Земля под ногами

Яблоки, сахар, растворимый кофе, кошачий корм. Снова смотрю на открытые в телефоне заметки с наспех составленным списком продуктов, которые пришел покупать сразу после работы. В тот же перечень пару раз фантомно вклинивается один из пунктов уже совершенно другого плана. Яблоки, сахар, растворимый кофе, кошачий корм, свидание с Мин Юнги. Свидание, на которое я согласился самым противным способом — когда был безумно зол. Не мог унять кипящее внутри чувство обиды, несправедливости и желание возненавидеть. Сделать в собственной голове образ Тэхена ужасным, мерзким, чтобы действительно почувствовать глубокое отвращение, но дальше кристально чистой злости дело не пошло. Потому отвлечься, полностью переключиться показалось последним вариантом, а Юнги с этим подсобил с помощью глубокого голоса, мягких интонаций и красивых жестов. Ресторан, по моей просьбе, был выбран попроще, однако атмосфера всё равно окутывала ощущением, что посещение подобного места обязательно должно стать событием. На столиках стоят небольшие бонсаи и зажженные свечи, которые, к моему облегчению, не создают слишком интимной обстановки, лишь приятно дополняют интерьер. Невысокое пламя маленькой круглой свечи колышется, как только к столику подходит официант. Вздрагиваю и поднимаю виноватый взгляд на Юнги, который смотрит в ответ внимательно глазами темными и проницательными, полностью понимая, что я нахожусь здесь только физически. — Если честно, до последнего не думал, что ты согласишься. Юнги абсолютно спокоен, по крайней мере, внешне, в то время как я едва могу сидеть на стуле, не ерзая. Кривлю неловко губы. Если посмотреть со стороны, наверное, кажется, что у меня проблемы с коммуникацией или развитием, совсем уж утрируя ситуацию, но действительно трудно отвечать людям, когда сам ничего не знаешь. Настолько утонувшим в самом себе я не был ни разу. Это пугает, перекрывает воздух, который необходим мозгу для правильной работы. — Мне нравится проводить с тобой время, — пожимаю плечами от безнадеги, которой кроет всё больше. Сбежать бы прямо сейчас, бросив тихое «извини», но это совсем глупо и по-идиотски. На самом деле не всё было так плохо. Острое чувство собственной неуместности прошло за первые минут тридцать, благодаря умению Юнги расположить к себе любого. Сложно не заметить, как окружающие люди расслабляются, стоит только увидеть доброжелательный и участливый взгляд глаз с лисьим прищуром. Юнги определенно цепляет, но у меня внутри каждая кость не на своем месте. Смотря в тарелку, я думал лишь о том, что пора снова начать готовить, а не перебиваться полуфабрикатами, от которых уже тошнит. То ли дело удон с овощами и курицей. С Юнги мы попрощались без неловкости. Никто не пытался никого лишний раз обнять, потрогать или поцеловать, даже в щеку. Думаю, Мин просто видел, что подобное только усугубит и без того провальный вечер. Больше мы и не виделись. Только Чимин при встрече вчера косо на меня посмотрел, но ничего не сказал. Возвращаюсь к яблокам, сахару, растворимому кофе и кошачьему корму. Как же забавно я, наверное, выгляжу: взрослый мужчина с абсолютно потерянным видом сжимает в одной руке ручки пластиковой корзинки, а во второй — телефон с открытыми заметками, точно бестолковая детина, которая не способна о себе позаботиться. Со стороны холодильника с мясными нарезками даже слышны были шепотки и хихиканья двух молодых девушек, которые то и дело наклонялись друг к другу, что-то говорили, а после стреляли в мою сторону насмешливыми взглядами. Встряхиваю головой. Мне нужно взять себя в руки, прекратить беспрерывное третирование мозга, оплатить покупки и спокойно пойти к машине. Там уже недалеко до дома и мягкой кровати, а еще Паучка, который очень хочет есть, потому что я всё-таки отвратительный хозяин, который не