Краткое пособие по слишком взрослым детям для их безответственных родителей

— Нет, ты просто прикинь, я захожу в класс, а этот дебил падает мне в ноги и просит ответить ему на сообщения. Будто у меня время на них есть. Юна сверкает. Можно подумать, что ребёнок в одиннадцать лет ещё ничего не соображает, но у этой девочки самомнение достигло небес. Она машет руками, сидя за столом, и увлечённо рассказывает о школьных буднях. А будни её наполнены лишь приставучими мальчишками. Она неаккуратно пихает в рот бутерброд, измазывая все щёки в сливочном сыре. Рю не остаётся ничего иного, кроме как просто слушать. Она лишь вчера вернулась из больницы, пробыв там два дня, и с того раза не употребив ни разу. Было плохо, но лишь до тех пор, пока она не снюхала почти два пакетика и не отмыла весь дом трижды. Сейчас глаза слипались, а предвкушение длинного дня в школе сжирало изнутри. — Рю! Я с тобой говорю! – сестра щёлкает пальцами прямо у носа и смотрит очень зло. – Зачем ты в пять проснулась, а теперь сидишь как зомби? А она и не ложилась. Но Юне этого знать не нужно. — Я слушаю, слушаю. Так что там Чиху дальше сделал? Глаза сестры заискрились и она вновь пустилась рассказывать про школу. С такой сестрой Рюджин и сериалы не нужны. А это лишь пятый класс, страшно представить, что будет дальше. Слова Юны остаются где-то вне разума, все мысли забиты лишь Рён. Как она там? Ей должно быть тяжело. Хотя Шин не уверена, может быть, их дружба была значима только для Рю? Что, если Черён общалась с ней из жалости? Почему всё так тяжело? Почему не плевать? — Вчера он опять притащил мне конфеты. А он мне так нравится. Но мне ещё трое пишут. Они все такие крутые. Хрен знает, что мне делать, — Юна вздыхает и утыкается взглядом в тарелку. — Почему просто не погулять с каждым? — Рю искренне этого не понимала. — Боже, ты в каком веке? Ты хоть с кем-то встречалась? Нет, но Юне этого знать не нужно. — Допустим встречалась. В чём проблема начать общаться с ними, дружить? — Ни с кем ты не встречалась, они все от тебя сбежали, клянусь. Ты на мертвеца похожа. Рю даёт поджопник убегающей сестре и потерянно смотрит в окно. На её вопрос Юна так и не ответила, но почему-то плевать. Эхом отдаётся последняя фраза: «Они все от тебя сбежали». Она не подразумевала ничего обидного. Не хотела сделать больно, но попала точно в яблочко. Лопнула волдырь, образовавшийся на месте ожога, и теперь совесть голодным волком выла на подкорке сознания. Зачем она так с Рён? Была вероятность, что она не уйдёт, но Рю всё разрушила. Своими руками. Нет, Ли Черён не примет её. Она испытывает к ней отвращение. Она не ненавидит. Черён её боится. — Подожди, засранка! Ты стих выучила? Сдавленный писк и сестра шлёт её нахуй. Вся суть их отношений. **** Йеджи не стучит. Не извиняется, когда врывается в класс Рю. Говорит преподавателю: «Это срочно» и тащит Шин к выходу из школы. Всё внутри перекручивает, что может быть так важно? Почему Йеджи пришла за ней аж в школу? Как она, блять, узнала, где учится Рю? Все вопросы теряют своё значение, когда Йеджи произносит короткое: — Мне скучно, пойдём в скейт-парк. Нет. Она точно сведёт её в могилу. — Я разобью тебе голову, отрежу руку, сделаю бульон из неё, а потом на нём сварю рамён в унитазе. Ты совсем конченная? Йеджи хохочет и тянет за руку. Весело скачет подобно горной козочке и орёт что-то несвязное, явно находясь под кайфом. Лёгкие спирает, дыхание от бега тяжелеет, кожа краснеет, но внутри только покой. Рю не думает, вызвала ли его Йеджи или доза кокаина. Не важно, почему ты счастлив, главное, что стало легче. А на причины срать с высокой колокольни. И Рю так и поступает. Даёт волю чувствам, бежит, спотыкается, разрывает школьную форму в клочья постоянными падениями, но смеётся. Так легко. Даже лучше, чем в детстве. Детство. Как такового его и не было. Постоянно проблемы, проблемы, проблемы. Кажется, все невзгоды столпились