Сегодня ночью погибнет город

      Леви видел все собственными глазами и рассердился на себя за то, что его уязвил чей-то поцелуй. Как будто это имело для него значение! Как будто ему не все равно, с кем там обжимается его подчиненная, разведчица Джейн Эванс. Ему же должно быть абсолютно наплевать!       Как только стальные слова слетели с его губ, он сразу же пожалел о них — они слишком выдавали невесть откуда взявшуюся злость и ревность. Допустим, другие могли это принять за обычную грубость или строгость Аккермана, но он-то знал, что за этим стоит. За этим стояло недовольство всеми «фигурантами дела».       Он злился на Кирштайна за то, что тот полез к Джейн с поцелуями. Злился на девчонку за то, что она была слишком мягкой и не отпихнула горе-ухажера раньше. По сути, она снова повела себя как «добыча» перед «хищником» — видно, что сегодняшний разговор на нее не подействовал. Она была как желешка или сладкий пирожочек — подобный тому, который сама же испекла. Конечно, ее хочется не то что укусить — сожрать! И это плохо в глобальном смысле: ее ведь реально съедят — Жан, титаны, да вся эта жизнь.       Как она вообще ухитрилась попасть в Разведкорпус с таким-то настроем?       Леви понял, что вообще раньше не замечал, как ведет себя Эванс. Исполнительная, спокойная, незаметная, довольно выносливая для своей хрупкой комплекции — она была с него ростом, но тоненькая, изящная. Чем-то она напоминала ему погибшую Петру Рал, которая долгое время была не только его подчиненной, но и другом.       Воспоминания ужалили Аккермана, как ядовитая змея. Отрава растеклась по венам, внутри все отозвались глухой болью, он даже поморщился. На сердце нет набивки, он соврал своей подчиненной. Сердце никак не может свыкнуться с потерями и очерстветь. Во всяком случае, у Аккермана так — он помнит всех, кого потерял. Снаружи капитан держится, как несокрушимая скала, а нутро нескончаемо кровоточит... Впрочем, чему там болеть? Они же все живут с лозунгом «Отдадим свои сердца!»... Вот он и отдал. Вырвал. Наверное, эта мясная рана и болит.       Аккерман прошелся по помещению кухни и взглянул на «потери»: большой мешок муки рассыпан, какая-то посуда упала и разбилась, кругом свинство. Он снова поморщился, и Джейн заметила это, восприняв на свой счет.       Должно быть, она ему противна. Он так грубо и жестко высказался в их адрес, будто она тут не отбивалась от Жана, а отдавалась ему. И как он мог? Как у него повернулся язык назвать это «любовными игрищами»? И это после того, что она сказала ему о своих чувствах, еще и дважды?       Нет, это воистину жестоко. Она-то думала, что он может быть хоть чуточку мягким — сегодня они разговаривали наедине вполне по-человечески. А потом она ему открылась, показала свою уязвимость и влюбленность, и он реагировал на это суховато, но достойно. Так что же сейчас на него нашло?       Джейн поняла, что ошиблась: Аккерман так и оставался непроницаемым, непробиваемым, жестким, суровым человеком. А несколько часов назад просто решил подбодрить ее и прикинулся понимающим начальником. Врун, наглый врун! Ему же наплевать на нее! Ему, может, вообще неприятно ее видеть, ведь она одна из немногих, кто остался в живых тогда...       О да, ей тоже надо было умереть! Вот тогда он ходил бы потерянный и оплакивал ее. Хотя бы... как часть отряда! Возможно, он только так и мог проявлять чувства к людям — когда уже потерял их.       От этих мыслей девушка вскипела, однако уязвленная гордость посоветовала ей сдержать себя, а слезы спрятались обратно, так и не вылившись из глаз. Поэтому она начала молча убирать кухню: взяла метлу и принялась сметать муку в кучу, чтобы потом погрузить ее на большой совок и вынести во двор.       Эх, столько добра она извела! Джейн ругала себя за это, ведь с провизией и так было нелегко. Члены разведкорпуса, как и все жители Парадиза, питались не лучшим образом, а иногда не питались вовсе. И пусть это всего лишь продукт из злаков, не мясо или молоко, все равно обидно. Никогда такого не бывало, чтобы у нее портились запасы провизии или свежая готовая еда. Все до последней крошки употреблялось в дело, отправляясь в желудки разведчиков. И ведь даже лошадям такое не скормить, это для них неподходящая еда. Придется просто выбросить.       