уследил за наличием корма не только в миске, но и мешке. Мысль о том, что невнимательность и халатность — мои постоянные черты, свистит холостым выстрелом. Беды ничего, как говорится, не предвещало, когда я уже пересек половину парковки. Резкая волна тревоги моментально сковала тело, когда на экране звонящего телефона высветилось знакомое, однако достаточно давно забытое: Мама Тэхена. Она не могла позвонить мне без весомой причины. Не после того, как от меня узнала, что Тэхен ушел из нашей квартиры с чемоданом и больше не выходил на связь. Что он бросил меня. Весь мир вокруг перестал существовать, как и течение времени остановилось, пока я не услышал голос госпожи Ким. — Здравствуй, Чонгук. Взволнованный, уставший голос. Что-то точно стряслось. Я сжал челюсти так, что зубы заболели, и поспешно поздоровался в ответ. — Извини, что тревожу тебя, — она вздыхает и словно делает над собой усилие или собирает оставшиеся силы, — но Тэхен не отвечает на звонки вот уже три дня. Он, случаем, не с тобой? Что? — Почему вы решили, что он вообще может быть со мной? Необъяснимая сила тянет меня куда-то, ноги сами собой делают шаг за шагом. Я чувствую, что не могу стоять на месте, но даже не смотрю, куда двигаюсь. — Тэхен говорил, что едет к тебе… Вот я и подумала… Ладно, прости, что потревожила, видимо, я ошиблась. Предупредил родителей, что едет ко мне. Не могу сдержать смешок. Всё продумал, прямо кропотливо готовился. Не было ни недели, чтобы я о Тэхене не думал, а после его «появления» так не осталось ни дня. Ничего не остается лично для меня и при желании, как бы ни пытался абстрагироваться, переключиться — без толку. Он нагоняет, находит и пробирается во всё, что меня окружает, сам того не подозревая. — Сколько, вы сказали, он не отвечает? — С четверга. Три дня уже. С нашего разговора, значит. Узел в животе закручивается новой спиралью. Он ведь не мог ничего с собой сделать?.. — Мы виделись пару дней назад. Сейчас я тоже попробую до него дозвониться или узнать, что-нибудь. — Спасибо большое, Чонгук. Ты совсем не изменился, а Тэхен только большим дураком стал. Коротко смеюсь, живо представляя, как госпожа Ким качает головой и называет своего сына непутевым, ни в коем случае не оскорбляя, лишь несерьезно порицая за какую-нибудь совершенную глупость. Как сам Тэхен на это строит глубоко обиженную гримасу, точно ему десять, а не двадцать с лишним лет. Набираю по памяти номер, который зачем-то удалил однажды из записной книжки. Не надеюсь услышать даже гудки, однако… — Чонгук? Злюсь нещадно, не слушаю ни удивленного голоса, ни скомканного приветствия, нагло перебиваю. — Почему твоя мама не может с тобой связаться уже три дня и звонит мне? В ответ тишина, а я лишь считаю громкие удары сердца, между которыми успеваю думать об одном: лишь бы ты был в порядке. — Я… Прости. — Ты не прости, а болван самый настоящий. Грудную клетку медленно отпускают тяжелые цепи, дышать становится легче. Оглядываюсь. На топливе слепого беспокойства за чужую родную жизнь, я, видимо, пробежал три квартала в сторону от супермаркета, около которого осталась моя машина. Сдерживаюсь, чтобы не взвыть, и разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. — Да, Гук, я знаю. Мне жаль. — Ты в порядке? Где ты вообще? — Да, просто не заметил, как телефон разрядился… — Три дня назад? — Я хотел побыть один. — Ты пьешь? — Нет. — Тэхен явно опешил, а я облегченно выдохнул. — Просто много сплю, ты же знаешь, как я справляюсь со стрессом. От тихого дополнения, что звучит мягко, с окраской голоса, которую дарят только близким людям, мне ощутимо что-то скручивает в горле. Я просто хочу знать, что он в порядке. — Когда у тебя следующий рейс? Даже не знаю, зачем ляпаю это, и что конкретно хочу услышать в ответ, но явно не то, что получаю в действительности: — У