щеку.***
Мне стало несоизмеримо легче. Теперь не надо было тариться и отшучиваться на вопросы, куда я смотрю и кого увидел. Теперь я точно знал, почему от Эмилио даже комары разлетаются, а на меня садятся с удовольствием. Он отгонял их от меня и махался веерочком, а я отказывался мазаться ванилином и сидел чесался. Я был в гостевом домике Эмилио, и мы читали огромную энциклопедию, которую мама привезла мне из города. И ели дыню. Эмилио не копил деньги и все жалованье спускал на еду, и мы вместе ходили на рынок за фруктами. Мы почти все лето провели вместе. Август разгорался все ярче. — И чего ты врал, что читать не умеешь? — Пожурил его я. На самом деле он не врал, просто однажды мама попросила его принести ампулу антибиотика, а он разволновался, запутался и припер ей жаропонижающее, а потом оправдывался и притворялся, будто плохо читает. С грамотой у него все было в порядке, потому что он готов был пролистнуть страничку быстрее, чем я успевал прочесть половину, а я вообще-то прошел нехилую учебную подготовку и надеялся на свою образованность. И ещё он хорошо считал. Нам всегда хватало денег на рынке. — Да кто врал-то? Я не врал! Я ещё получше тебя читаю! — Он цокнул и замахнулся на меня веером. Ну, мне нравилось его поддевать, потому что он просто восхитительно раздражался от моих детских подколов и обзывков. Дул губы и закатывал глаза, а я пялился на него в открытую и изощрялся, как бы ещё его задеть. Фелипе в свое время тоже любил подонимать Елену. Как только я об этом подумал, то чуть не подавился дыней. Всякий раз, как я нечаянно вспоминал своих друзей, мне заметно становилось плохо. Я понял, почему так. Мы читали книгу, и там было про Солнечную систему, и Эмилио читал лучше меня, а лучше Эмилио читала только Елена Гомес, а Елена Гомес научила меня читать и теперь была сосватана Фелипе. И я намеренно избегал их всех. И ещё была Констанция Гомес со своими косами и синими глазами. И я сам себя лишил их. Наступила пора дынь и орехов, а это значило скорую осень, а скорая осень означала, что Эмилио уедет. И я лишусь его уже не по своей воле. Я аж почувствовал, как сильно побледнел. Эмилио встревожился. — Гаэль? Он постучал по спине мне, послушал, как я дышу, а я не мог сказать, что со мной. Я просто молча паниковал и смотрел в книгу мимо текста. Мы сидели на полу на пледе. Где-то за окном раздавался звон молота в кузнице. — Все нормально! — Я отмер, поспешил успокоить его, но он сел передо мной и ощутимо так тряхнул меня за плечи. Это вернуло меня на землю. Именно от мысли, что он скоро уедет, и я навсегда потеряю его, прикосновение его стало особенно желанным. Я еле победил порыв обнять его в ответ. В доказательство, что все и впрямь нормально, я пошутил невпопад и слупил его кусок дыни, но он не обратил на это внимания. Руки у меня были липкие и сладкие, а в животе все смерзлось и провалилось в пол. Эмилио пригрозил, что пожалуется моей матери, если я не скажу, что со мной, но я не испугался. Может, это бы заставило меня вытащить язык из задницы в нужный момент. В голове моей стремительно летели картины жизни до Эмилио, лето без Эмилио, лето с Фелипе, с девочками, и вот это новое лето, что близилось к концу. Лето с Эмилио. Лес, пруд, лазарет, домик, чаща, белая кожа его, синие вены, красные губы, черные глаза. Мокрые кудри. Наши секреты. Я отчаянно не хотел потерять все это. Я скинул энциклопедию с колен и вцепился в него липкими руками.
