Рокировка. Очки

Михаил давно подметил, что застолья не приносят пользы. Сергей Сергеевич по «шахматной дружбе» уговорил его прийти сюда! А здесь, кажется собрались все известные люди Ленинграда. Кто-то силился напиться, кто-то танцевал с дамами, благо комната была очень большой, скорее не комнатой, а залом. Вдали от суеты на маленьком столике Сергей Сергеич расставил шахматы и демонстрировал Ойстраху умения чёрным цветом, прося Ботвинника анализировать. Бокальчик с шампанским сиротливо стоял в углу столика пустой, а рядом ещё один, початый. Прокофьев проиграл, Ойстрах долго упрашивал Ботвинника сыграть партию. Шахматист отнекивался, бросая, что он не на работе, а композитор не обращал внимания на столь слабый выпад и упросил. На этот раз проиграл уже он, битый ловкими комбинациями профессионала. Пожав Михаилу Моисеевичу руку, он предложил реванш, но Ботвинник, настроенный на отдых отказался. Хотел было уступить место Сергей Сергеичу, но тот положил руку на плечо и усадил обратно. Ботвинник вгляделся — рядом с Прокофьевым стоял мальчик. Очень юный, тонкие черты лица, спадающая на лоб чёлка, очки точь в точь такие же, как и у него… — Михаил Моисеевич, знакомьтесь, Дмитрий Дмитриевич Шостакович, тоже композитор. Он хотел бы с вами сыграть, — Сергей Сергеич закончил монолог, в резкой, присущей ему манере решив за всех. Юноша протянул руку и пожал. Ладонь очень холодная, Михаил ожидал другого. — Приятно познакомиться, Михаил Моисеевич. Я играю слабо, — тактично предупредил шахматиста Шостакович. — Тогда и я сделаю вам скидку, буду немного зевать фигуры. Идёт? — Ботвинник поправил очки и подождал, пока Дмитрий сделает первый ход, чтобы ответить. — Идёт. * * * Шостакович, как ни странно, свёл партию с зевающим гроссмейстером в ничью, сыскав расположение у Ботвинника. — Ловко Сергей Сергеич решил за нас, правда? Шагая по ночному Невскому, новые знакомые вели оживлённую беседу. По небу плыла Луна, подслушавая их разговор, лишь иногда кокетливо прячась за ночную туманность. Дул холодный ветерок, отрывая последние дубовые листья, клумбы имели совершенно унылый вид… Пальто сегодня подводило, бесполезно цепляться за пейзаж, чтобы не дрожать слишком явно. «Всё равно завтра заболеешь, Митя» подсказывал композитор сам себе. — За словом в карман не полезет, действительно. Свежо как-то сегодня не находите? — будто читая мысли, констатировал факт Михаил Моисеевич. — И я тоже прифрантился к вечерней встрече, весь продрог, — острое точное слово рассмешило собедников и немного сблизило. — И дома не топят почти, — пожаловался Ботвинник. — У нас тоже. Даже очки со входа не запотевают, — композитор вздохнул и поёжился. — У меня два полезных предложения. Через арку будет мой дом. Нагреем кипятка с сахаром, выпьем чайку. И под одеяла или в свитера, как вам будет удобнее. Не возражаете против приглашения? — поинтересовался шахматист, поворачивая с новым знакомым в эту самую арку. — Отлично, а то до улицы Марата десять минут идти! — обрадованный Шостакович протиснулся в приоткрытую дверь парадной, обгоняя нового знакомого. * * * — Какое счастье, чай, — Митя сидел за столом, потеряв официальный вид. Галстук-бабочку он отправил в карман и расстегнул пуговицу на рубашке. Покрывало, которое дал Михаил Моисеевич накинул прямо на пиджак. — Я полностью согласен, — Ботвинник сидел напротив, развязанный длинный галстук висел на спинке стула аккуратно сложенный. Тусклый свет кухни показывал его строгое лицо в другом ракурсе — замечалась длительная усталость. — А вы почему решили позвать меня в гости? — Дмитрий считал вопрос абсолютно дурацким, но пока не придумал о чём поговорить, решил, что сойдёт. — Мне одному сегодня как-то после людного мероприятия… Скучно, что ли? — Михаил перемешивал сахар в кружке, стараясь включить в себе хоть каплю эмпатии. Почувствовать и задать тему. Неужели