Краткое пособие по слишком взрослым детям для их безответственных родителей

Тонкая игла шприца медленно входит под кожу. Больно. Невыносимо. Кожа рук сплошь и рядом покрыта синяками: плечи, кисти, сгиб локтя. Они синеют спелыми сливами, напоминая тягость прошедшего месяца, тягуче растянувшегося чуть ли не на вечность. Ампулы, переданные дилерами в переулках, томные вечера у Криса дома и его сожалеющий взгляд. Всё это таится в коробке, в сознании Шин. Душу уже не греет. Эмоции перелётными птицами покинули эти холодные гиблые места в поисках нового пристанища. Как Рю докатилась до этого? Холодный воздух в тот роковой вечер, неприятно колол кожу, подобно иглам, вонзаясь в самую душу. Рю помнит плохо. Помнит лишь бесконечные дозы, крышу многоэтажки и свой ботинок, что упал с крыши и пропал без вести. Она помнит круглосуточный магазин, где купила бутылку спиртоного и пачку сигарет. Помнит терпкий вкус на губах, но не помнит главного: Йеджи. Она исчезла в тот момент. И нет, она приходила ещё с сотню раз, появлялась неожиданно и нежданно, но в жизни Рю её больше не было. Не было улыбки во все тридцать два, не было прядок цвета фуксии и не было отвратных шуток про бабулек. Йеджи умерла в тот день. Предала и ушла. Посчитала Шин монстром. Кто она, чтобы судить о действиях Рюджин? Домой в тот день она так и не вернулась. Пришла к обеду следующего дня. Глухо захлопнула дверь в свою комнату и впервые вколола героин. Мать кричала. Долго и муторно. Кажется, даже плакала, видя след от иглы на руке своей дочери. Отчётливо Рю помнит лишь Юну, что, несмотря на все поступки сестры, жалась ближе к ногам и крепко обхватывала своими маленькими ручонками. — Рю, ты ведь не уйдёшь? — слезинки скатывались к узкому носику Юны, когда та грелась в объятиях сестры, – обещай, что не уйдешь. Мы не справимся без тебя. Рю отчётливо помнит, как похолодел её взгляд. Как руки сами оттолкнули сестру, а после схватили за ворот прелестного розового платьица. Помнит, как лицо Юны покраснело от слёз и нехватки воздуха. — Я не спасательный круг, блять! — осколком стекла бьёт по сердцу маленькой девочки. — А вы мне — никто! Я больше одиннадцати лет пахала как не в себя, тащила и терпела вас. У меня ебанного детства не было. А ты, мелкая дура, купалась в материнском внимании, хотя бы первые пять лет. Я не обязана терпеть вас, мерзких дур, остаток своей жизни! Я вас и не любила-то никогда. Тихие всхлипы и шум бьющихся тарелок наполнил квартиру в тот день. **** Рюджин стояла под светом уличного фонаря с рюкзаком расцветки хаки и не понимала, что ей делать. Дома больше не было. В сумке пара жалких доз, полупустой кошелек и самая нужная одежда. В глазах плывет, а мысли подталкивают к самому простому заработку — трасса. Ноги сами держат путь к самой многолюдной трассе, там Рю видала «ночных бабочек», и никогда не понимала их, а теперь собралась в их ряды. Мимо проезжающие машины бьют потоками ветра и ослепляют ярким свечением фар. Изо рта вылетают клубы пара, а руки уже окоченели. Машин, как назло, немного. Рю наблюдает, как девушки рядом прыгают в машины стариков, лица которых явно исполосовала газонокосилка, иначе Рю не может объяснить эти уродливые морщины. И вроде должно быть противно, но Шин завидует. Завидует тому, что им будет тепло, им заплатят. Не ей. Им. Но вот и в жизни Рю случается просвет, проезжающий на серой легковушке с побитыми фарами. Крис забирает её в тот вечер. Накрывает покрывалом и таскает чай. В его лачуге пахнет дровами и красками