меня больше нет рейсов. Я уволился. Останавливаюсь вместе с красным человечком внутри кружочка светофора. Одиноко ему, наверное, вот так стоять всё время. Мне сейчас отчего-то тоже безумно одиноко и тянет в груди каждую мышцу по одному человеку. Не слышу ничего вокруг, кроме размеренного дыхания по ту сторону телефона. — Почему? Ты ведь… Слов просто нет. Речевой аппарат отказал. Чувствую себя по-настоящему потерянным, как будто это я со стоическим спокойствием и лишь горьким привкусом на языке говорю о том, что отказался от мечты, к которой шел всю сознательную жизнь, а не Тэхен. Тэхен, который еще задолго до нашего знакомства горел ярким пламенем по небу, синей строгой форме и авиалайнерам. Тэхен, который вдохновлял меня двигаться вперед восемь лет, только что тихо сказал, что летать больше не будет. — Не могу больше. Не хочу. Это, конечно, не ответ на вопрос «почему», но допытываться, выбивать объяснение не собираюсь. Четко понимаю, что подобное будет лишним, несмотря на десятки вопросов, что так и норовят сорваться с языка. — Чонгук. — Тэхен зовет, будто из неоткуда. За шквалом образов, воспоминаний, вовсе забываю, что с другой стороны телефонной связи всё еще живой человек, возможно, ждущий от меня хоть какой-то реакции. — Что? — Хочу тебя увидеть. Конечно, я мог сказать что угодно. Много хочешь. А я не хочу. И что дальше? Список пополняется каждую долю секунды, набирая всё больше саркастичных ответов, но язык не поворачивается сказать ничего из перечисленного, потому что я тоже. Необъяснимо, возможно, глупо, но хочу его увидеть. Тянет, примагничивает, ноет в сердце, ведь если у нас не получилось быть вместе, это не говорит о том, что он для меня чужой. Не хочу и не буду притворяться незнакомцами. Тэхен всегда будет для меня важен, как далеко ментально и физически не находился бы. — Скинь мне адрес, я заеду за тобой. — Улавливаю шумный вдох на том конце телефонной линии и не успеваю подавить собственную улыбку. — Ты… Ты серьезно? — Я жду, Тэхен. И не забудь позвонить своей маме прямо сейчас.

All I want All I ever wanted It’s in front of me Right in front of me What have I done Now I never done This could be the end of me Be the end of me Flight of the stars — ZAYN

Соглашаясь со всеми условиями, отзываясь на просьбу, я сразу догадывался, чем это закончится. Я хотел этого и объяснить телу, что разум, вообще-то сильно обижен без возможности игнорировать режущую боль где-то в районе левой части грудной клетки, а, может, и глубже — души — невозможно. Поэтому, когда глаза безошибочно находят силуэт Тэхена, стоящего спиной к свету теплых ламп круглосуточного магазина позади, сердце заходится в бешеном ритме от всего и сразу. Уставший, с мешками под глазами, чуть поплывшим от утомления взглядом. Темные вихры растрепаны, а не уложены лаком для волос, как обычно бывает. На плечи накинута толстовка, рукава перевязаны на шее. Хочется, чтобы на месте куска ткани были мои руки, чтобы близко, и горячим выдохом пустить мурашки по его шее. Хмурюсь собственным мыслям, ведь это, вроде как, неправильно. Говорят же, что нужно ненавидеть, думать о том, что человек оказался изменщиком, а ты — жертвой предательства, что именно тебе сделали больно. Однако часто мучает вопрос: а только ли меня ранили? Я не святой и не плюшевый, чтобы быть безукоризненно хорошим. Это не чувство вины за то, чего нет, не попытка выставить Тэхена невиновным. Это анализ, желание посмотреть на ситуацию с разных сторон, как в музее необходимость обойти скульптуру вокруг, чтобы создать в голове полную картину и не упустить деталей. Пока что выходит с трудом. Задвигаю все противоречивые мысли в самый дальний ящик и закрываю его на замок. Сегодня только Тэхен. Только то, чего хочется всем естеством, а не рационализмом друзей и трезвого ума. Рядом с ним