Рокировка. Очки

36г. Михаил Моисеевич получил конверт из рук жены. В строчках оправителя значились всего две буквы знакомого почерка: «ДШ». Шахматист спрятал письмо в левый нагрудный карман ближе к сердцу, будто боясь, что Ганночка может узнать о человеке в которого он раньше был влюблён. Оно жгло, ведь читать хотелось прям сейчас. Прямо здесь, тем более, что они потеряли связь, как только Ботвинник перевёз жену в Москву, нагло соврав себе, что Шостакович его забудет. Шостакович же его и здесь нашёл. И настойчиво занял мысли. Времени, когда Михаил остался бы один не находилось, и, он, прерывая диалог жены, сказал, что уезжает по забытому делу и будет очень не скоро. Оказавшись за рулём Ботвинник вскрыл письмо, но ехать в консерваторию всё равно решил в независимости от того, что там было написано. «Мишик, милый! Я нашёл твой адрес у Прокофьева и недоумеваю! Ты в Москве! Какого же чёрта молчишь?! Так я и не получил от тебя ни одного письма. Жаль. Ты не общаешься со мной из-за того, что я теперь «опальный композитор»? Меня могут схватить и расстрелять в любой момент, просто за то, что «неудобен» Я уже давно собрал чемоданчик. Отступаюсь от темы! Хотелось бы попрощаться с тобой, ведь надо мной висит угроза никогда не увидеть твоего строгого, но весьма симпатичного мне лица. Твой Д. Шостакович Митя P. S. Стоило в тот день проявить больше решимости и остаться с тобой. Кто же знал, что и штурмом твой напор сломить невозможно… Свернув листок, Михаил погнал так, будто Митю забирают прямо сейчас. На входе консерваторию охраняла женщина лет пятидесяти, которая не хотела его пускать без пропуска. Пришлось применить запрещённый ход, улыбнувшись заискивающе: — Я старший брат Дмитрия Шостаковича. Он у вас работает. Дело очень важное, прошу вас, уважаемый товарищ. Михаил Моисеевич склонил голову, ожидая разрешения. Женщина смиловалась, взяв с него обещание, что кроме класса, где ведёт Шостакович, он никуда не зайдёт. А ему никуда не было нужно. Дожидаться конца пары делалось мучительно-долгим осознавая, что Митя там, за стенкой ужасно подавлен и испуган режимом, ожиданием НКВД, одиночеством. Что дома красавица-жена, тоже одна, сорвалась их вечерняя прогулка… Прозвенел звонок и из аудитории повалила в коридоры группа слушателей. Ботвинник, дождавшись, пока выйдут все, зашёл без стука. За учительским столом сидел Шостакович и увлечённо писал. Михаил Моисеевич подошёл и присел за парту, напротив композитора. Не поднимая головы от писанины, Дмитрий Дмитриевич произнёс: — Это занятие на сегодня было последним, не задерживайтесь. Шахматист рассматривал усталое лицо композитора: залегшие под глазами тени, опущенные вниз уголки губ, хрурые брови. Он решился позвать, но очень тихо: — Митя… Шостаковича будто окатили ледяной водой. Он взволнованно поднял голубые глаза, замер, не поверив увиденному, затем вылез из-за стола, обошёл его и крепко обнял несопротивляющегося Ботвинника. Какое приятное чувство — улавливать запах его одеколона. — Ты свинья, Михаил Моисеевич! Извини, но это так! — Шостакович негодовал, желая высказать всё, что накопилось за почти что полтора года. Уместились все чувства в одной ёмкой фразе и композитор замолк, ожидая, что шахматист оскорбится. — Порядочная сволочь! Это звучит более метко по отношению ко мне, — возражает Ботвинник, сжимая ладони на Митином пиджаке. Надо бы отстранить, но не хочется. — Кажется, что ты сейчас извинился, — заметил Шостакович и отстранился сам, настороженно глядя из-за круглых стёкол. — Я знаю о твоей проблеме из письма. Только вот помочь тебе не могу, — поджав губы, мысленно обрушив шкал самокритики на себя, шахматист встал и поравнялся с композитором, собираясь предложить ему уйти отсюда. — Поедем на квартиру, Мишик? У меня беспокойство на душе и абсолютно расшатаны нервы, — будто читая его мысли спросил, а затем пожаловался Шостакович, закрывая кабинет на ключ. Ключик отдали строгой женщине на входе, попрощались хором и вышли в вечернюю прохладу. Ботвинник, сообразив, что Митя собирается двинуться в противоположную сторону от его машины беззастенчиво взял его под руку и направил в нужном направлении. — Каким важным ты стал, Москва, машина, гроссмейстер СССР… * * * — Почему здесь никого нет? – разместившись в кресле спросил Ботвинник, ожидая познакомиться с женой композитора. — Потому что я