для граффити, а ещё кровью и сигаретами. Смесь не из приятных, но вы бы знали, как Рю поебать. — Блять, Крис, дай уже дозу, я заплачу, но позже. Обещаю! – собственная рука больно бьёт по грудной клетке, заставляя закашляться. Крис тихо вздыхает и тащит пакетик с белым порошком. Но Рю отрицательно машет головой. — Ты…? — Да, принеси шприц. — Нет. — Крис отрицательно машет головой, смешно размахивая каштановой шевелюрой. — В смысле «нет»? — Шприц — это последнее, что я дам тебе в руки. С порошка ещё можно слезть, но после инъекции… — Завались, я уже вколола. Ты думаешь, я не найду наркоту? Не у тебя, так у барыг из подворотен. Мне похуй на всё, просто дай шприц. Тогда жизнь совершает финальный кульбит. Сальто назад с последующим переломом шеи. **** — Черён? — тихий, слегка хриплый голос доносится из трубки в три часа ночи. — Да? — Рён заебалась. — Это Йеджи, я тогда написала тебе с телефона Рю. — Ты время видела? — только у Рён в этой жизни есть мозги или что? — Прости, но… Я не могу найти Рю. Ты не знаешь, где она? — Слышать о ней не хочу. Рён сбрасывает звонок. Тыкается носом в подушку, вдыхая запах персика и морщит нос от конченных воспоминаний. Рю, обнимающая эту подушку, сидела у неё после душа, с разбитым лбом, но невероятно счастливым лицом. В зеркале у комода отражались её длинные ноги в мини-юбке, которую ей впервые одолжила Рён. Дом был переполнен воспоминаниями, а они никак не спасали от реальности. — Что ты наделала, Шин Рюджин? Превратилась в монстра. Забыла обо всех и обо всем. Забылась. Утонула в наркотиках и наслаждении. Но всему этому рано или поздно придет конец. Рён не плевать. Она утверждает обратное, но все следующие дни шарит глазами по школе в поисках знакомой макушки. Но, увы, ответом ей лишь пропуски и сброшенные звонки. Шин Рюджин исчезла. Её больше нет. По крайней мере, нет той, что знала Ли Черён. **** Йеджи находит Рю через два дня, по прежнему лежащую под пледом, без единой эмоции на лице. — Рю, Рю, ты слышишь?! — она копошится так уже минут двадцать, пытаясь привлечь хоть какое-то внимание. – Рю, твои родные тебя ищут. Я так переживала. Ноль. Пусто. Стеклянные глаза пробивают дыру в стене, а конечности отказывают двигаться. — Она сначала закинулась мефом, а потом вколола героин. Ей сейчас похуй на всё. Крис появляется в дверном проёме, держа меж губ сигарету. Не косяк, обычные Мальборо, что вонизмой заполнили комнату за секунду. Мешать меф и героин — это пиздец. Один наркотик вызывает бодрость, а второй, наоборот, ебейший покой. И вот она, обдолбанная Рюджин, лежит на диване и всем своим видом смахивает на хиппи. — Крис, — голос Йеджи дрогнул, — нам нужно её спасать. Я не могу на это смотреть. Парень смотрит своими карими, как болото, глазами, моргает лишь раз и медленно, без слов, подходит к лежащей Рю. Всё также молча закатывает её рукава и ждёт, пока до Йеджи дойдёт. Это бесполезно. На руках тут и там разбросаны синяки от уколов. Кожа зеленоватого цвета стала покрываться пугающими волдырями. Девушка походила на зомби. Несчастного, совершенно безмозглого и бесчеловечного. — Рю, милая, что же ты наделала? — Йеджи припадает головой к боку девушки и тихо хнычет. Обнимает и целует синяки на руках. — Хватит. Тихий хриплый голос. Резкое движение и Йеджи падает с Олимпа в Тартар. Рю слабо отталкивает её от себя, и кряхтя поднимается с дивана. Смотрит зло, но слишком пусто, чтобы что-то понять. — Ты… — Йеджи слышит как шестерёнки в мозгах Рю остервенело скрипят, пытаясь связать