я, похоже, по определению слегка пьян. — Спасибо, Чонгук. Улыбка мягкая-мягкая, какая бывала после тяжелого рабочего дня, когда мы уже оба путались в простынях при свете серого ночника в виде луны. Едва контролирую себя, чтобы не провести пальцами по скуле, ведь милых щек у Тэхена больше нет. Всё-таки он похудел, стал почти прозрачным, тенью самого себя. Молча киваю в сторону машины. Хочу прокатиться и осуществить мучающее желание. Тэхен несколько тускнеет, опускает голову, но спокойно принимает приглашение. Точного маршрута у меня не было, лишь интуитивный навигатор, точно внутренний компас, ведущий за черту города подальше от неоновых огней и фонарных столбов. Поближе к настоящей темноте в месте, где горизонт не прячется за высотными домами и густыми деревьями. Чтобы можно было услышать тишину и почувствовать себя всего лишь песчинкой на огромном пляже. За время пути Тэхен ни разу ничего не спросил и не сказал. Молча смотрел на сменяющийся пейзаж за окном и изредка переводил задумчивый взгляд на меня. Дышать постепенно становилось легче, будто вынырнул из толщи воды и наконец смог отдышаться. Останавливаюсь на обочине, гашу фары и выхожу навстречу вечерней прохладе. Тэхен растерянно спешит за мной. У него такое забавное выражение лица, когда он несколько потерян и не понимает чего-то. Глаза округляются, красивые губы чуть приоткрываются, наверное, неосознанно. Он осторожно присаживается на капот справа от меня. Еще недостаточно темно, чтобы увидеть максимум звезд, которые может предложить ночное небо в конце лета, но первые горящие точечки уже отчетливо видны. Нужно только немного подождать и от того, что я буду не один, буду с Тэхеном, становится чуть теплее, хоть и не избавляет от чувства неподъемной тяжести, давящей на плечи без остановки. — Мы будем считать звезды? Я смотрю наверх в бескрайнее небесное полотно и чувствую, что Тэхен как раз смотрит на меня. Кожа начинает жутко гореть и чесаться. — Надеюсь, мы будем загадывать желания. Ведь когда что-то просить у Вселенной, если не в месяц падающих звезд? Шея быстро затекает, вынуждая опустить голову вниз, да и глаза стремительно устают, зато по всему телу распространяется долгожданное спокойствие. Никаких переживаний, навязчивых мыслей, лишних слов, которые штурмовали голову, когда мы только приехали. Только потемневшее высокое небо, в котором, если немного абстрагироваться, можно потеряться. Окончательно заблудиться не дает осторожное прикосновение теплых пальцев к моим костяшкам. Тэхен не спешит накрыть своей ладонью мою или переплести пальцы в замок. Боковым зрением замечаю, что он тоже смотрит наверх, кусает губы, ожидая моей реакции. Мне почему-то кажется, что если он сейчас уберет руку, то я, подобно астронавту с порвавшимся тросом, начну смертельное путешествие в глубину космоса без возможности вернуться домой, на Землю. На миг становится по-настоящему страшно, по позвоночнику бегут мурашки, а рука непроизвольно дергается. Я сам разворачиваю ладонь, чтобы удержаться, схватиться, сцепиться более прочной хваткой. Сразу становится легче, и страх отступает. Ведь Тэхен рядом. — Я всё думаю о том, что ты говорил. Почему ты решил умолчать? Не рассказал о своих переживаниях? — Голос немного хрипит, но это ничего. Самое главное, что я решаю заговорить, вытаскиваю из себя то, что эти несколько дней зрело и приобретало определенную форму. Нахожу силы попытаться всё-всё прояснить, чтобы, наконец-то, разобраться в самом себе. После тяжелого выдоха пару минут ничего больше слышно не было, кроме собственного биения сердца. Казалось, Тэхен уснул, а потом по моему телу прошла дрожь от его глубокого тихого голоса. — Ты был таким обозленным. Я считал, что раздражаю тебя по факту своего нахождения дома, что ты устал от меня. Даже думал уехать к родителям на какое-то