сложно? — Мне бы тоже не хотелось дома одному. После развода, знаете, хочется заполнять пустоту, — Митя смачно зевнул и зачем-то извинился. — Плохая жена? — учтиво поинтересовался Ботвинник. — Хорошая, милая. Просто я влюбился в другую, да так, что развёлся… А она, та самая, серьёзного дела со мной иметь не хочет. Вот и болтаюсь один, — Шостакович погрустнел. — Как вы такой юный, жениться и уже развестись? — удивился Ботвинник. — Ах, Михаил Моисеевич, мне уже двадцать восемь. Какая юность? — Дмитрий засмеялся, его за мальчишескую внешность часто считали младше. — Как же? Мне вот всего двадцать три… Выгляжу солиднее. — И ведёте себя очень строго, Михаил Моисеевич, — Митя снова зевнул. Кажется, если сейчас не лечь, то завтра работать станет сложнее. — Как же иначе. Спортсмен должен быть собранным и последовательным, — шахматист профессорским жестом поправил очки. — Может рюмочку для обогрева и разойдёмся спать? — осторожно спросил Шостакович. — А, давайте! Только у меня кровать одна. Как стол — тоже один. У меня в квартире пока ничего больше нет. А, нет вру! Шкаф ещё! — Ботвинник похлопал по тому самому шкафу и выудил из-за него бутылку водки. Разлив по кружкам, выпили за Прокофьева. Рассудили, что за него, ибо он их познакомил. — Предлагаю оставить очки на столе, — Митя сложил свои и оказался ещё более юным на вид. Михаил поступил так же. Даже без очков складывалось впечатление, что перед вами стоит профессор. — Вы предпочитаете слева или справа? Уступаю. Вы на правах гостя! — тактично позволил выбрать Михаил Моисеевич, последней фразой намекая, что возражений не потерпит. — Я на новом месте беспокойно сплю. Давайте вы ляжете, как всегда, а я сымпровизирую, — предложил Шостакович. Ботвинник лёг слева, ближе к окну. Дмитрий робко прилепился справа, разворачиваясь лицом к новому знакомому. — Спокойной ночи, Михаил Моисеевич. — Спокойной, Дмитрий Дмитриевич. Называть друг друга так, когда находитесь в одной кровати смешно. Никто не осмеливался упростить общение до использования полного имени. Шостакович действительно крутился во сне. Ботвинник уснул почти сразу, но был разбужен, когда Митя во сне его ощутимо пихнул локтем в бок. Михаил глянул на наручные часы. Три ночи. Каким образом, человек, который засыпал на краю кровати переместился за её середину? Ботвинник отвернулся, обещая себе, что никого больше не будет пускать. * * * Утром Шостакович случайным образом увёл его очки. Они, как два дурака, положили две пары похожих очков на стол и не обратили на это внимания. Стряхивая пепел от сигареты в пепельницу, Ботвинник размышлял. «Случай курьёзный! Новый знакомый ужасно неуклюжий! Что делать? Звонить Сергей Сергеичу!» Ботвинник решил, что займётся телефоном после завтрака. Отварил себе овсянки на воде. Почитать шахматную литературу и выйти из дома пока не получится. Очки композитора были большего минуса и несли опасность для глаз, если их носить долго. Михаил поморщился, глаза уже болели. Он набрал номер Сергей Сергеича и стал ждать. Не успел ответить Прокофьев, как зазвонили в дверь. Пришлось повесить трубку и по стенке идти открывать. Предсказуемо. За порогом оказался Шостакович. — Бога ради, простите, я очень спешил. А сейчас разобрался с лекцией и пришёл вернуть вам пропажу. — Проходите, — Ботвинник хотел бы выразиться покрепче, но ненужную злость растопили несколько плиток шоколада, которые протягивал ему Шостакович. — За то, что подвёл вас. Надеюсь, вы кушаете шоколад? — Митя нерешительно мялся на пороге и наконец перешагнул, чтобы поменяться очками. Ботвинник завладел своими и пошёл на кухню, чтобы принести очки Дмитрия. — Если честно, то я в восторге от сладкого, — шахматист довольно улыбнулся и предложил: — По чаю? — Я, к сожалению, спешу. Если позволите, то я зайду вечером? — с надеждой в голосе спросил Шостакович. На званые вечера не хотелось. Домой