Земля под ногами

Намджун переводит красный квадратик на настенном календаре. Уже середина августа. Воздух всё еще теплый, но по ночам можно не только посмотреть на звезды откуда-нибудь с окраины города или вовсе за его чертой, но и замерзнуть. Почти две недели назад я виделся с Тэхеном. Почти две недели назад Юнги признался мне в симпатии. Не напрямую, конечно, но вряд ли взрослый человек позовет на свидание личность вовсе ему неприятную. Мысли о звездах и поездке загород посещали меня все эти дни, как реклама в перерывах между основными программами, у каждой из которых в названии мужское имя. Мама всегда смеялась и определяла мою жизнь термином «стабильность». Исключая разве что то ответвление, когда, получив ненавистный к тому моменту диплом, я ушел в абсолютно другую профессиональную сферу. Выпустился финансистом, «надеждой» отца, а потом внезапно упал до ранга «разочарование», как только выбрал дело по душе, не попросив на то ни копейки. Всё остальное действительно было относительно ровно, в пределах нормы, землетрясений выше четырех баллов не происходило. Зато сейчас — все девять баллов для меня и не больше трех в глазах остальных. Чимин не понимает, почему я отмалчиваюсь перед Юнги и не «ловлю шанс». Юнги же не давит, даже не напоминает о своем приглашении, давая мне время подумать. Намджун, вот, стоит, будто вовсе не причастен к тому самому движению плит внутри меня. — Почему ты пустил Тэхена? Более-менее адекватный вопрос, на формулировку которого ушло безобразно много времени. Хотя, думаю, не так уж и плохо справляюсь. В голове-то, который день, космический вакуум. Черное до рези в глазах пространство, конца и края которому не видно. Ни воздуха для цветения мыслей, ни почвы, в которую их можно семечками посадить. Ни-че-го. Существую космическим кораблем, потерявшим связь с земной базой, потому что та исчезла во время разрушения литосферы. От длительного молчания Намджун даже не сразу вникает в заданный вопрос, просто пялится несколько долгих секунд с выражением неподъемной озадаченности, а после тяжело вздыхает, как если бы сильно устал от меня или Тэхена. Возможно, сослагательное наклонение тут лишнее. — Сначала я, конечно, не хотел и был против. — Он говорит тихо, обдумывая каждое слово, а мне почему-то хочется узнать всё без сглаживающих углы синонимов, однако я не перебиваю. — Хотя уверен, что он решил прийти именно ко мне, а не к Чимину, потому что знает, что я его как минимум выслушаю. Джун снова замолкает и задумчиво смотрит на меня, точно решает: стоит говорить что-то, что он знает, или нет. Что-то, что явно вызовет во мне определенные эмоции, своеобразный коллапс, потому что я нахожусь на пороховой бочке и всё жду, когда она взорвется. — Скажи, как есть, пожалуйста. Думаю, что готов принять удар, отразить его, но стрела всё равно находит щель в броне. — Он сильно запутался, потому что совершил огромную ошибку и теперь пытается всё исправить. Я не собираюсь лезть в ваши отношения. Эта встреча — единственное, что я смог ему предложить. Дальше дело только за вами. Ответ неприятным осадком опустился на дно желудка, по пути прилипнув к стенкам пищевода. Весь оставшийся день думаю только об этом, не имея ни обходных путей, ни желания, собственно, что-то обходить. Совсем рядом на кровати Паучок ползает, играясь с бумажкой, которую я на скорую руку смял и бросил, чтобы котенок побегал. А он взял и принес её назад. Положил у брошенного по левую руку от меня телефона. Кидаю бумажку еще раз и молча примечаю, что забрал, вроде, представителя семейства кошачьих, а по повадкам, ласковости и преданному взгляду — точно щенок. Забавно получать то, что хотел, но многим позже и не в той форме, словно насмешка. Вот, держи, надо ведь было почти до крови из носа! Собака нужна была как в эпилогах сопливых мелодрам, где в конце герои обязательно счастливы, живут в собственном доме, встречают Рождество в кругу семьи и, конечно, чешут за ушком своего золотистого ретривера. Исполнение мечт, вернее, достижение целей, тоже нужно было. Индивидуальные сбылись, обстоятельства сложились сказочно, а вот общие были проигнорированы. Однако любая ведьма с победной ухмылкой бы сказала, что нужно конкретнее формулировать свои желания, внимательно читать контракт и помнить о том, что вокруг все хотят лишь надурить. Взгляд снова падает на телефон. «Можно я позвоню тебе в ближайшие дни?» Позвони. Только вот «ближайшие» — это какие дни? Последние одиннадцать не подошли? Смотрю, гипнотизирую мобильник, пытаюсь подать сигнал, чтобы хоть что-то изменилось. Чтобы черный прямоугольник засветился и мерзко завибрировал. Позвони. Позвони. Позвони. Глаза уже слезятся из-за того, что долго не