привёл тебя сюда, чтобы побыть вдвоём, — честно признался Митя, присаживаясь перед Мишей, заглянул в лицо, нагло ухмыляясь, с комфортом устроив руки на чужих коленях. — Вообще-то я женат, — возразил Ботвинник. — Но ты же приехал сюда, — констатировал факт Шостакович, скользя ладонями выше. — Представь, что ты сейчас рояль. Если я нажму здесь? А тут? — композитор накрыл рукой пах и помассировал, пробуждая бугорок пока что скрытый брюками. — Я был молод. Теперь я женат. Прекрати, — попросил Ботвинник, коря себя. Тело всё помнило. Дыхание участилось. Член позорно предал его, подаваясь музыкальным пальцам Шостаковича. — Можно сказать, что ты женат на мне, — хихикнул композитор. — Почему ты делаешь это? — поинтересовался Ботвинник, так и не пошевелившись в кресле. — Потому что забыть тебя не могу. Ненавижу себя, — Митя дрожащими руками взялся за пуговицы на Мишиных брюках и освободил от плена одежды член, касаясь его нежно и неторопливо, не находя сопротивления от партнёра. Он осмелился и произнёс: — Поглядите, чему я научился с другим мужчиной. И вы его прекрасно знаете. Шостакович приблизился, подул на головку, поцеловал её, будто бы приветствуя и взял в рот, смело лаская языком, погружая естество глубже и получая удовольствие от едва слышных стонов сверху. Не успел Митя дойти до своей любимой техники, Миша только от одного зрелища такого самопожервования (по его мнению) обильно кончил, спуская в рот. Митя довольный содеянным, уселся на чужие колени, смотря торжествующе. — Я хочу чувствовать тебя перед тем, как меня убьют. Обещай остаться на ночь. — Обещаю. * * * 37 г. Конечно же тревожность Мити не оправдалась. Из-за разных напряжённых графиков видеться часто не удавалось. Сегодня Ботвинник решил сделать сюрприз и заявиться на новую премьеру с "аплодисментами и похвалой". Шостаковича планировалось найти в гримёрке. Букет алых и белых роз должен впечатлить любовника. Только вот после стука Михаилу Моисеевичу предстала неожиданная картина... Его Митю обнимает знакомый силуэт исполинского роста, неуклюжий, с длинными руками, изящными тонкими пальцами. Кажется блеснули очки... Ботвинник захлопнул дверь и швырнул букет на пол, удаляясь от места. Думал же, что Митя тогда назло сказал про "другого мужчину", а нет же... Ревность разъедала изнутри, он не слышал, как Митя окликнул его и вышел через чёрный ход прямо в дождь, оставляя в театре пальто и зонт. Не заботясь практически ни о чём, что волновало бы его в моменты собранности и равновесия. – Миша! Миша! Стой же, Миша! – кричал Шостакович, нагоняя его в арке. Оба вымокли до нитки. Замерли в арке, ёжась от холода. – Чего же ты убежал от него? – сердито спросил Ботвинник. – Мишик... – Митя всхлипнул, не в силах найти слов. – Миша, милый, так бывает. Ты же сам понимаешь меня. Я, твоя жена... – Митя, я тебя больше не коснусь! – Ботвинник вспыхнул от верного примера приведённого Шостаковичем и поспешил удалиться. * * * 41 г. Конечно же, Михаил принял Митину полигамность, перейдя в чисто платонические отношения. Они много менялись письмами, по возможности и в эвакуации – Ботвинник передавал шифрованные нежности через конверты Хачатуряна, который тоже эвакуировался в Пермь. В Куйбышев к Шостаковичу, к сожалению приехать ни разу не удалось. Эвакуация затянулась, забот прибавилось, подрастали дети – композитор и шахматист постепенно удалились друг от друга. * * * 48г. Шостакович послал Ботвиннику телеграмму, поздравляя с высшим шахматным титулом – чемпионом мира. Ботвинник в ответ отшутился, что он окончательно задрал нос и к Мите не приедит. Лаконично поинтересовался, как дела у Митиного увлечения... Увлечение чересчур серьёзное. Начиная именем, отчеством, а затем и резким характером. * * * 60г. Шостакович присутствовал в зале на последней партии чемпионата Ботвинник – Таль. Он подивился, как юнец низвергнул чемпиона. Как Михаил Моисеевич, передавая титул дольше положенного жал новому чемпиону руку, смотря с такой знакомой теплотой... На следующий день композитор по старой памяти отправил телеграмму. На этот раз уже он интересовался, когда же Мишик объяснится с юным весьма симпатичным чемпионом? Подбадривал Михаила тем, что его спортивная форма ещё очень даже хороша. Посоветовал проявить "Ботвинниковский напор", закрывая для себя страницу в этих отношениях. Телеграмм больше не будет...