Муки ей было жаль, а вот Жана — нет. Надо было треснуть ему еще раз. Или не раз. Нашелся же горе-ухажер на ее голову.       — Я не виноват, капитан, — донесся до девушки оправдывающийся голос Жана. — Она решила запудрить мне мозги... мукой...       И парень рассмеялся своей остроумной шутке.       — Разговоры! — повысил тон Аккерман, даже не меняясь в лице. — Отставить! Занимайся уборкой.       — Есть, капитан, — нехотя подчинился Жан.       Джейн посмотрела на него как на умалишенного остолопа, сдула прядь волос, упавшую на лоб, и продолжила сосредоточенно подметать. Тем временем Жан присел на корточки и стал собирать осколки разбившейся посуды, путаясь у нее под ногами и словно нарочно пытаясь как-нибудь притронуться к ней.       Как ни странно, слова Аккермана Жан воспринял как одобрение: давай, мол, парень, дерзай, да только не на виду у людей и не в рабочие моменты. «Любовные игрища» для него прозвучало как «вижу, что вы парочка, одобряю, но ворчу на вас приличия ради». Сам капитан посчитал их связанными каким-то узами, это ж здорово! Скорее всего, по ним сразу видно, как они подходят друг другу.       Жан самодовольно улыбался, а Джейн становилась все мрачнее, она видела ситуацию совсем по-другому. Ее злили и обижали сказанные капитаном слова. Она попросту не понимала, з а ч е м он это сказал. Из-за своей обиды она не заметила его внезапно обозначившейся ревности.       Так или иначе, все трое присутствующих были в заблуждении относительно друг друга. Леви оскорбился увиденным. Жан решил, что капитан дал ему «разрешение». Ну, а поведение Джейн увидел так: девчонка просто хочет помариновать поклонника подольше, а так-то не против его ухаживаний.       Эванс же хотелось настучать обоим мужчинам по головам и выгнать их к чертовой матери. Но если бы она начала колотить Жана, это еще больше стало бы похоже на «любовные разборки». А Аккермана нельзя было дубасить метлой, он же был ее начальником! Черт, какая досада!       Джейн впервые с удовольствием представила, как устроила бы нахлобучку Леви. Никогда ранее она такого себе не позволяла, испытывала лишь благоговение и восхищение... Сердясь на свою сказочную наивность, девушка начала подметать муку так усердно, что подняла пыль столбом, но даже не заметила этого. Если бы Жан не закашлялся демонстративно, она бы и дальше продолжала неистово засыпать всех мукой.       — Эванс! — одернул ее Аккерман, отряхивая с камзола белый порошок. — Ты разучилась делать уборку? Ты... ВСЕ разучилась делать за это время?       Девушка остановилась, огляделась и ужаснулась еще больше.       — Простите, я... я не хотела... задумалась, — вспыхнула Джейн, а потом вспомнила, что надо четко отвечать на поставленный вопрос. — Нет, не разучилась, капитан Аккерман.       — Я не уверен, что тебя можно отправлять на конюшню, — сурово сказал он. — Ты угробишь нам лошадей.       — Да, капитан, вы совершенно правы! — подхватил его мысль Жан. — Она ужасно злющая сегодня. Дерется почем зря. Вот и мне досталось...       — Не трудись пересказывать мне то, что я и так видел, — процедил Леви. — Если закончил, можешь идти. Дежурство по кухне только у Эванс.       — Так точно, капитан. Понял. Ухожу.       Жан смекнул, что капитан не склонен сейчас пускаться в разговоры, да и вообще может психануть и навесить на него лишних поручений, поэтому решил убраться восвояси. Как ни мила ему была Джейн, огребает пусть сама.       Глядишь, может, позволит потом утешить ее? Пойдет такая миленькая и грустненькая за казармы, поплакать, а он тут как тут. И спросит что-то вроде «Ну что, ты жива после оров капитана?» или «Сильно тебя достал этот коротышка?» А Джейн упадет ему на грудь и расплачется.       Жан вспомнил сцену до того, как его огрели мешком муки по голове... Целовать эту девушку было райски приятно, аж дух захватило. Мало что в этом мире было таким же приятным, как ее сладкие губы.       Мысль, что капитан Аккерман видел, как они целовались, тоже доставляла удовольствие. Все же Джейн такая милашка! Она может нравиться другим, но будет, разумеется, только с ним, с Жаном.

