• Солнце взошло •
Тьма.
И больше ничего.
Ужас бесконечный и кошмар объяли собою душу.
Сожаления и муки давно сердце обуздали, каждую ночь к виску приставляя дуло револьвера.
В комнате полутёмной царил лишь лунный свет.
Лишь он был средь разъедающей смысл и глотку тишины.
Дверь напротив кровати.
На стене, рядом с постелью было окно.
Рядом тумбочка стояла.
Часы тикали безжалостно, карая разум своей монотонностью и ходьбой палача.
Нет ничего страшнее ожидания.
Око дома приоткрыто, от чего тихий хладный ветер мёрзнуть заставлял конечности.
Обильное слюноотделение.
Мерзко все стекало на шею и постель.
Сильная головная боль и головокружение.
Казалось, шторм в разуме не имеет конца.
Нарушение сердечного ритма.
Подобно птице дикой сердце покоя не имело.
Эпилептиформные припадки.
Всё мгла покрыла.
Рвота.
И подоконник, и постель.
Всё в скверне.
Речевое и двигательное перевозбуждение.
Боль пронзало всё собою.
Жар.
В аду душа и тело.
Потливость.
Все в липкости греховной.
Неустойчивость эмоционального фона.
То дикий смех разлился у окна, то тихий плачь один.
Пытки, которым сама подвергала себя жертва, испытывать будет бесконечно, ибо все за грехи свои ответят.
Пред смертью все равны и нет пути назад.
Страх неизвестности пронзает тело, а разум ищет долгожданного спасения, что бы спокойно выдохнуть у врат Элизиума.
Спасенья нет!
Нам нужно лишь молиться!
Искать нам нужно лишь прощенье!
На упование надеяться и больше ничего!
Ибо спаситель справится с тьмою в сердцах наших.
Ибо он — путь к раю и жизни, о которой мы так давно мечтали…
— Натали! — раздался тихий крик, что смешан был с сомненьем.Полу — тьма.
И больше ничего.
Девушка, что только что очнулась от ужасов кошмара, дышала тяжело.
Сердце ее стучало, подобно птице дикой, а голова была разбита топором страха и адреналина.
Ее глаза отчаяния упали на окно.
Свет безмолвный наполнил ее очи, зная о нутре и зле.
Начиналась песнь рассвета.
Прекрасная Эос вновь достала краски свои, желая небу подарить красоту божественной природы.
И взмахнула кистью Богиня.
И поранила ею солнце восходящее, от чего небо окрасилось кровью алой, как и лес, как и поле за окном.
Ветер хладный в комнату вбежал с силой новой, казалось, ланью быстрой.
И не был он до зуда хладным.
И не был злым он, на мир обиженным.
Нежнее не было его на свете этом.
Утренние крылья.
Утренняя свобода.
Сердца птица постепенно успокаивалась, как и разум.
Ветер слегка развивал занавески белоснежные, что касались предплечья одного.
Ничем не отличались они от волос девицы наблюдавшей.
Лишь цветом.
Прохлада лёгкая и надежда сил придавали.
„Все будет хорошо”
Шептал ей ветер.
Плавая в лучах алых, встала на паркет белоснежный девушка.
Босые ноги ощущали старость дерева.
Стоит немного от кровати отойти и прямо пройти, как сразу встречается шкаф небольшой.
Рельефный он, узорчатый.
Темный шоколад имел потёртости.
Много лет служит он.
И столько же прослужит.
Рука открыла дверцу его со скрипом скромным.
На обратной стороне зеркало было, а пред самой девой висело несколько платьев.
Взгляд кинула свой на зеркало она.
Увидела дева лицо, от недосыпа опухшее.
Изумруда два и поцелуй луны.
Но солнце тоже целовало девушку, от чего нос и щеки были в веснушках ясных, что даже зимой не спешили уходить.
Черты лица мягкие и округлые, как и изгибы все.
Маленькое пухленькое тело было облачено и ночнушку нефритового шёлка.
Волосы огня были запутаны и растрепаны.
В груди пышной камень большой.
Тяжело дышать с ним, жить тяжело.
Кажется, что нет краев печали и мучений.
А Эос продолжает с небом играть.
Дарит она ему нежный голубой, в перемешку с розовой мечтою.
Постельное спокойствие радовало глаз.
Кровь смылась с рук чужих, но нет сомнений — все помнят, не в силах позабыть.
Девушка отвела взгляд от отражения и взглянула на платья.
Их немного было, но сшиты все с любовью.
Слуга из « Большого дома » была так добра, что не скупилась на ткани и силы свои для господ и слуг других.
Светлее стало, от чего можно было цвета четко рассмотреть.
Платьев типаж был одинаков и не примечателен.