моргаю. В итоге сдаюсь, понимая, что бездушный кусок стекла не поддался на мои молчаливые уговоры, и закрываю глаза. Можно позвонить, написать, снова бесцеремонно заявиться, но лучше не надо. Ведь так? Или нет? Чёрт. Действительно начинаю плакать, потому что слишком. Слишком много сил я потратил, чтобы оправиться после его ухода. Слишком мало от меня осталось. Слишком резко на меня навалилась ответственность во взаимоотношениях с людьми, которые мне по-разному, но дороги. Я запутался, а поэтому мне нужен этот звонок, чтобы понять: привычка это или настоящий выбор. А еще я скучал и скучаю до сих пор до сжимающегося сердца при одной только мысли, что это тоже может быть лишь зависимостью, в которую за длительный период времени себя вогнал. От бесконечного хождения по одному и тому же кругу я начинаю злиться. Любая эмоция конвертируется в негативную, резкую и более жесткую, что постепенно накапливается, заполняет меня всего. Хорошо и удачно у меня появилось существо, за которым нужно следить, которое нуждается в заботе, несмотря на мое состояние. Как ответственный и любящий хозяин, я накануне похода в ветклинику купил пластиковую переноску, похожую отдаленно на корзинку, куда с боем запихал Паучка. Очень он не хотел никуда ехать, собственно, осуждать мне его не за что. От перспективы посещения врача — даже если это знакомый лично доктор — по позвоночнику идет холодок, а желание сбежать повышается до предела, однако я могу лишь ехидно похихикать, ведь процедуры прививок грозят не мне. Клиника, в которой работает Юнги, не очень большая, но более чем уютная. Новая мебель, большие окна, растения в цветных керамических горшочках придают яркости помещению ожидания и регистрации. Замечаю даже журнальный столик, на котором разложены буклеты с советами по уходу за животными. На диванчиках сидят двое: один мужчина в возрасте, видимо, ждет своего питомца с маленькой переноской на коленях, и совсем молоденькая девушка сидит рядом, а по ее левую ногу с натянутым поводком лежит огромный пес. Не знаю породы, но навскидку могу сказать, что это некто похожий на пушистого медведя. Отхожу к стойке регистрации, чтобы сказать, что у нас с Паучком запись, как дверь одного из немногочисленных кабинетов открывается, выпуская молодого врача. Темно-синяя врачебная форма очень к лицу Юнги, и это не пошлость. Он выглядит солиднее, серьезнее и старше, чем я привык. Взгляд на простого, скромного и улыбчивого парня падает под другим углом в очередной раз. — О, Чонгук, вы как раз вовремя. — Юнги улыбается широко и открыто после окончания работы с прошлым клиентом, подходит к регистратуре и кивает девушке по ту сторону стойки. — Дженни, это Чон Чонгук с котом по кличке Паучок, с прививками который. Слышится быстрый стук по клавиатуре и утвердительное «да, поняла», после чего Юнги утягивает меня с переноской в кабинет, оставляя громкий собачий зевок и шум работающего принтера за дверью. В светлом хорошо отремонтированном помещении находятся все необходимые принадлежности, и сидит еще один человек — парень явно младше Юнги и, возможно, на пару лет моложе меня. Практикант, думаю. — Енджун, можешь передохнуть пока, тут я сам справлюсь. Названный Енджун без вопросов кивает, тихо благодарит доктора Мин и скрывается из виду тут же, оставляя нас наедине. Наедине. Звучит интимно, однако атмосфера не меняется, Юнги методично выполняет свою работу. В комфортной тишине я даже задумался ненадолго и перестал что-либо замечать вокруг себя, пока не услышал ненавязчивый голос Юнги. — Паучок, первым спрошу у тебя, можно ли будет как-нибудь вечерком украсть твоего хозяина на пару часов? — Совершенно серьезно спрашивает, смотря коту четко в глаза без тени улыбки. Тот только сильнее сжимается и протяжно мяукает, готовый защищаться. — Нет? Ладно тебе, всем время от времени нужен отдых и ему тоже. Наблюдать флирт в свой адрес непривычно. В студенчестве были, конечно, всякие знакомые с потока, с клубов, баров, но я не воспринимал ничьих комплиментов, намеков, заигрываний. Не видел и не слышал никого, кроме улыбчивого парня, который грязно флиртовать не любил, а всё остальное плелось нитями из общих воспоминаний и ассоциаций, оттого выходило нестандартным, достаточно личным, чтобы сейчас чувствовать себя не в своей тарелке от чего-то простого и без двойного дна. Объективно Юнги кажется надежным другом, приятным собеседником, хорошим человеком в адекватном и правильном смысле этого слова, но для меня — не более. Нет во мне ни элементарной симпатии, ни возможной физической тяги, ни чувства «вероятной влюбленности», когда вроде не испытываешь еще ничего — рано — однако позже непременно начнешь. А хотелось ли мне чего-то подобного?