слова друг с другом, но выходит лишь тихий несдержанный смех. Он разбивает тишину, скребёт пенопластом по стеклу и заставляет Йеджи неприятно поёжиться. Шин, маленькое счастье в её жизни, сейчас смотрит потупившимся от ярости взглядом, и в мыслях точно сжигает словно ведьму на костре. Она продолжает смеяться, беспокоя усталые лёгкие. Закашливается. Глаза полны ужаса, а диван измазан кровавым кашлем. Всё шло к этому. — Рю, пойдём со мной, — тихая мольба на коленях у ног Шин. Горячие слезы, красные щеки и безумное лицо Рю. — Тебе нужно в больницу. Тебе помогут. Я не смогу без тебя. — А мне плевать, сможешь или нет. Рю усмехается, слизывая капельку крови в уголке губ. Как хищник, поймавший добычу. Как змея, проверяющая наличие ядовитых клыков. Как Шин Рюджин, которой плевать. — Я… — в груди больно колет, чувства, что Хван хранила внутри, медленно лезут наружу мерзкими сорняками, — не ради меня, так ради себя. Идём в больницу. — Пока ты жива — я не пойду. Расслабленная поза. Широко разведённые ноги и абсолютно пустой взгляд. — В тебе что, не осталось совсем ничего человеческого?! — голос срывается на крик, когда Рю, мерзко улыбаясь, гладит Йеджи по голове. — Да, из-за тебя. Ты — причина моих проблем, Хван Йеджи. *** Йеджи спит плохо. Лунное свечение прорезается сквозь тонкие занавески и освещает всё то, что Хван не хочет вспоминать. На голове мерзко ноет шишка, губа безбожно разбита, а причиной тому Йеджи. Йеджи и больше никто. Вот знаете это чувство, когда вас абсолютно неожиданно уебало метеором? А вот Йеджи, кажется, теперь поняла. И её метеором была Шин Рюджин. В тот вечер Хван сломало последний мост. Схватила Рю за руку и крепко обняла. Плакала в плечо и просила вернуться. А потом крючилась на полу. Удары ногами ощущались не так ужасно, как слова, что неустанно вылетали изо рта Рю: "Ты — уёбище, что разрушило мою жизнь"; "Долбоёбка, все мои проблемы из-за тебя". "Я ненавижу тебя, Хван Йеджи", — становится последней каплей. Кулак с мерзким хрустом врезается в лицо Рю. Тонкая струйка крови сочится из разбитой брови. Зубы обрамлены кровью, как у вампирши из ужастиков. Рю скалится. Бьёт ещё сильнее, ранит и не даёт шанса оправиться. "Ты — самая большая ошибка в моей жизни. Лучше бы тебя не было" — и Хван остаётся лежать на залитом кровью полу, а Рю исчезает из её жизни, и теперь, кажется, навсегда. И даже после этого Йеджи любит. Любит до потери пульса. Верит, что может помочь. Боль застилает всё вокруг. В глазах только Рюджин, мучающаяся в агонии наркотической зависимости. Йеджи верит, что она хочет избавиться от этого. Вина грызет изнутри. Они ведь начали с совсем лёгкого порошка, почему все стало так ужасно? Почему Йеджи смогла бросить, а Рю нет? — Потому что она этого не хотела, — говорит Крис, уже несколько недель наблюдающий за кислой Хван. — Сама подумай, если бы она хотела — разве оттолкнула бы тебя? Но Йеджи верит. Верит в любовь, верит в силу Рю. Верит, что найдёт и поможет. Эти жалкие месяцы с Рюджин стали спасением. Хван впервые так сильно влюбилась. Утонула в человеке и ни на секунду не задумывалась о том, что будет больно. Жила от встречи до встречи. Забыла про мир и сосредоточилась лишь на одном — Рюджин. Эта девушка стала миром, счастьем и жизнью. И сейчас она погибает. Погибает от своей слабости и безалаберности Йеджи. Их подростковая история любви не должна закончиться так. Это против закона. Йеджи не позволит этому случиться. **** Дверь хлопает, заглушая всхлипы матери. На душе пусто, на