По щелчку пальцев

      Прохладный вечерний ветер ударил в лицо. Я поморщился, убирая спутанные кудри назад. От движения плечо болезненно заныло, напоминая о свежем ожоге, оставленном сегодня на прощание Каччаном. Про более старые травмы даже думать не хотелось. Я всхлипнул и сильнее сжал пальцы на ограждении крыши. Железные трубы, вертикальные и горизонтальные, выстраивали собой невысокий заборчик по краю крыши и совершенно не выглядели надежными. Но мне было плевать.       Было восемь или около того. Я должен был уже быть дома, сделать домашку и поужинать. Когда я вообще последний раз ел? Кажется, утром. Покупные хлопья мне не нравились, но других вариантов не было. Мама давно перестала уделять время готовке, а у меня его не так много, чтобы заботиться о каждом приеме пищи. Внутренний голосок напомнил, что у мамы и на меня уже давно нет времени.       Я помотал головой, стараясь не думать об этом. Не получилось. Я раздраженно скрипнул зубами и признал. Мама бросила меня. И наши случайные встречи дома и неловкие попытки непринужденно поговорить были лишь попытками притвориться обычной счастливой семьей, которой мы перестали быть много лет назад.       Саркастичный смешок сорвался с губ. Похоже начиналась истерика.       Соленая капля скатилась по щеке и ударилась об ограждение. Я проследил за ней. Взгляд зацепился за ладонь. Пальцы были неровными, будто переломанными, алые ссадины расцветали на коже, а почти синий синяк отливался у самого запястья. Воспоминание недельной давности накрыло с головой.       Несколько ребят из параллели избивали меня с особой жестокостью, будто в этот раз действительно собирались убить. В ход пошли сначала руки, потом ноги. От ударов живот жгло невыносимо. Хотелось кричать, но я молчал. То ли остатки гордости взыграли, то ли боялся привлечь еще больше лишнего внимания. Один из парней попытался ударить в лицо, я прикрыл его инстинктивно, обеими руками. На левой руке хрустнул палец. Или несколько. В тот момент было правда не до этого. По руке потекла кровь. Ожидаемо. Мучения продолжались долго и закончились неожиданно. Я понял, что лежу на полу в полном одиночестве не сразу. Единственное на что меня тогда хватило — выдох облегчения.       Я отвернулся в сторону, желая отвлечься на что-нибудь другое. Солнце неспешно уходило за горизонт. Люди сидели во дворе соседней многоэтажки. На одном из магазинчиков замигала и погасла вывеска. Я на минутку прикрыл глаза. Спокойствие возвращалось ко мне, пусть и было хрупким.       Я вздохнул. Воздух застрял в легких, стоило только мельком подумать о завтрашнем дне. Одно я знал точно — в школу я не хочу. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Это было невыносимо. И больше терпеть я не мог.       Что-то внутри меня рухнуло сегодня. Какая-то хрупкая надежда, что всё еще можно исправить. Что-то, что было безвозвратно утеряно, когда Каччан сказал:       «— Нырни лебедем с крыши и молись, чтобы в следующей жизни у тебя была причуда.»       Почему? За что Каччан так со мной поступает? Неужели не осознает какие могут быть последствия? Не понимает, что будет, если я правда прыгну? Из-за него. Из-за них.       Я посмотрел вниз и тихо произнес:       — Если я прыгну...       Я сглотнул. Десять этажей подо мной не оставляли шансов на выживание. И разве я не для этого сюда пришел? Чтобы всё закончить?       Так будет лучше.       Я кинул последний взгляд на свой желтый рюкзак, брошенный у двери на крышу, и неуклюже перелез через перила на ту сторону. Именно в этот момент меня одолело сомнение. Правильно ли я поступаю? Нет ли другого пути?       Вид передо мной не отличался от того, что я наблюдал несколькими минутами ранее, но стоило посмотреть вниз, как голова закружилась, а сердце сбилось с ритма. Я инстинктивно прижался спиной к перилам. Боль от незаживших гематом прошлась по пояснице, заставляя зажмурится. Горячие слезы пошли только сильнее.       Честно говоря, до этого я никогда не думал о смерти. Но сегодняшний день показал — уже ничего никогда не наладится. И на что я только надеялся все эти годы? На чудо? Так его не случилось.       Жизнь несправедлива. Она превозносит сильных и унижает слабых. А если кто-то попробует нарушить это правило, то его только обсмеют и накажут, чтобы больше и не думал вмешиваться, не забывал о своем месте.       А где же в это время были герои? Наши славные и отважные защитники? Где они были, пока кому-то нужна была помощь? Где они были, когда в помощи нуждался я? Конечно, всех не спасти, но попытаться стоило. Герои должны быть нашей надеждой, моей надеждой, но они не были. Ни разу за все эти годы. Герои были только там где были СМИ, показывали какие они сильные и всемогущие. Смотри и восхищайся. Да только уже тошно. Никакие они не герои.       