🍂

      Оставшись наедине с капитаном, Джейн почувствовала себя настолько неловко, что захотела сбежать из-под его пристального взгляда. А все потому, что Леви впервые на нее нарычал, да еще по такому гадкому поводу. Ранее она не становилась объектом его насмешек, да и ругать ее было не за что. А тут...       И все же надо было привести помещение в порядок, поэтому она продолжила работу — молча, не глядя на своего надзирателя, не отвлекаясь ни на что постороннее. Девушка постаралась представить, что здесь сейчас никого нет, только она. Так было легче.       Механическая монотонная работа всегда успокаивала Джейн, поэтому обида начала понемногу отступать. Комфортнее девушке не стало, но буря внутри стала утихать. Еще немного погреметь кастрюлями и сковородками — и вообще включится безразличие. Как так получалось, Джейн не знала, но работа всегда спасала. Неважно, надо ли было почистить и проверить УПМ, поухаживать за лошадьми, приготовить еду или выйти в дозор.       Леви наблюдал за быстрыми легкими движениями ее рук, испытывая странное удовольствие от того, как она хлопотала на кухне. Было в этом что-то уютное, может быть, давно забытое.       Он ощутил болезненную тоску по тому, чего у него никогда не было. Да что же она с ним делает, эта девчонка? Почему он снова и снова чувствует рядом с ней то, что выводит его из равновесия? Ему это совсем ни к чему. Поймав себя на излишней сентиментальности, Леви решил, что с него хватит, и он уйдет раньше, чем она тут закончит. Поэтому он сказал нарочито строгим, равнодушным тоном:       — Отлично, Эванс. Вы все же вспомнили, как выполнять подобную работу. Допускаю вас до лошадей.       — Есть, капитан, — она вытянулась по струнке, прижав руки к туловищу.       Аккерман скользнул по девичьей фигурке холодным взглядом, развернулся и быстро пошел к двери. Когда она закрылась за Леви, Джейн позволила себе сесть, расслабившись и сгорбив спину. Фух, наконец-то он перестал пялиться на нее! Всего полчаса под прицелом его стальных глаз, а она устала как на задании. От повышенного контроля за своими действиями у Джейн даже заболели мышцы. Все же очень важно, как на тебя смотрят — с осуждением или с теплом.       Но долго расслабляться было нельзя. Сейчас девушке еще предстояло накормить всех и убрать посуду, и только потом она сможет упасть и отоспаться после напряженного дня.

🍂

      Кирштайн правильно рассчитал траекторию, по которой Джейн будет двигаться после выполнения всех своих обязанностей. Но он не думал, что на него обрушится еще больший гнев, если он попробует к ней приблизиться. Увидев, что Жан поджидает ее по пути к казармам, Джейн сразу громко выкрикнула:       — Лучше не подходи ко мне, Кирштайн. Уйди с дороги...       — Да я хотел извиниться, — парень приподнялся с невысокого заборчика, на котором он сидел, ожидая ее, и встал у нее на пути.       — Я же сказала, лучше уйди... — рыкнула Джейн и остановилась, сама не желая подходить к нему.       — Прости, это все из-за меня... Капитан не сильно тебя измучил? — виноватым тоном спросил Жан.       Джейн почему-то громко расхохоталась из-за этой фразы, и парень почувствовал себя крайне глупо. Обычно эта девушка не вела себя так странно, казалась мягкой, пусть и стойкой. Она совсем не была похожа на пацанку Микасу.       Сейчас, наоборот, Джейн вдруг показалась ему грубоватой, будто сбросила какую-то маску. Она смотрела на него вызывающе, говорила насмешливо, держалась по-солдатски... Она даже совсем недавно прямо признала, что психопатка. Но она... все равно ему нравилась. Жан подумал, что с такой Джейн он быстрее сможет сговориться.       А у Джейн просто была истерика. Сильно ли ее измучил Аккерман? Сильно, очень сильно. Да он просто мастер возвращать с небес на землю, ломая крылья. Мастер превращать чувства в проблему, в мешающую глупость! Командир сегодня и отчитал ее, и смутил, и заставил ее снова признаться в своих чувствах, а сам так и остался бесчувственным чурбаном.       