Подолы их касались лишь коленей, а сверху белая оборочка была.
Стала думать барышня, что же ей надеть.
Темно — синие платье вечера.
" Это я потом надену "
Мятное платье весны.
" Его носила я ещё вчера "
Платье зимнего утра.
" Мне слишком скучно "
Платье траура.
" Не рановато — ли? "
Фиалковое платье.
" О прошлом мне напоминает "
Под платьями стояли туфельки.
Их было пары три.
Ничем друг от друга, как и одежда, не отличались.
Все глянцевые, черные, как смоль сама.
За правой же дверцей таились полочки.
Вещи сложены там бережно.
На самой верхней полке одна единственная сумка.
На той, что ниже лежали средства гигиены.
На третьей белье, ну, а на четвертой полочке все, что нуждалось в стирке.
Сменив ночную на свежее белье, девушка успела дотянуться до чулочков, облачая в них ноги свои полноватые и коротковатые.
Недолго думая, слуга взяла платьице весеннее.
Оно любимым было.
Туфельки черные, вскоре, были на ногах.
Вот и прическа была в порядке.
Светло — рыжие волосы зафиксированы в высокий конский хвост.
Шум мнимый.
Будто бы коснулась веточка окна.
Обернулась девица, локон рыжий убирая с глаз.
На подоконнике Малиновка сидела, что уже давно за окном Оду пела.
Птица милая что-то прочирикала, голову наклоняя то туда, то сюда.
За время это небо стало ясно — голубым.
" Чувство такое, что напомнить мне желает что-то. Но что же ты напомнить мне желаешь, птица? "
Думала девица, аккуратно подходя.
Но стоило ей руку протянуть, как, в миг, вспорхнула птица, улетая прочь.
Выдохнула дева, возвращаясь к шкафу, дабы закрыть дверцы.
И происходит это каждый год.
Каждый месяц май.
Часы пробили шесть утра.
Тихо они ритму отдавались, маршировали.
Стрелки шли, собою постукивая, раз иной.
Девушка быстро огляделась, в момент последний поправляя челку, а после быстро выбежала из комнаты.
Время никого не ждёт.
Идёт неумолимо.
Нам стоит лишь смирится и по пятам идти, ибо остаться нельзя, нельзя и перегнать.
Ибо не будет жизни тогда.
Ничего не будет.
Коридор.
Что по левую сторону, что по правую — дали узкие, дали темные.
Территория слуг очень маленькая, но продолговатая и мрачная.
Пахнет выпечкой.
Все сделано из дерева темного, дубового.
На потолке же, до которого дотянуться можно, горела лампочка, которых здесь штук три от силы.
Дверь за собой закрыв, повернулась служанка в сторону правую.
Не всем слугам приходилось « наслаждаться » столь милыми апартаментами.
Некоторые коллеги работали в « Большом доме », некоторые здесь остались.
Лампочка горела через раз, от чего жутко становилось, иногда.
Но, наконец, дверь главную нашла служанка и отворила.
Свет утренний ударил мягко ей в лико круглое.
Дверь закрывая за собой, оглянулась назад слуга.
Казалось, что вышла огненная дива из части лестницы, из части боковой.
Со стороны никто и не поверит.
Обычная лестница.
Ничего особенного.
Или же в ней есть какой-нибудь секрет?
Но пора идти к работе.
Сразу, если по лестнице спускаться, можно обнаружить парадный вход.
По левую сторону, без дверей лишних была столовая, с паркетом чёрно-белым.
По среди столовой большой стол и стулья из березы, с набивкой алой.
На столе вся сервировка на готове.
По правую от стола сторону был барный стол, где размещалась микроволновка, плита и другие вещи.
А над всем этим окно, как всевидящее око с милыми, бордовыми занавесками.
Но в конце комнаты дверь белая виднелась, за которой и скрылась служанка.
Маленькая, белая комнатушка, в которой готовились блюда все.
Кухня — обитель девы рыжеволосой.
Надела фартук девушка зелёный, да встала за плиту рабочую.
На носочки становясь и открывая дверцы стеклянные.
Над плитой был шкафчик с сервизом.
Там, за фарфоровыми тарелками, был маленький блокнотик.
Его полистала она и увидела сегодняшнее число.
Двадцать девятое мая.
" Блинчики. Как мило. Столько лет прошло, а она до сих пор ест одно и тоже "
На лице улыбка расплылась.
Видимо, та, что попросила ее приготовить блины близка и важна для слуги.
Стала не говорить слуга блины.
Она творила, создавала, как Богини земли эти.
Ибо отрада для нее готовка.
Ее отдушина.
Запах окутал комнаты шлейфом легким.
Это талант слуги.
Нет в доме этом того, кто бы готовил лучше нее.
Не родился еще.