руках сумка, в венах героин. Звучит, как жизненный девиз Шин Рюджин. **** — Как твои дела, малютка? Рён сидит у больничной койки Юны. Сонная, заебавшаяся и очень взволнованная. Получить звонок от мамы Рю было самым неожиданным после «воскрешения динозавров» в списке «Самых неожиданных неожиданностей» Ли Черён. Женщина плакала. Много. А потом просто уснула на диванчике в приёмной, оставив Рён одну с пострадавшим ребёнком. Юна трёт глаза руками, в которых торчат иглы систем. Зрелище не из приятных. Юна выглядит как живой мертвец, но, по сути, так и есть. Аллергия почти погубила ребёнка. Поправка, Шин Рюджин почти убила свою младшую сестру. — Черён, — девочка шепчет, — с Рю всё будет хорошо? В голоске слышна мольба, надежда и безграничная боль. Детская любовь. Даже после столького количества дерьма Юна любит сестру. Ждёт и надеется на лучшее. Ей будет слишком больно. — Я надеюсь на это, солнце. Рён треплет девочку по голове. Щеки той тут же мокнут. Плачь, такой тихий, почти неслышный, сотрясает всю больницу. Маленькое разбитое детское сердце ноет больше всех остальных. А разбито немало. Сердце матери, что растила и содержала. Сердце подруги, что до сих пор не верила во всё происходящее. И сердце любящего человека, что никогда не получит взаимных чувств. Ручонки сжимаются в кулачки и Юна слёзно клянётся, что обязательно поможет сестре. Поможет победить. Справиться со всем. Поможет отпустить. — Увы, солнышко, помочь ей может только она сама. Время остановилось, когда плачь превратился в вопли. Невыносимо больно смотреть, как лицо ребёнка искажается в гримасе ужаса и агонии. Страшно подумать, что могло вызвать это. А осознавая, что это сотворила с ребенком собственная сестра — Рён накрывает злоба. Чёрная вуаль, что пала на её глаза, затмила всё. Ноги сами покинули палату, а пальцы набрали ранее знакомый номер. — Где она? ***** Тонкая игла шприца медленно входит под кожу. Больно. Невыносимо. Кожа рук сплошь и рядом покрыта синяками: плечи, кисти, сгиб локтя. Они синеют спелыми сливами, напоминая тягость прошедшего месяца, тягуче растянувшегося чуть ли не на вечность. Туалет второсортного клуба пропах дешёвым парфюмом, мочой и потом. Кафель грязный, как вся жизнь Рю сейчас. На одной из плиток красуется чёрным маркером выведенная надпись: «РЙ». Рюджин и Йеджи. Она привела Рю сюда спустя две недели общения. Тогда свет слепил, а музыка оглушала. Запах травки со всех сторон раздражал, а приставучие люди надоедали. Сейчас всё наоборот. Йеджи нет. Люди столь милы и отзывчивы. Травка пьянит, а музыка и разноцветные искры погружают в невесомость. Позвоночник больно упирается в плитку, а костлявые ноги подрагивают. Руки сплошь и рядом покрыты волдырями. Кажется, Крис говорил что-то про гангрену. Пф, плевать. Сейчас Рю предоставлена себе целиком и полностью. Дышит свободно, насколько это возможно с её-то лёгкими, и не печётся ни о ком. Боль, копившаяся всю жизнь, отступает, гниет далеко в глубинах мозга. Но осознание этого не греет душу. Она одна. От неё отвернулись, предали, посчитали монстром. А являлась ли она таковым? Сейчас, когда холод грязной плитки пробирает до костей, когда хочется кричать от бессилия перед наркотиком, сейчас, когда после каждой дозы становится лишь хуже. Сейчас, когда у неё не осталось никого, Рю признает, что она — монстр. Обиженный жизнью и окружающими подросток, ещё не прошедший даже стадию принятия и взросления, брошенный всеми, даже семьёй. Ребёнок, подстраивавшийся под всех слишком