Как он там ее учил? Не быть добычей? Не даваться хищникам? Очень хорошо, она и не будет. Теперь она будет больно кусаться, чтобы никто не смел приблизиться к ней.       — Почему ты смеешься? — Жан смотрел на нее недоуменно, но начал улыбаться на всякий случай, вдруг он чего-то не понял, а девчонка хохочет по делу.       — Да так... долго объяснять, Жан, — бросила Джейн. — Но ко мне все же лучше не подходи...       Она вдруг стала серьезной, улыбку и смех словно стерла с ее лица чья-то невидимая рука. Она прошла мимо Кирштайна, оттолкнув его локтем, причем сделала это намеренно, специально. Они могли разойтись на этой дороге, не обязательно было его отпихивать. Но она все же оттолкнула. И Жан, хоть и не получил никаких ответов и даже девичьих слез на своем плече, воспринял это как добрый знак: она его коснулась!       Ну еще бы она была в добром расположении духа! Аккерман ее точно доконал, еще и пристыдил... Но все наладится завтра, когда он поможет ей дежурить по конюшне. Такую «дикую лошадку» придется обуздывать.

🍂

      Леви постарался не забивать себе голову произошедшим, он умел блокировать переживания любого характера, чтобы они ему не мешали.       Черт с ней, с этой Джейн Эванс! Все равно он дал ей понять, что никаких романтических отношений между ними быть не может. Так что какая разница, кто там ее целует? Пусть бы даже переключилась на Жана, отстала бы от него. Леви это более чем устроило бы. И тот факт, что он находит ее привлекательной, — не повод для более тесного знакомства.       Фу, на какую чушь он должен был отвлекаться весь день. Бывает же такое!       Капитан не умел расслабляться, а спать не хотел, поэтому пошел в штаб — работать. В последнее время стало поступать много новой ценной информации о титанах, и всю ее надо было соединить в систему. Казалось бы, это подходящее занятие для Ханджи, но она была хаотичным мыслителем и стихийным ученым, поэтому иногда ей нужен был взгляд со стороны — от того, кто не помешан на титанах. И тогда она выгружала все, что знает, Эрвину или Леви. А они подключались к исследованию титанов с точки зрения безопасности, потенциального урона, связей между гигантами разных типов и оружия, которым можно одолеть этих тварей.       Вот и сейчас им нужно было разработать оружие, которое способно было пробивать кристаллическое укрепление тел титанов. И Леви думал о том, какие технические характеристики указать для Ханджи как самые оптимальные. Леви был хорошим аналитиком, умел видеть ситуацию в целом, находясь как бы над процессами, поэтому часто у него рождались отличные идеи.       Но сейчас в голову почему-то лезло совсем другое...       Он вдруг представил Джейн с Жаном. Тем более, что картинка стояла перед глазами, и фантазия быстро дорисовала более откровенные движения, жесты и касания.       Вот Жан придавил хрупкое тело Джейн к стене, его руки грубо шарят по ее телу, расстегивают брюки и рубашку, обнажают грудь, лезут в самые интимные места... А она поддается, открывается, дает себя лапать, льнет к нему... Жан разворачивает ее к себе спиной, укладывает голой грудью на стол... Приспустив брюки и белье девушки до колен, он быстро снимает и свои брюки, входит в нее и начинает энергично двигаться, растягивая сочную узкую плоть... Никакой тебе ласки и нежности, он просто употребляет ее, использует податливое тело... И она стонет НЕ от удовольствия, она... похоже, страдает... от этой грубости.       Стоп! Что за дрянь только что выдало его воображение? Причем все это будто бы происходило на кухне, мозг даже не сменил декорации. Леви поморщился. Зачем ему это все? Почему это выглядело так грязно и гадко? Вот он не стал бы так обращаться с девушкой... при всем при том, что его характер считают ужасным.       Снова стоп! Он? Не стал бы так обращаться? Причем тут он? Это какое-то наваждение, не иначе. Ему вообще нет дела, как они будут предаваться плотским утехам.       Но грудь у Джейн хороша, ничего не скажешь. До Леви вдруг дошло, что он уже видел ее грудь, и не во сне, не в фантазиях, а наяву.