Из крана капала вода.
Раз.
Два.
Слезами капала она.
Раз.
Два.
Холодно стало вдруг.
Мурашками покрылась кожа.
Сердце билось чаще.
Зрачки сузились.
Дрожало тело.
Разум снова отступил.
Рука сжимала нож.
Бегали очи.
Туда — сюда.
Туда — сюда.
Звон в ушах нарастал.
Полов скрип.
Рука сильней сжимала рукоять.
Дыхание стало частым.
Холод тело пронзал.
Ладонь белела.
Пальцы впивались в плоть.
А звук все ближе.
Звон еще сильней.
Поворот головы.
Шеи хруст.
Руки замах.
— Милая Люси, — раздался шепот снизу.
А после тишина.
Звон растворился вместе с паникой.
Талия ощущала теплые объятия.
Рука медленно опустилась.
Глаза упали.
За талию слугу обнимала девочка лет двенадцати.
Дочь господ.
Волосы ее златые, как солнце по утру.
Глаза — морей лазурь.
Губки ее в форме сердечка были розовенькими, подобно милым щечками.
На милом, казалось, кукольном теле было милое винтажное платьице светло-вишневого оттенка.
Милая господская дочь.
— Чем могу помочь, госпожа? — спрашивала слуга, набирая поспешно воздух в легкие. — Милая Люси, позволь взять блинчик, — руки слегка сжимали фартук, а глазки ее павлиньи так и смотрели в душу. — До завтрака не так много времени, госпожа Жаннет. Подождите до него, — тело полностью успокоилось, а Люси, заметив, что блины ее пригорают, стала поспешно исправлять ситуацию. — Ну я прошу-прошу тебя, Люси! Всего один! — девочка слегка ножной топнула, да свела бровки тонкие к переносице.Девушка хлопотала с блинами и умудрялась отказывать Жаннет.
В свое время девочка была настойчива и всячески мешала служанке выполнять ее работу.
Не была она слишком капризной особой, как обычно, это и бывает.
Госпожа хорошо воспитана, но не стоит забывать, что она ещё дитя.
Люси вздохнула тяжело.
Не даст красавица светловолосая ей покоя.
Миниатюрные руки взяли остывший блинчик, свернули его аккуратно и вручили настойчевой проказнице.
Глазки дочки господской сразу засверкали, а улыбка довольная по лицу растеклась.
Ручки хрупкие сжали талию, а голосок так и благодарил, так и признавался слуге в любви.
Нет ничего милее радости детской.
Может, ради этого и живет кухарка?
Наконец, долгожданный блинчик оказался во рту Жаннет.
Вновь полы заскрипели.
Из открытой двери, медленно вылезали головы мальчишек, с очень недовольными лицами.
— Жаннет! А как же мы? — пролепетал голос обиженный.— Да! Совсем забыла? — такой же, сразу, поддержал.
Госпожа, зайкой милой, прыгнула за слугу, поспешно доедая урванную награду.
Головы скрылись и через несколько мгновений на кухню зашли мальчишки, как две капли, друг на друга похожие.
Отличить их можно было по цвету одежд.
Они одновременно насупились еще больше, ставя руки вбоки.
— Ваш коварный план не удался, — заявила Люси, слегка посмеиваясь.Конфликт детей казался совсем неважным.
Поверхностным.
Никому не нужным.
Он лишь умилял и вызывал улыбку.
Но разве это так?
Люси обернулась сначала на девочку, а после кинула взглянула на ее братьев.
Спорить смысла нет.
Они дети своей матери, а посему стоит сразу сделать то, что они просят.
Лица ребят сразу преобразились.
После грозы всегда бывает солнце.
Близнецы помахали Люси рукой и вышли в столовую.
За ними же убежать Жаннет, пытаясь догнать братьев.
Часто они убегали от нее, но одну никогда не оставят.
Ибо они старшие и велено им было оберегать и защищать сестру.
Люси осталась совсем одна.
Одна в холодной комнате зимы.
Тяжелый вздох, ловкие движения рук.
Одиночество отягощало рыжую слугу.
Камень с души ее, с каждым годом, лишь тяжелей.
С мыслями едкими закончила работу Люси и вышла из комнаты, дабы стол накрыть.
Накрыть дозой жизни.
Из открытого окна зашёл аккуратно ветер, собою задевая лёгкие занавески.
Он делился прохладой своею и привлекал внимание.
Собою гладил он щеки и голову кухарки, желая успокоить.
" Все будет хорошо "
Шептал ей ветер.
Люси развернулась к окну, смотря на лес.
Тепло лучей согревало ее душу.
Светло было и зелено.
Лёгкость была на душе.
Счастье тихое проникло в дом, ибо сегодня солнце взошло…