у больничной койки, на которой её доблестно рожала матушка, и сразу после рождения Шин младшей — облепили со всех сторон. Столько слёз было пролито. Получено сотни ранок и синяков. Прожито больше тысячи бессонных ночей. Но уже плевать. Всё хорошо. До тех пор, пока старые проблемы не застали её врасплох — всё замечательно. — Мрази, — Йеджи становится у каменного забора. — Как они могут запретить мне ходить в скейт-парк? Забор захуярили, этого хренова охранника посадили. Черти. Она злостно пинает кирпич и сгибается пополам выкрикивая маты, кажется, на всех языках мира. — Может, пойдём отсюда? Здесь всё равно платно, у меня денег кот наплакал. Йеджи фыркает, и как опытная альпинистка, цепляется за выступ на заборе. Один великий философ однажды сказал: «Нет ничего невозможного, если ты охуел до нужной степени». И это было ебать как про Йеджи. Такого безбашенного человека Рю не встречала никогда. Никто не заставлял её мёртвое сердце биться с такой силой. Эта девушка была единственной. Она была чудом. И сейчас это чудо плакало из-за царапины на локте. Невероятная девушка. — Мы с тобой чуть ли не шеи ломали, а тебя сгубила какая-то царапина? — Рю трёт локоть плачущей Хван, приобнимая за плечи. — На шею похуй, а локти свои я пиздец как люблю. Она хнычет, подобно маленькому ребёнку в магазине, которому мама отказалась купить очередную сладость, аргументируя это тем, что «жопа слипнется». Девушка, покрытая грязью после неудачных падений, только что кривящаяся в рыданиях, заливается смехом и подскакивает с места. Её рваные на коленях джинсы испачканы кровью, лицо украшают дорожки слёз, а рука крепко сжимает кисть Шин, не намереваясь отпускать. Скейт бьётся о деревья из-за неаккуратности Йеджи. И пусть он был куплен на честно заработанные Рюджин деньги, пусть она мечтала о нём больше пяти лет, копила, отказывалась от покупки обедов и хранила как зеницу ока. Пусть он был ей очень дорог — сейчас было плевать. Сейчас ноги ступали на опавшие листья, а Йеджи тянула всё глубже в парк. Вдаль от цивилизации. Вдаль от несносных надоедливых людей. Тянула в мир, где существуют лишь они двое. **** Черён не верит своим глазам, а ещё больше не верит своему сердцу, которое предательски завывает и подкидывает новые причины для самоуничтожения. Рю стоит у забора и заливисто смеётся. На кромке ограды сидит незнакомая ей девушка и тянет руку, чтобы подхватить Шин. Внутри всё трескается, лопается и кричит от боли. Получается, она была просто временной? Была той, кого так легко заменили? Они ведь совсем недавно вместе были у Джису, совсем недавно созванивались в два часа ночи и плакались об учёбе. Почему всё произошло так? Ли думала об этом слишком много. Настолько много, что все остальные мысли остались за пределами черепной коробки, а вина всё росла. Это ведь Рён потащила туда подругу. Она виновата. Она испортила жизнь маленькой потерянной девочке. И убивала себя по этому поводу вот уже чёртов третий день. — Пусть катится к чёрту. Рён подскакивает от резко глубокого голоса рядом и упирается взглядом в низкую блондинку. Та стоит, уперев руки в бока, и смотрит очень по-доброму. Настолько, что мурашки бегут по коже. Незнакомка смотрит внимательно, с глубоко скрытой грустью, улыбается и притягивает руку к Черён, заключая растерявшуюся девушку в объятия. Тепло. Как когда-то очень давно с Рю. *** — Сделаем математику или посмотрим «Друзей»? – Рю болтает ногами, сидя на кровати Рён. — Ответ очевиден. Какой сезон? Рён падает рядом с ноутбуком. Жмётся к боку подруги и чуть ли не мурлычет. Им всего по тринадцать. Вся жизнь впереди, а сейчас хочется наслаждаться. Рён не понимает, почему с Шин всегда так тепло. Почему эта девушка такая родная? Сколько Рён себя помнит, они всегда были вместе. Как слипшиеся пельмешки. Учителя называли их дружбу убийственной, сверстники считали это романом, а их матери всегда знали правду: две ебанутых нашли