🍂

      Это случилось тогда, когда он нашел ее раненой после боя с Женской особью.       Тогда полегло много не просто стоящих, а лучших солдат из Отряда Специального Назначения — Петра, Оруо, Гюнтер, Эрд, многие другие друзья и соратники Леви.       У капитана не было сил полноценно оплакивать их, потому что впереди еще были объяснения с родными павших, и все остатки жизненной энергии он направил на то, чтобы с честью выдержать эти разговоры.       Он должен был рассказать о мужестве своих бойцов их близким... А это страшно. Потому что он и сам в тот момент почти не верил, что они умерли НЕ напрасно. Количество жертв было слишком огромным, а потому казалось бессмысленным... И кто знает, попадают ли души погибших элдийцев на небо? Что, если никакого особенного загробного мира не существует, а тела просто лежат в земле, где их поедают черви? Но ему все равно нельзя раскисать, надо найти слова ободрения для тех, кто любил этих людей.       Воспоминание о гибели того отряда было похоже на копье, которым проткнули тело капитана, да так в нем и оставили. Это была не первая и не последняя потеря ЕГО людей, но те ребята умерли лишь потому, что встретились с новой, неожиданной угрозой, с титаном другого типа. Никто не знал, как победить эту дьявольскую Женскую особь. Они были не готовы.       Джейн тоже была тогда почти мертва, ведь ее нашли спустя долгие часы после ранения. Она была в очень плохом состоянии и после долго восстанавливалась в госпитале. Тело девушки было сильно изранено, а окровавленная форма просто разодрана на клочки — вот тогда он и видел ее грудь.       Конечно, в такие моменты ты смотришь на все тела просто как на воплощение жизни или смерти. Одни тела живые, другие — мертвые. Ты видишь их как врач или гробовщик: одних надо лечить, исцелять, других — хоронить.       Хотя, если быть честным, когда наблюдаешь умирание людей, тела вызывают особенные эмоции: они все выглядят как загубленная красота. Они все красивы. Потому что могли быть жить, любить, радоваться, порождать новую жизнь...       Тело Петры оказалось страшно выгнуто, потому что переломалось и было вжато в дерево, но даже в нем была утекающая, исчезающая на глазах красота. Оруо лежал в луже крови, и Леви видел, как отлетела его душа, покинув крепкое, сильное, прекрасное тело воина, вместилище этой души...       Джейн была истерзана, но самую малость жива, и Леви решил ухватиться за эту ниточку жизни, вытянуть девушку из мрака. Тогда он нашел какие-то тряпки в ее сумке и намотал их прямо поверх разорванной формы, чтобы зафиксировать грудную клетку, потому что у разведчицы Эванс были сломаны ребра, а кожа была посечена осколками, и она истекала кровью, шумно и часто дыша.       Осторожно приподнимая девушку, чтобы не причинить ей еще больше боли, он обмотал серой грубоватой тканью ее туловище в районе груди. Конечно, ему было наплевать на красоту ее форм, перед ним была красота жизни, которая отчаянно хотела задержаться на этой земле.       Джейн тогда цеплялась за его руки своими ослабевшими пальцами, говорила капитану что-то бессвязное, проваливаясь в бредовое состояние — у нее уже началась лихорадка. Черты ее лица заострились, губы обметало, Костлявая подобралась к ней слишком близко. Вот тогда он и услышал слова, сказанные на предельном усилии воли:       — Я... вас... люблю... капи... тан.       — Эванс, не прощайся со мной. Приказываю жить, — почти рявкнул Леви.       — Люб... лю... вас... прости... те, — девушка из последних сил пыталась приподняться, но так и не смогла, — всегда лю... била...       — Вот и люби дальше. Поняла меня? Это приказ.       Аккерман положил ладонь на ее лоб и ужаснулся от жара, который у нее начался. Она была раскаленной, как испаряющийся титан. Сухие запекшиеся губы чуть дрогнули, и девушка прошептала:       — Да...       А потом она провалилась в беспамятство, и Леви передал ее медицинскому отряду, собиравшему раненых. Те почти отчаялись найти живых воинов, поэтому радостно кинулись к Джейн, чтоб оказать ей уже более существенную помощь.       Аккерман надеялся, что разведчица все забыла, ведь находилась в измененном состоянии сознания, на грани жизни и смерти. Но Джейн смутно помнила это событие. Не так хорошо, как капитан, но помнила... Его заботливые сильные руки... Его склоненное над ней лицо и прекрасные серые глаза... Его голос, который выхватывал ее у тьмы, вел куда-то, спасал, звал и приказывал.       Как можно не любить того, кто не дал тебе умереть? Тем более, если ты полюбила даже раньше.       Немыслимо.       Как и Микаса, Джейн сдалась в плен любви и благодарности.