время, но потом решил, что, может, у тебя просто на работе что-то не складывается. Когда спрашивал, ты огрызался и уходил. Мы, помнишь, в итоге поссорились перед тем моим отъездом, причем глупо так… из-за… Моя очередь делать длинный шумный выдох. — Да, из-за то ли стирки, то ли готовки. Мы оба горько усмехаемся, растягивая криво губы, потому что… Как можно было допустить всё это из-за бытового вопроса? Сейчас белье, которое мокрым забыли в стиральной машинке или гора немытой посуды, кажется сущим пустяком. — И тогда я так обиделся. Пустяк, конечно, но всю ту командировку я был как не в себе и… Ты уже знаешь. Снова опускается тишина, в которой каждый из нас пытается осмыслить сказанное. Только сейчас стала понятной мне та фраза Тэхена: «Мы совсем не умеем разговаривать». — После того как ты вышел на работу, первый месяц я всё понимал, привыкал сам к изменениям и твоему графику. Когда пошел второй, третий месяц и дальше, я уже просто чувствовал себя домработником с привилегией в виде редкого секса, который готовит, стирает, убирает на постоянной основе, а воспринимается это как должное. Ни помощи, ни благодарности. Ты приезжал в чистую квартиру, целовал меня так, будто это лишь пункт программы «минимум», рассказывал о своей прекрасной работе и ложился спать. Я не интересовал тебя больше. Тэхен резко поворачивает голову. Мы всё это время не смотрели друг на друга, так было проще, но теперь контакт установлен не только руками, но и глазами. — И ты тоже молчал? О таком? Я не замечал, что стал вести себя как кретин, чёрт. — Он отстраняется, слезает с капота, пыхтит от злости на самого себя, делает пару шагов в сторону центра дороги. — Извини. Я так долго делал тебе больно и еще потом… Блять. Я тут же за ним. Конечно, за всё это время мимо не проехала ни одна машина, но кто знает, что произойдет в ближайшие пару минут? К тому же мы относительно недалеко от поворота, часть которого загораживают ветви деревьев. — Тэ, — приходится мягко повернуть его голову в свою сторону. — Не вини только себя. В отношениях всегда всё делится на два. Я тоже не видел, что моя холодность тебя так сильно ранит. Мне казалось, что я просто плачу той же монетой из чувства обиды. Мы оба идиоты, которые, как ты и сказал, совсем не умеют вести диалог. Даже пытаюсь улыбнуться. Получается только уголками губ и как-то неуверенно. Только сейчас обращаю внимание на то, что всё еще держу лицо Тэхена в своих ладонях и не предпринимаю попыток отпустить, потому что не хочу. Это так странно: чувствовать сразу и облегчение, и тянущую боль из-за одного человека. Когда он рядом — больно. Когда он далеко — еще больнее. — Свои поступки на два поделить не получается, понимаешь? — Тэхен двигается навстречу. Еще ближе. Касается носом моего виска и застывает, ничего больше не делая. Я лишь опускаю свои руки вниз и чувствую горячее дыхание кожей. Закрываю глаза, когда он шепчет. — Наверное, мне вовсе не стоило снова приходить, но я просто задыхаюсь, Чонгук. Несколько минут безуспешно пытаюсь подобрать ответ, поднимаю глаза наверх, мельком замечая, что звезды всё-таки падают. Впервые за огромный промежуток времени обнимаю Тэхена. Забавно выходит — я касался его тела не единожды с момента, когда он появился на пороге тату салона, однако ни разу не было ситуации, чтобы я потянулся сам, желая согреть(ся), успокоить(ся) и почувствовать знакомое тепло. Тэхен тут же обвивает руками мои плечи, прижимается еще ближе, утыкаясь носом в шею. Так и не нахожусь с подходящими словами, в отличие от Тэхена, который чуть отстраняется лишь для того, чтобы посмотреть в глаза. — Всё, что я сказал, ни к чему тебя не принуждает. Если ты сейчас, не отворачиваясь, скажешь, мне уйти, я больше не появлюсь в твоей жизни. Удержать зрительный контакт я не смог, как и соврать нам обоим.