друг друга. И это было правдой чистой воды. Сколь разными они бы ни были — всегда составляли идеальную комбинацию. Неуклюжая и слишком шумная Шин и тихая, неуверенная в себе Рён —клишированная пара подружек из американского сериала, но им было похуй. Главное, что вместе декабрьские морозы были не такими холодными, чай не таким обжигающим, а учёба не такой скучной. — Ты ведь меня любишь? — Рю лежит на животе, оперевшись на локти напротив ноутбука и смотрит на Черён. — Конечно люблю. Как тебя, пришибленную, не любить? Они хихикают и жмутся ближе. Одеяло давно свалялось, подушки попадали на пол, а в обычно прибранной комнате Рён царил бардак. Но такова дружба с Рю, её хоть свяжи — в комнате один хуй станет грязно. — Давай поклянёмся, что никогда друг друга не бросим, — Рю смотрит умоляюще и тянет мизинец. — Клянусь, что никогда тебя не брошу, — Рён сминает мизинец Шин своим и улыбается во все тридцать два. — Клянусь, что всегда буду рядом. Клятва греет душу оставшиеся три года. Черён ни на секунду не забывает о ней. Лелеет это воспоминание и ухаживает, как за комнатным растением. Увы, не помогло. **** Рубашка незнакомки промокает от слёз Рён. Она такая добрая, родная, искренняя. Настолько, что в голове Ли даже не промелькнула мысль о том, что незнакомка могла оказаться маньячкой, затащить её в подворотню и там же грохнуть. Эта девушка была слишком милой, слишком мамаподобной, чтобы совершить такое. Её рука бесконечно долго гладила Черён по спине. Невероятно сильно прижимала к себе и грела своим теплом. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Почему она поступила так со мной? — Потому что мразь, — мамаподобная незнакомка жмёт Рён ещё ближе, глуша очередной всхлип. — Ты можешь отрицать, но не будь она такой, кинула бы тебя? Они дружили слишком долго, чтобы хотя бы задуматься об этом. Их дружба была привычкой. Рутиной. Утренним ритуалом, без которого день превращался пиздень. После ухода Шин всё стало слишком плохо. Слишком больно. Серо. Обыденно. Рю была чем-то само собой разумеющимся. Было одиноко без вечно неугомонной подруги, что вечно скачет, поёт и орёт. Тихо. — Идём, у меня есть идея. Незнакомка тащит Рён куда-то в переулки. Тут уж точно нужно было бежать. Но Рён этого не делает, покорно идёт и только трёт глаза. Её убьют, но пусть это будет красивая незнакомка, а не тоска по Рюджин. Незнакомка не убивает. И даже не грабит. Она не привела её на свалку или в клуб. Нет. Каким-то необъяснимым образом Рён оказалась в её, блять, доме, укутанная в плед и с чашкой чая, досматривающая уже восьмую по счёту серию «Друзей». И стоило бы вновь вспомнить Рю, но не тогда, когда заботливая и невероятно привлекательная девушка сидит рядом и аккуратно вытирает твои слёзы. — Зачем тебе это? — Рён шмыгает носом и делает глоток облепихового чая, смотря глазами-блюдцами на незнакомку. — Сама себя спрашиваю, — она жмёт плечами и подносит имбирную печеньку ко рту Рён, та благодарно кивает и откусывает почти половину, – мне кажется, это судьба. Как если бы ты была уличным музыкантом, а я кинула бы тебе презик вместо денег. Рён давится и ее глаза становятся подобными двум Лондонским. — Это тут причём? — Подруга как-то рассказывала про такое, мне понравилось. Это судьба такая. А, ещё про мальчика, базар и парку могу рассказать. Рён смеётся. Слёзы отступают. Слишком уж она хорошая. — Ну наконец, — Рён смотрит вопросительно, явно не понимая, о чём это незнакомка (собственно, как обычно), — ты улыбнулась, дурёха. Тепло и сладко, как чёртов мёд. — Ли Черён, — девушка тянет руку для рукопожатия, _ а как зовут моего ангела-спасителя? — Чон Хви Ин. — Рада знакомству. И спасибо. — Судьбе скажешь спасибо, а не мне. И Рён смеётся. Пошла Рю к чёрту. Пусть катится, Ли плевать. Нет. Нет, не плевать. Вина всё ещё скребётся, но уже где-то за бетонной стеной, что выстроила Ин. *** — Прикинь, если бы небо было зелёным, а не голубым. Это