If I could fly

I’d be coming right back home to you

I think I might give up everything

Just ask me to…

У меня стандартная дверь в квартиру: черная лакированная поверхность с небольшим глазком и панелью для набора кода справа на уровне ручки. В голове есть определенная картинка, которую я ожидаю увидеть, поднимаясь на лифте и выходя в коридор скорее на автопилоте, чем осознанно. Однако шаблон разбивается стеклом, в которое брошен теннисный мяч. На фоне блестящего черного лака выделяется до рези в глазах серая худи с капюшоном и болтающимися завязками, когда ее обладатель вскакивает на ноги при виде меня. На нем бежевые штаны, белые кроссовки, а в руках тут же оказывается что-то массивное. Коробка. — Привет, — здоровается, чуть запинаясь, как будто не ждал. — Ты ведь знаешь код. И почему я не ловлю себя на удивлении, раздражении? Лишь тотальном принятии ситуации. Пришел, значит, что-то хочет, значит, надо послушать. Наверное. По крайней мере, я привык ориентироваться на внутренние ощущения. — Это было бы проникновением. — А если бы я не открыл? — Я бы подождал, сколько нужно. Не пытаюсь спорить, возражать, просто молча пропускаю вперед в коридор и захожу вместе с переноской следом. Всё как-то не так: мы в пространстве этого коридорчика друг друга никогда не сторонились — наоборот. Всегда хотелось ближе, теснее, нос к носу, улыбка к зеркальной улыбке напротив. Сейчас Тэхен выскакивает из своих кроссовок, даже не удосужившись их развязать, и отходит вперед, чтобы не мешать мне. Кладет свой багаж куда-то к стене и оборачивается. — Ты завел кота? Кусает губы, приседая рядом с переноской, на него оттуда со страхом смотрят любопытные глаза. Открываю крышку временного убежища Паучка, стараясь игнорировать грустную улыбку рядом с собой. Тэхен тянет руку, которую я тут же перехватываю. У него теплая и сухая кожа. Не помешал бы крем, чтобы вернуть бархат и мягкость. Бегло смотрю на потрескавшуюся кожу у костяшек и замечаю вырванные заусенцы. Не мое это дело больше. — Не лезь к нему, поцарапает. Ко мне тоже не стоит. Пожалуйста. Я же царапаться вряд ли буду. Хотя подождите. Туман растерянности от неожиданной встречи утекает в водосток вместе с мылом с моих ладоней, а на смену ему формируется смятение, злость на самого себя. — Зачем ты пришел? Помнится, что я ждал и желал звонка, чтобы найти спасение из собственного шторма, возможность, наконец, понять, определиться, распутать нити, которые перетягивают шею. Нити привычки, зависимости. Или истинного чувства, которое один раз и на всю жизнь, как в сказках? — Извини, что без предупреждения. Хотел как можно скорее отдать то, что должен был подарить еще в день рождения. Как и обещал. Та объемная коробка оказалась для меня. Коробка, внутри которой лежит моих — навскидку — три месяца плотной работы, учитывая, что я не трачу деньги на оплату коммунальных услуг и обслуживание вечно ломающейся старушки-машины. — Тэхен… — Я помню, как ты его хотел. Графический планшет с огромным, по моим меркам, сенсорным экраном для профессиональной работы, с сумасшедшим разрешением и цветопередачей. Восторг и изумление скрыть не получилось, что вызвало напротив яркую улыбку и блеск в темных глазах. Не могу выудить из памяти последний раз, когда видел Тэхена таким… радостным? Довольным? Однако я, будучи причиной, не разделяю энтузиазма в равной степени. — Спасибо, но, думаю, ты понимаешь, что я хочу сказать. Он размашисто кивает, от чего отросшие волны локонов подскакивают и падают на глаза. Происходит снова прием из списка запрещенных: Тэхен убирает челку назад своими длинными пальцами. — А ты знаешь наперед, как и обычно, что скажу я, поэтому предлагаю пропустить эту часть с торгами. И делает шаг ближе. Первый осторожно, на пробу, внимательно всматриваясь в мою реакцию, второй — смелее. Отворачиваюсь, когда он оказывается на расстоянии вытянутой руки — никакого нарушения, я для него точно внутри невидимого барьера. — Тэхен. — Больше похоже на скулеж. Нужно взять себя в руки. — Зачем всё это? Мне