🍂

      На следующий день Джейн после боевой подготовки должна была заступить на дежурство по конюшне. В помощь ей Леви выделил семь человек, включая Конни, Сашу и Жана.       Лошади всегда считались полноправными членами Разведкорпуса, от их состояния зависели жизни бойцов. Поэтому за ними необходимо было ухаживать еще более тщательно, чем за людьми. Подобранные для боевых заданий лошади были выносливыми, но могли «работать» всего лишь несколько часов в день. А во время экспедиций им приходилось совсем несладко, они подолгу выдерживали повышенные нагрузки, поэтому в моменты отдыха лошадей баловали, как только могли. В том числе откармливая отборным ячменем и давая «на десерт» морковь и яблоки.       При Разведкорпусе, разумеется, были и конюхи, но периодически лошадками занимались сами хозяева. Это было полезно для обеих сторон — для людей и питомцев. Поэтому раз в неделю назначались дежурства подобного рода.       Аккерман немного приглядывал со стороны за этой веселой шумной толпой, видел, как ребята старательно вычищают стойла, купают и чистят лошадей, увозят на тачках навоз или привозят свежее сено, засыпают корма, таскают воду в ведрах. Похоже, работа спорилась, и всем было весело. Как будто это и не дежурство вовсе, а самое приятное на свете занятие.       Впрочем, по сравнению с битвами против титанов чистка конюшни была приятнейшим времяпрепровождением, хоть и довольно грязным. Результат работы был виден сразу, да и в целом здорово было создать своими руками то, что капитан мог похвалить, — чистоту.       Спустя несколько часов Леви заметил, что все дежурившие уже покинули конюшню, и только Джейн нигде не было видно. Была ли она на ужине? Аккермана отвлекли на какое-то время, поэтому он не мог с точностью утверждать, что девушка присутствовала в столовой. Но, судя по тому, что ее долго нигде не было видно, она или приболела или избегала всех. Капитан дошел до казарм, проверил личный состав и забеспокоился: девчонка куда-то запропастилась.       Леви не стал расспрашивать тех, с кем Джейн дежурила, где она сейчас. Не хотел разговаривать с Жаном и не желал выдавать своей заинтересованности. Решил сам посмотреть, не осталась ли девушка на конюшне. В конце концов, он всегда проверял, где находятся его подчиненные, нес за них ответственность. И сейчас ему надо было, чтобы все были на привычных местах. Там где, мать вашу, их можно найти в случае чрезвычайного происшествия или угрозы!       Подходя к постройке, Аккерман увидел, что в конюшне горел свет — окна ярко выделялись на фоне темного пейзажа и черноты ночи. Определенно, там кто-то был. А спустя несколько шагов к свету прибавились и звуки: высокий девичий голос пел о луне, к которой никак невозможно приблизиться. Моя дорогая луна, я так хочу тебя обнять! Я люблю твой белый нежный лик... Но как бы я ни стремилась к тебе, Не могу тебя догнать, Ты всегда ускользаешь...       Это был голос Джейн, без сомнения. Хотя ранее он не слышал, чтобы она пела. Леви даже немного растерялся от того, что услышал. Он вообще плохо помнил, когда в его окружении в последний раз пели что-то, кроме грубовато-пошловатых солдатских песен... Да и в театре он был крайне давно. Кажется, в прошлой жизни.       И сейчас это пение его озадачило и повергло в шок. Капитан подумал, что готов убраться, даже не проверяя, добралась Джейн до луны или нет. Он прошелся взад-вперед перед еле прикрытой дверью. И не смог уйти.       Заслушался.       Ему было хорошо от ее пения. Вот что он неожиданно почувствовал. Как будто что-то давно забытое, нежное, мягко обволакивающее, сладостное заполнило до краев его душу... Леви даже стало неловко из-за того, что он ощутил себя не камнем, а чувствующим человеком. Ну, или чувствующим камнем. Даже захотелось сбежать от этих ощущений, но от себя ведь не убежишь. Поэтому он остался и вслушивался в чарующий голос.       