же пиздец. Смешно. Смешно. Смешно. Опавшие листья щекочут спину и хрустят под расслабленными телами девушек. В глазах мутно, а в голове пусто. Хорошо. С Йеджи теперь всегда так. Она лежит под боком как что-то обыденное, вошедшее в привычку, ставшее зависимостью. Хохочет, перебирает волосы Шин холодными пальцами и то и дело целует в щёки, нос, лоб, руки. Такая необыкновенная. — Не представляю небо зелёным, это откровенный пиздёж. Оно таким быть не может! Йеджи возмущается. Так, будто маленькая. Так, будто находится под дозой. — А прикинь, если бы я была в тебя влюблена, — Шин смеётся собственному предположению и бьёт себя по ногам. Йеджи замирает. Трезвеет за секунду. Былая расслабленность куда-то улетает и оставляет неприятный шлейф боли. А у Шин в голове лишь белый шум. Совесть ушла, не оставив даже открытки, не сказав ни слова — хлопнула дверью и съебалась. Всему виной совесть, а не Рю. Она готова клясться, что случайно, что наркотики окутали её мозг, что она не хотела ранить Хван. Но почему та теперь сидит без лица? — Ты чего это? Оса укусила? Ты аккуратней, они сейчас злые, — Рю поднимается с колен Йеджи и смотрит в слезящиеся глаза. — Ты не любишь меня? Слишком резко. С Йеджи прикольно. Она — отдушина, способ сбежать от проблем. Помощь, спасатель на пляже, очень сексуальный и слишком добрый. Она странная, тайная, запретная, желаемая. Но любит ли её Рю? Любит ли эти прядки цвета фуксии? Любит ли лисьи глазки и задорный смех? Любит ли этого слишком полярного человека? Девушку, которую встретила не в том месте и не в то время. В сопливой мелодраме ответили бы "да", поплакали бы и жили счастливо, но это жизнь. Жизнь подростка. Кто-то хоть раз говорил Рю, что любит ее? Да, Рён. И всё. Воспоминания о подруге отдаются резкой болью в сердце. Рю подминает под себя ноги. Подсаживается ближе и мягко обхватывает лицо Хван. Глаза, что похожи на тёмные омуты, молят о пощаде. Кричат о любви. Кричат о надобности быть любимой. Пухлые губы поджимаются, а дыхание сбивается. Хван почти плачет, когда Рю мягко целует. Целует и чувствует все слёзы, всю боль и отчаяние. Йеджи тихо выдыхает. Обнимает и жмётся к груди. Как маленький потерянный котёнок. — Ты невероятная. Всё, что может выдавить из себя Рю. Сказать, что любит — слишком громкое заявление. Йеджи от слов дёргается, всхлипывает и, кажется, осознаёт всё. Всю ту боль, что ждёт её, всё то, что было между ними и всё то, чего не было. Слова клеятся надоедливой жвачкой на подкорку мозга, печатаются там принтером, бегут новостной строкой. «Невероятная». Ни больше, ни меньше. **** Честно, Рю не ебёт, каким образом получилось так, что сейчас она тащит свою одиннадцатилетнюю сестру в логово наркоманов. Она и Хван сидят в парке в груде листьев, когда та заканчивает свою тираду о майских жуках и почему они зелёные. Хван ещё двадцать минут назад предложила пойти к Крису и хорошо повеселиться (читать как: выебать мозг), но прервалась на жучка, маячившего над её "светлой" головой. Когда Хван, наконец, поднимается с земли и уверенно, немного пошатываясь и врезаясь в деревья, идёт к выходу из парка, телефон Рю начинает мерзко пиликать. Мама заявляет, что сестра должна срочно уйти с Рю, ибо у мамы встреча. Знаете, это чувство, когда сосед по комнате в общежитии просит вас погулять часика таки два, чтобы тот успел повеселиться с партнёром. Это надоедает. Так вот, мама Рю и Юны была такой соседкой. — Это ещё что за старпёрша с тобой? Интересное знакомство. Юна — мастер оказывать приятное первое впечатление. Йеджи стоит, согнувшись пополам, и тяжело дышит. Действительно как старушка. Старушка-наркоманка. — Эй, язык прикуси. Сейчас тростью по башке постучу! Йеджи хмурится и выглядит, как напыщенный петух. Очень в её стиле. Юна смеётся и переключает внимание с бедной Йеджи, запыхавшейся от ходьбы, на сестру. И как-то не добро улыбается. Есть в её улыбке что-то адское. Возможно, это