тоже. Возле квартиры могли обнаружиться поклонницы. — Отчего же нет. Одному скучно, — и Михаил Моисеевич сам не понял, имел ли в виду себя или нового знакомого. * * * Шостакович обнаружился на пороге его крартиры в восемь. Абсолютно нелепый. Сначала в квартиру зашли букеты, потом сам композитор. — Это из консерватории, мне жалко выбросить, а ваз не хватает. Я подумал, что вам понравятся, — вместо приветствия пояснил Дмитрий Дмитриевич. Михаил Моисеевич представил, как он это всё нёс? Вёз? Еле слышно хихикнул. Ботвинник ничего не понимал в цветах, но несколько трёхлитровых банок под них нашёл. Комната приобрела оживлённый вид, несмотря на то, что лепестки некоторых букетов подмёрзли или частично осыпались по дороге. Хотелось курить. Михаил ушёл в кухню, поставил пепельницу на подоконник и захватив сигарету губами, пристроил поудобнее, помедлил, чиркнул спичкой и прикурил. — Вы ходили на балет в театре имени Кирова? Сергей Сергеевич сказал, что у вас имеется бесплатный допуск к театрам Ленинграда, — Шостакович похлопал по карманам в поисках своей пачки, вытянул сигарету и ни капли не сомневаясь приставил к сигарете шахматиста, чтобы прикурить. — Ещё не был. Сергей Сергеевич не затащил пока что. Он меня просвещает в музыке, взамен на то, что я объясняю некоторые моменты в партиях, — Ботвинник покрутил сигарету между пальцев, задумавшись. Завтра на плане у него занятия со взрослыми учениками, потом небольшое мероприятие. Будет свободен уже в шесть. — Вы не любите балет? — уточнил Митя, беспокойным взглядом сверкнув из-под очков. — Напротив. Вы можете рассказывать о красоте звучания оркестра, о нотах и прочем, — здесь шахматист хихикнув и добавил, выдавая небольшую тайну: — Всё-таки в балете самое красивое — дамские ножки. Плавные движения, изгиб, длина… — Вы точь в точь Пушкин. Он пребывал в восторге от ножек, скрытых под кучей юбок. А в «Кировском» как раз Пушкинский «Бахчисарайский фонтан», — Митя то ли хотел пригласить, то ли просто обсудить премьеры театра. Замялся и стал нервно барабанить по подоконнику. — Позволите пойти с вами? Или мне звонить Сергею Сергеичу? — Ботвинника раздражало отбивание тактов и он перехватил запястье композитора и приподнял, чтобы звук прекратился. Конечно, никуда звонить шахматист не собирался, а вот зазвать нового знакомого, чтобы обсудить прелестниц он был совсем не против. Шостакович кивнул и вытянул руку. От прикосновения приятно пекло. Потушив сигарету в пепельнице Митя понял, что вопросов задано несколько и он постепенно вышел из прострации, чтобы ответить: — Субботний вечер у вас не занят? — В любом случае он станет свободен, — уверил Михаил Моисеевич. * * * Совместное времяпровождение за кружками с подслащённым кипятком и сухарями из игрального перешёл в ленивый. Карты сменились постелью. Разговоры о работах перешли в более личные. — Михаил Моисеевич, кошка или собака? — Собака, конечно. Лежать вдвоём и узнавать друг друга с новой стороны повышало настроение. Казалось, что они могут задавать малозначимые вопросы всю ночь. — Расскажите, как это, быть женатым, тяжело? — Михаил Моисеевич понимал, что «брак» это сугубо индивидуальное, но всё равно не представлял себе, как там живётся. — Когда жена держит быт, то легко. Главное не увлечься романом на стороне, — смачно зевнув, произнёс Дмитрий Дмитриевич. — Очки снова на стол положили? — Чёрт с ними, я только согрелся! Завтра разберёмся, — буркнул Шостакович и натянул одеяло до ушей. — Я, впрочем, тоже разомлел, — Михаил зевнул и прикрыл глаза. Завтра, так завтра! Утром произошло ровно то же, как он думал: нелепый воробушек Шостакович увёл его очки. Михаил задумался, когда же он успел окрестить Дмитрия Дмитриевича «воробушком»? Как-то неуважительно к такому уважаемому человеку. «Но про себя ведь можно, правда?» — Ботвинник одёрнул сумбурный мыслепоток и отругал себя.