Рокировка. Очки

— Мне понравилась Зарема. Очень гибкая балерина, — Ботвинник делился впечатлениями после театра, пребывая в необычной обстановке. Его привели на улицу Марата. Дом Дмитрия Дмитриевича. — А вы заметили что мелодически вырисовалось что-то романтическое, что характеризует русское передовое общество на подступах к декабризму, и то, что в свою очередь связано с пламенеющей национально-революционными идеалами Польшей! Композитор в полной мере передал эпоху Пушкина! Система лейтмотивов? Замечательно! — Шостакович старался упросить до человеческого своё музыкальное восхищение. — Музыка величественная, конечно. Я так же оценил то, как контрастируют славянская и восточная культуры. Гирей весьма отталкивающий персонаж, — Михаил постарался дать достойный ответ, отмечая про себя, что быть непросвещённым в каких-то «лейтмотивах» обидно. — Хотите, я немножечко поиграю для вас сегодняшние мотивы? — воодушевлённо спросил композитор. — Как же, без нот? — поразился шахматист. — Вы же играете без доски? Примерно так же и я, — пояснил Шостакович. — А откуда вы знаете, умею ли я играть без доски? — попытался скромничать Михаил Моисеевич. — Капабланка может, значит и вы можете. Я уверен. Дмитрий Дмитриевич сел за инструмент и открыл крышку. Огладил клавиши. Михаил немного покраснел от только что услышанного сравнения. Льстило. На композиторском это равносильно что поровнять Хачатуряна с Рахманиновым. Шостакович играл кусочки из балета, которые запомнил. Михаил в паузах, когда Митя вспоминал, заполнял комнату аплодисментами. — Сыграть что-нибудь для вас? — спросил композитор, воодушевлённый реакцией маленького зрительного зала. Зритель приятно улыбался, реагировал как-то более «живей» чем обычно. Композитора усеяли мурашки, когда до него дошло, что это он сейчас произвёл такой эффект на шахматиста. — Вы позволите фокстрот? Не слишком буржуазный запрос? — Михаил неосторожно выдал свои танцевальные предпочтения. В СССР такие танцы были запрещены, но их всё равно танцевали и играли пластинки. — Отчего же нет? Джазовая сюита Шостаковича. Простите, что так эгоистично, я хочу, чтобы вы услышали, жаль без оркестра, — Дмитрий повёл пальцы по нужным клавишам, легко извлекая нужные по длительности и сочетанию звуки. Михаил смотрел на искусство пианиста, будто завороженный. Втайне он даже позавидовал, что шахматисты не могут создать такой красоты. Зато они могут провести эффектную комбинацию… — Может и танцуете тоже? — уточнил Ботвинник, поправляя очки. Мите показалось, что собеседник смутился. Он решил перевести тему, ибо танцевал слабо. — Останетесь сегодня? У меня есть и диван, и кровать, — Шостаковичу хотелось тоже побыть гостеприимным хозяином. Да и признаться, засыпать без болтовни перед сном эти несколько дней до похода в театр оказалось несколько трудным. — На диване значит, — Ботвинник констатировал факт с некоторым недовольством. Не хотелось на тесный диван. — Холод собачий, какой диван? — Митя пожалел, что они не у Ботвиннника. Там хоть и меньше мебели, но намного интереснее. Сейчас же надо придумывать, как уговорить Михаила Моисеевича лечь вместе. — На кровать? — мысленно похвалив Митю за то, что он рассчитывал варианты и выбирал лучший ход, шахматист снова пообещал себе, что он сюда не придёт. Здесь он не может держать себя в руках, в режиме, расслабляется и бездельничает! Но как же хорошо чувствовать себя именно так! Дмитрий Дмитриевич обрадовался, как ребёнок. Не в силах скрыть эмоцию, он побежал в комнату взбивать подушки и искать второе покрывало. Ах, может сказать, что его нет? Очень неприлично… — Михаил