долго, забывший о себе. Сил плакать нет. Руки неприятно колет, а в венах поднимается ураган, жаждущий большего. Больше наркотика. Больше. Больше. Больше, чем она сама. Дверь слабо хлопает. — Рю! Ангел воплоти. Черён, бледная как снег, материализуется перед лицом, и Рю стоило бы думать, что это галлюцинация. Только галлюцинация не может выписывать таких грандиозных оплеух. — Ты меня слышишь!? — трясёт, что есть мочи и перекрикивает музыку. — Тебе надо в больницу. Как ты так себя запустила, солнышко мое? Риторический вопрос, но обращение… Сердце Рю издаёт воскресный «тук». Впервые за месяцы она что-то испытывает. На губах прорезается слабая улыбка, сильнее она просто не может — губы искусаны в кровь. Обхватывает руки Рён, пока та обнимает со спины. Греется, впервые за всё это время. Тепло, уютно, как раньше. — Давай, тебе нужно встать, — горячие и потные руки Рён подхватывают Рю за локти, мнут футболку ещё больше, но безрезультатно. – Рю, Рю, милая, пожалуйста, давай. Нужно идти. Рю еле ворочает головой. Ломка накрывает с каждой секундой. Исколотая кожа трётся о колючий свитер Рён; больно, но тепло. Чувства обострены, голова раскалывается, а на губах расцветает нежная улыбка. Рён тут. С ней. Рён не ушла. Смотреть в эти глаза больно. Черён пришлось столько пережить из-за неё. Рю ужасная подруга. Монстр. Но Ли всё ещё её любит. Вот только на лице её отражается понимание, когда та видит печальную улыбку Шин. — Я не могу, — Рю качает головой, – я не достойна этого. Я почти убила сестру, Рён. — Это можно исправить, ты вылечишься, и всё будет хорошо! – она не сдаётся, машет головой и, кажется, изо всех сил старается не заплакать, не смотреть в эти глаза-мученики. — Нет, — Рю слабо ведёт головой в сторону и потирается о плечо подруги. — Я не брошу. Я начну при первой же возможности, такие конченные люди, как я, не исправляются. Горькая усмешка. Хриплый голос. Табачный запах. Рю ведёт в сторону в судороге. Мыслить и говорить всё сложнее. Слёзы одна за другой скатываются по щекам Черён. Она жмёт ослабшее тело ближе к себе. Обнимает и целует в щёки. Наконец, всё как прежде, но так иначе. Тело пробирает дрожь, холодный пот стекает со лба. Рён наслаждается этим тёплым моментом, но счастье не вечно. — Рён, — тихий зов, откуда-то над плечом, — в моей сумке. Шприц. Вколи мне. Мысли всё более разбросанные. Дрожь всё более явная. А всхлипы Черён всё более отчаянные. Концовка всегда одна. Она отрицает. Не верит. Плачет. Всё не может окончиться так. Холодная рука накрывает её кисть и мягко гладит. Успокаивает, а глаза говорят: «я рядом». — Рён, пожалуйста. Мой конец будет таким. Голос совсем стихает. Громкая музыка не перекрывает отчаянный вопль Рён. Её губы-бантики целуют каждый шрам и ранку на руках, сцеловывают слёзы, а руки поглаживают щеки. Она тяжело дышит. Последний раз смотрит на руки Рю и будто спрашивает: «я готова помочь, но куда…?», — и взгляд Рю падает на бедра. Конечная. Руки трясутся. Металлическая игла блестит в жёлтом свете. Белая плитка ещё никогда не была столь ненавистной, а глаза Рю — такими грустными. Шин сжимает кисть подруги крепче и приспускает джинсы. Смотрит моляще. И жмурится, когда Рён снимает колпачок с иглы. Вскрик. Прозрачная жидкость мягко вливается под кожу, а Рю тихо кряхтит. Рён долго смотрит в эти карие древесные глаза, рассматривает точёный нос и мягкие скулы. Почему она не замечала этого раньше? Хватка на руке становится слабее, а пышные ресницы закрывают занавес. Кульбит. Концовка всегда одна.