А еще захотелось увидеть, как она это делает... Как она поет? Сидя? Стоя? Как она выглядит в этот момент? Что на ней надето сейчас? Почему-то она представилась ему в той же одежде, в которой было во сне, — в длинной воздушной ночной рубашке, красиво облегающей ее фигуру. Чушь, конечно, она вряд ли могла оказаться НЕ в форме Разведкорпуса. Ему надо было увидеть это поющее существо, столь прекрасно и странно звучащее в этой действительности.       Капитан прикинул, сможет ли бесшумно протиснуться в дверную щель, которая была и не слишком большой, и не такой уж узкой. Если дверь заскрипит, никакой секретности не получится, и он провалит миссию как разведчик. Но попробовать надо.       Получилось как нельзя лучше. Дверь просто поддалась и легко пропустила его. Мысленно Аккерман отметил усердие дежурных и то, что дверные петли смазали, чтобы резким звуком не раздражать лишний раз лошадей.       А потом он увидел Джейн — она сидела на небольшом коврике, постеленном у стойла своей лошадки по кличке Паприка. В руках девушки была конская сбруя, Джейн обрабатывала ее специальной мазью, чтобы амуниция не натирала кожу лошади при езде. Она работала тщательно, методично, дотошно, расстегивая и проверяя все ремни и крепления. Рядом лежало седло, которое, видимо, уже было очищено и обработано.       Закончив докапываться до луны, девушка принялась за новую песню. Кажется, еще более красивую и грустную: Уста праведника изрекают премудрость, И язык его произносит правду... Блажен человек, который переносит искушение, Потому что после испытания Он получит венец жизни…       Удивительно, что Джейн не просто напевала себе под нос, проглатывая часть звуков, а действительно пела — во весь голос, не стараясь приглушить мелодию. Иногда на самых высоких нотах она откладывала на короткие мгновения свою работу и поднимала лицо повыше, вытягивая шею и жмурясь.       Наверное, так было проще пропевать эти высокие ноты. Леви догадался. Сам он не пел никогда, но что-то понимал интуитивно. И помнил, что в раннем детстве ему пела мама...       Лошадки, по всей видимости, тоже проявляли интерес к пению, они стояли и внимательно слушали, подергивая ушами, наклоняя или поворачивая головы. Паприка и вовсе выглянула из стойла и почти все время нюхала макушку Джейн, иногда трогая ее мягкими губами или обдавая теплым дыханием, отчего прядки волос девушки колыхались.       Хорошо, что лошади издавали постоянные звуки: возились в своих стойлах, сопели и фыркали, подъедали сено, иногда легонько топали копытами — это помогало капитану оставаться незамеченным.       Однако Леви понял: каким бы прекрасным ни было пение и как бы ни хотелось тут стоять и слушать, совсем скоро работа Джейн будет закончена, следовательно, песня завершится. Тогда он рискует быть раскрытым. И так он постоянно оказывается возле девушки и застает ее в самых разных ситуациях — то спящей, то целующейся, то поющей...       Аккерман подумал, что такими темпами скоро можно будет принять его за шпиона, нанятого для личной слежки за Эванс. Черт, черт, черт! Он же действительно постоянно ее пасет, шпионит и проверяет.       Да он же... пытается ее контролировать! И это уже выходит за рамки служебных полномочий и обычного контроля за подчиненными.       Осознав это, капитан решил усилием воли остановить свое нездоровое желание знать, чем ежесекундно занята его разведчица. Он тихо, как умеют только Аккерманы, двинулся к выходу и планировал покинуть помещение, как бы пение Джейн ни «призывало» его назад. Однако песня внезапно оборвалась и звонкий голос остановил Леви:       — Капитан Аккерман! Что-то случилось?