Моисеевич! Гасите свет! — гость исполнил его просьбу. Начали готовиться ко сну. Пожелав друг другу «спокойной ночи» легли спать. Перевозбуждённый приятными эмоциями Митя вертелся и никак не мог уснуть. Михаил тоже не мог от действий приятеля. — Чего не спишь? — с беспокойством в голосе спросил шахматист. В темноте ведь можно быть смелее. Дмитрий Дмитриевич возможно не заметит его панибратской вольности. — Холодно, — Шостакович надеялся, что ему удалось соврать поприличней и он выгодно пододвинется поближе. — Могу отдать покрывало, но если не видите ничего предосудительного, двигайтесь сюда, — Ботвинник дарить покрывало и мёрзнуть не хотел. «Пусть воробушек выберет правильно» — думалось ему. — Давайте объединим наши покрывала, — Митя сиял, но его довольного лица в темноте не было видно. — Почему вы сменили тему? Вы не хотели танцевать? — любопытство не оставиляло шахматиста всё это время. — Я танцую слабо. Играю в шахматы слабо. Безнадёжен? — с досадой уточнил композитор. — Музыкальный талант, — возразил Ботвинник. Под одним общим покрывалом накрывало довольство. Михаил позволил прижаться к себе и спрятал голову на груди у композитора. «Дмитрий Дмитриевич хитрый жук» — мысли текли вяло, шахматист быстро уснул. Больше никто не вертелся. * * * Утром пропали очки. Шостакович знал, что у Ботвинника работа — сеанс с детьми начинается в два часа дня и намеренно утащил их, намереваясь увидеть шахматиста ещё раз и не прогадал. Михаил Моисеевич оценив обстановку, оставленные ключи возле телефона, стыдясь от того, что скажут в трубке, всё-так набрал Сергея Сергеевича и попросил помочь добраться до консерватории, намереваясь устроить взбучку Шостаковичу. — Друг мой, уморительный курьёз, — Сергей Сергеич смеялся без тени смущения. Хорошо, что приехал на служебной машине. Кивнув водителю, усадил Михаила Моисеевича, который сразу снял чужие очки. Уже болели глаза. — Я рад, что вы подружились, — подметил Прокофьев и занимал короткую дорогу разговором о Капабланке. Доведя Михаила Моисеевича, как пионера за руку до нужного кабинета консерватории, Прокофьев заглянул внутрь и прервал повествование Шостаковича, прося на минутку выйти. — Откланиваюсь, товарищи юмористы, — передав шахматиста композитору Прокофьев удалился. Куча дел, куча дел… — Скажите, пожалуйста, вы же это намеренно? Для чего? — уточнил настрадавшийся за утро Ботвинник. Намерение «дать взбучку» улетучилось, как только он увидел эмоцию страдания на лице Шостаковича. Сведённые домиком брови, выглядывающие из-под его очков. Дмитрий Дмитриевич взяв его за локоть увёл за колонну подальше от лишних глаз и любопытных ушей. Стянув за дужки с Михаила очки, Шостакович водрузил их на себя. А очки шахматиста вложил в его ладонь. — Вы переедите ко мне? Тогда скажу, — композитор поставил условие. Выглядело оно в такой обстановке, по мнению Ботвинника, нелепо. — Дмитрий Дмитриевич, как-то по-детски! Вы могли спросить более простым способом, — поправив излюбленным профессорским жестом родные очки, ворчал шахматист. — Пожалуйста, я прошу вас! Если бы я мог перетащить инструмент к вам, то нагло бы затесался. Беспардонный, скажете? Я просто хотел ещё раз вас увидеть, — честно признался Митя. — Только с условием. Вы не трогаете мои очки, — Ботвинник протянул руку для рукопожатия. — Вы так добры к моему одиночеству, — Шостакович скрепил рукопожатие и тепло улыбнулся. — Как жаль, что мне пора. С вами бы я мог сбежать с лекции, — пошутил Дмитрий Дмитриевич и помахав рукой удалился. Ботвинник остался стоять в задумчивости. «Через пару дней он меня выгонит. У меня же несносный характер.»