казалось, что между нами всё закончилось еще год назад, когда ты сам ушел. Забери планшет, сдай его обратно и успокойся. — Пожалуйста, Чонгук. Я не спокоен и успокоиться уже не смогу, потому что непростительно виноват перед тобой, — речь ускоряется, Тэхен путается в словах, задыхается, а голос начинает дрожать, будто трещит дамба, сдерживающая слишком большой поток воды. — Всё, чего я хочу — это поговорить, узнать, как у тебя дела, как зовут твоего кота и хорошо ли ты питаешься. Мы совсем не умеем разговаривать. — Если ты перед своим английским уходом хотя бы раз рот открыл или посмотрел на меня, мы бы поговорили. Я был для тебя пустым местом, так что не нужно сейчас распускать сопли. Нет, всё-таки царапаться и кусаться я буду. Больно, до крови, чтобы ему было так же, как мне тогда, чтобы оставалось только сжаться и пытаться зализать раны, потому что ты не нужен, от тебя бегут, как от прокаженного. — Я не мог, потому что хотел содрать с себя кожу. Помню, как отказал тебе в сексе, Чонгук, прекрасно помню, но я не мог, боялся тебя касаться лишний раз, потому что почти изменил тебе тогда. Нет, просто изменил. Кажется, Тэхен произнес это на одном дыхании и не громче шепота с опущенной вниз головой. Можно подумать, что мне почудилось, но по голове ударило слишком сильно, чтобы не поверить. — Тем более чего ты хочешь теперь? — Враз завожусь и начинаю злиться, чувствуя себя прокрученным через мясорубку. — Похвастаться счастливой жизнью? Получить от меня поздравления? Передать приглашение на свадьбу лично в руки? Что, Тэхен?! Повышаю голос, что делаю в исключительных случаях в своей жизни. Без сожаления вписываю происходящее в данный список. За пеленой чистого, неразведенного гнева не сразу замечаю, что Тэхен весь сгорбился, поджал руки, опустил совсем низко голову, сжался, будто хотел уменьшиться до размера атома или вовсе исчезнуть, а как только я закончил свою тираду, начал мелко трястись. Дрожать всем телом, пока то ли не всхлипнул, то ли не икнул. Тут же зажал рот ладонью, и я увидел падающие на колени непрерывным потоком слезы. За все восемь лет знакомства и семь отношений я видел Тэхена таким разбитым и плачущим дважды. Первый раз — после смерти бабушки Ким. Второй раз — прямо сейчас. — Я хотел рассказать, но за целую неделю так и не смог собраться и решил, что лучше просто уйти. Так и хочу вставить свое колкое «и правильно решил», но не могу. Кому угодно и что угодно, но не Тэхену. Иногда ненавижу себя за это. Будь здесь Чимин, точно бы сказал, что я тряпка несчастная. Впрочем, так и есть. — И на кой черт говоришь сейчас? Лучше поздно, чем никогда? — Всё-таки не сдерживаюсь от желчи. — Или там давать перестали, вот ты и вернулся? Тэхен не отвечает в той же мерзкой манере, как делает это обычно во время ссор. Не отбивается, а принимает и почему-то, кажется, что ждет дальнейших выпадов с моей стороны, чтобы так же смиренно их выслушать. Но я тоже хочу услышать хоть что-то, поэтому замолкаю, шумно дыша. Меня понимают правильно. — Тогда… Тогда нам обоим было тяжело. Мне казалось, что мы рядом в силу привычки, а не из-за глубоких чувств. Я вообще потерялся в собственных. Пауза сопровождается громким дыханием и шмыганьем заложенного носа. — Думал, что мне просто не хватает эмоций, что находиться нам в одном помещении всё труднее. Мы сильно отдалились из-за моей работы. А потом… Я уже понял, что намечается самая тяжелая часть рассказа, и так захотелось закрыть уши и зажмуриться. — Мы были на суточной стоянке в Лос-Анджелесе, пошли в бар, ну и… Я целовался с одной из девушек из того экипажа. Она поцеловала меня первой, но я... ответил ей, прекрасно понимая, что делаю и с кем. Дальше ничего не зашло, потому что мне стало так мерзко. Отвратительно от ее касаний. Я просто… убежал, потому что меня затошнило. Не от алкогольного отравления. Мне так жаль, так жаль. Это был первый и последний раз. Чонгук, я в тот же момент понял, что потерял тебя и часть себя тоже. Что я всё потерял. Вот оно как. Я целый год маялся, считал, что