её острые белые клычки, или огненно рыжие волосы (крашенные, конечно), или глаза, полные адского пламени и агрессивно твёркающих демонов. — Куда пойдем? — Есть у меня одна идея, но обещай, что мама не узнает. Сестра довольно хмыкает, клянётся на мизинчиках и послушно идёт вслед за сестрой и Йеджи. — И всё-таки, кто это? — она тычет пальцем в бок Йеджи, заставляя ту, ну слишком громко, вскрикнуть. — Йеджи. И не смей называть её старой, мы одного возраста. Я же не старуха. — Кто тебе такое сказал? Колени хрустят, как у нашей покойной ба. Спасибо, Юна. Ты всегда была чудесной сестрой. **** Серые бетонные стены здания испещрены граффити. Юна тихо ахает и смотрит с детским восторгом, пока Йеджи усердно выстукивает какой-то заумный код. Дверь открывается с мерзким скрипом, пуская в свой мир, в котором одиннадцатилетке точно не место. Но Рю так не считает. И Крис тоже. — Сколько тебе, говоришь? — когда огромная глыба мускул опускается на корточки и улыбается так ласково, гладя Юну по макушке, Рю столбенеет. Как нахуй такое возможно? — Одиннадцать. И эта пиздючка даже не откидывает его руку. Предательница. Что-то, должно быть, совесть, со здравым смыслом, скребло на подкорке мозга, твердило, что Рю совершает самую большую ошибку в своей жизни. Твердило. До первой дозы. Белый порошок приятно щекочет слизистую, а громкие биты создают ощущение невесомости. Вокруг царит полумрак, разбавляемый лишь разбитым диско-шаром. Люди, подростки и не совсем, валяются по углам и на диванах. Те, кто не успел накуриться вусмерть, танцуют (бьются в конвульсиях, если быть точнее). Йеджи трётся где-то под боком и ведёт себя слишком тихо, с задумчивостью (не присущей ей) глядя на танцующую Юну. Та ведет себя максимально спокойно, постоянно находится с Крисом и просто не выглядит, как ребёнок. — Может, нам стоит забрать её оттуда?– говорит Йеджи, когда Юне предлагают выпить. — Не стоит. Рю хорошо. Смешно. Невероятно приятно. Мозг впадает в забытие. Всё плывет. Йеджи спрашивает ещё и ещё. Крис пропадает из поля зрения, а Шин купается в ванне наслаждения. Почему она никогда не думала, что это так хорошо? — Эй, твоя сестра? – какой-то брюнет кривится и смотрит на Рю, заставляя слабо кивнуть. — Ей пытаются всунуть косяк. Тебе нормально? — Похуй. Рю переводит взгляд на маленькие ручки Юны, сжимающие самокрутку. Толпа весело поддерживает девочку. В глазах той неуверенность и страх. Как у Рю в первый раз. В голове ни мысли, а губы-сердечки Юны приоткрываются, чтобы сделать затяжку. Толпа улюлюкает. Рю весело кричит, поддерживает, и не думает, что делает. Она не в силах. — Ты совсем конченная? Изящная пощечина. Злой взгляд. Разъярённый голос. Ли Черён. Она жмёт Юну к себе и тащит к выходу. Слишком сложно. Слишком много экшена. Рю спохватилась, когда оказалась на улице, обдуваемая ледяным ветром. Рядом с Рён стоит испуганная Юна. Ни капли сожаления. Ни отголоска совести. — Зачем? — Рю смотрит на Рён, действительно не понимая, зачем. Для чего? Они ведь никто. Для чего Черён ей помогает? Хочет надавить на совесть? Поздно. — Затем, что она ребенок, а ты конченная наркоманка! — Ли размахивает руками. Смешно. — Как ты меня нашла? — Я отправила ей сообщение с твоего телефона. Это неправильно. Из-за серых стен здания показывается разноцветная макушка Хван. Она смотрит осуждающе, но с толикой стыда. — Ты? — Рю не верит ушам, – ты всучила мне дозу в первый раз. Ты притащила меня сюда. Ты — корень моих проблем, и ты смеешь говорить, что это неправильно? Внутри порвалась последняя верёвка, державшая Рю в узде. Крышу сносит, а руки сами сжимаются в кулаки. Сами бьют раз за разом по лицу Хван. Сами отпихивают Рён и разбивают нос какой-то блондинке. Ноги подкашиваются, а слёзы текут из глаз. Её предали. Дым от косяка попадает в глаза, когда Рю сидит на крыше. Слёзы текут из глаз, пока Шин проходит мимо знакомых домов. Тяжело. Больно. Пусто. Но так плевать.