оказался недостаточно хорошим, как-то сильно обидел и анализировал каждый совершенный шаг, а тут всё гораздо прозаичнее. Он целовался с другим. Ой. Другой. Читать эмоции в глазах людей никогда не составляло для меня труда, но то были простые книги с картинками. В покрасневших и опухших глазах Тэхена картинок не было. Там был целый том трудной для меня литературы, которую я пытался прочесть, потому что он позволял. Вернее, хотел, чтобы я прочел и разобрался. Пытаюсь прислушаться к собственным ощущениям, что вообще во мне осталось и осталось ли. Пустота после взрыва, который я и не заметил. Никаких чувств. Никаких мыслей. Одна только функция — слушать родной голос и представлять на знакомых до миллиметра губах — чужие. — Пришел я потому, что не могу больше. Я не могу без тебя, хоть прекрасно понимаю, что натворил. — Тэхен проводит широкими ладонями по своему мокрому, опухшему лицу. Упирается локтями в колени и, сложив пальцы на манер домика, упирается в них лбом, окончательно пряча глаза. — Мне просто нужно было поговорить с тобой и увидеть. Прости. Прости, я думал, что мне хватит татуировки с нашей датой. Так он помнил и видел. Сделал намеренно. Это никак не обеляет его, но мне необъяснимо становится чуть теплее. — Вы с этим Юнги встречаетесь? Ты влюблен в него? В очередной раз теряю почву под ногами. Кажется, что Земля не перестает крутиться, как один из безумных аттракционов, которые я терпеть не могу. — Нет, мы не встречаемся. Нет, я не. — Голос хрипит, даже горло немного дерет. Безумно хочется пить, когда вспоминаю, что всё это время молчал. — Почему я вообще оправдываюсь? Тебе-то какое дело? Злость испарилась, её просто нет. Ничего нет, кроме всепоглощающей усталости. Однако Тэхен, по всей видимости, и не думает прекращать пытку надо мной, применяя новые методики словесного истязания. — Когда-то ты говорил, что готов пробовать и бороться, если человек твой. Смотрит побитой собакой, которую мы так и не завели. Я лишь киваю, потому что действительно говорил. Знать, что и сейчас придерживаюсь того же мнения, ему не стоит. Мне бы тоже не стоило. — Я тоже готов. Только скажи, и я разобьюсь, потому что ты — мой человек. А я — твой человек? Для посторонних наблюдателей, которых, к счастью, здесь нет, это могло бы показаться вопросом наглым, оскорбительным, но я слишком хорошо знаю Тэхена, а он — меня. Он не может попросить прощения другими словами сейчас. И суть здесь не в прощении вовсе, а в принятии. На самом деле это можно перевести так: Примешь ли ты меня таким, человеком, который совершает ошибки? В затянувшуюся паузу нашей одной на двоих экзекуции — или покаяния? — Тэхен медленно сползает с дивана на пол, который я мыл последний раз неделю назад. Каким-то удивительным образом оказывается совсем близко ко мне, накрывая трясущимися руками мои колени, и к нему тут же подбегает Паучок. Ластится, ластится, ластится. Я бы тоже, если бы не всё, что сегодня узнал. Во мне всего настолько много, что всё еще кажется — ничего нет. Голова чугунная, дышать тяжело, а горячие ладони Тэхена припечатывают, жгут кожу сквозь плотные джинсы. Тем не менее, я не прерываю касания. Надеюсь, там останутся яркие ожоги в напоминание о том, как один разговор вытряс из меня всю душу до капли. Мой ли ты человек, Ким Тэхен? — Я очень устал. — Размытый взгляд проясняется, когда крупная капля падает на черную макушку, разбиваясь о чуть волнистые волосы. Прислушиваюсь к окружающим звукам, к барабанной игре стихии за окном. Начался дождь. — Думаю, тебе лучше пойти. Встаю, шатко добираясь до двери в спальню, словно на корабле во время шторма. Оставляю моего человека там, на полу. Фраза, которую слышу в спину, снится мне этой ночью вместе с плачущим у меня в ногах Тэхеном: — Чонгук, спасибо, что выслушал. Это большее, на что я рассчитывал. Ты — лучшее, что со мной случалось. Я сожалею, что подвел тебя и предал самое ценное — доверие.

Know that I’m just wasting time

And I

Hope that you don’t run from me

If I could fly - One Direction