Я горько всхлипнул.       Эти люди были хуже злодеев. Те хотя бы были честны в своих амбициях и пороках. Это даже заслуживало долю уважения, в отличии от этих натянутых сияющих геройских улыбок, которые уже давно не заставляют меня верить. Верить хоть во что-нибудь.       Я наконец открыл глаза, лучше не стало. Слезы лились беспрестанно, картинка плыла, всё смешалось в мутные цветные пятна.       Меня колотило. Пальцы подрагивали сильнее всего. Ни то от прохладного воздуха, ни то от животного страха, вызванного инстинктом самосохранения.       Я оглянулся назад к двери. Можно ли ещё было повернуть назад?       А было ли ради чего возвращаться?       Друзья? Так их у меня давно не было, еще лет с пяти. Семья? Тоже мимо. Из родственников была только мама, и та уже давно на меня забила, будто я не заслуживал её внимания и любви. Карьера? Да, я хотел быть героем. Хотел так сильно, что готов был в лепёшку расшибиться. Но сейчас это не имело значения. Я больше не хотел быть одним из них, таким как они.       Да и хотел ли я спасать людей, которые меня и за человека не считали, не видели во мне равного им? Я не решился ответить на этот вопрос даже себе.       Стоило заострить внимание на геройской теме, как я тут же вспомнил о Каччане. Обида давила на меня, будто висела огромным валуном на шее. Имел ли я права называть его детским прозвищем? А хотел ли я его так называть? Раньше это было важно, словно тоненькая ниточка связывающая нас. Теперь я не желал быть связанным с этим человеком. Поэтому с чистой совестью подумал: «С таким поведением героем ему не стать. 1:1, Бакуго».       Несмотря на слезы, губы растянулись в усмешку. Злорадство для меня было новым чувством, но я пытался распробовать его и насладиться.       Это было приятно — злиться, обижаться и злорадствовать, выпустить чувства на волю, не быть позитивным и «хорошим».       Я устал быть милым и наивным.       Я устал прощать.       Ноги без ведома головы сделали небольшой шаг вперед. Я оказался на самом краю. Дрожь в теле потихоньку проходила, уступая место какой-то странной, немного иррациональной уверенности. В это мгновение для сомнений места не было.       Последняя слезинка упала вниз, в бездну, которая поглотит и меня. Я грубо вытер глаза предплечьем.       Жизнь пленила меня и изводила всевозможными пытками, но теперь я буду свободен.       Вздох сорвался с губ.       — Смерть — тоже свобода, не правда ли?       И прыгнул.       Поток воздуха ударил меня, уши заложило, и я зажмурился до черных кругов перед глазами. Сердце забилось испуганной птицей — чувство неконтролируемого падения заставляло паниковать. Мысли разбежались в разные стороны, и я на несколько мгновений отключился от реальности.       Все ощущения резко стихли. Я сжался, ожидая невыносимой боли, но ее не последовало. Прошла секунда, одна, вторая, третья... десятая, одиннадцатая... пятнадцатая.       Я напрягся, понимая, что это очень подозрительно и просто странно. Позволил себе глубоко вдохнуть и выдохнуть. Ничего не изменилось. Я нахмурился и резко открыл глаза.       Сощурился, вокруг было слишком светло. Меня дезоринтировало. Проморгался. Белый потолок, такие же белые стены со странным рисунком в виде волн, только почему-то зеленых, скорее даже мятных. В комнате стояло еще две кровати. На одной из них был маленький зверинец из плюшевых игрушек, на второй была аккуратно сложена стопочка детской одежды. Никого живого обнаружено не было, мертвого тоже, я был один.       Очевидно, это была больничная палата. Еще одна очевидная, но тем не менее странная мысль: это была детская палата. Я чувствовал недоумение. Мысли не хотели собираться в кучу.       Из окна слепило, похоже утро было в самом расцвете. Меня передернуло от осознания — когда я решился прыгнуть, было часов восемь–девять вечера, а сейчас по ощущениям не позже полудня. Сколько времени прошло? Какой сегодня день? Что, черт возьми, со мной случилось? Понятное дело, мне никто не ответил.       Я прислушался к собственному телу. Было легкое недомогание и несильно болела голова. Протянул руку, желая прикоснуться ко лбу, и вскрикнул от удивления.       Моя ладонь была совершенно миниатюрной как у ребенка. Может у меня галлюцинации? Я на пробу подергал себя за волосы — было больно. Видение не пропало. Взгляд упал на маленький кулачек, зажавший прядь. И я наконец увидел их — свои волосы. Черные как смоль, они красиво блестели на солнце и слегка вились и, конечно, ни капли не были похожи на мои привычные тёмно-зеленые кудри. Я залип на пару секунд, пытаясь это осмыслить.       Мог ли я сильно удариться головой при падении и видеть галлюцинации или сны? А может это была так называемая жизнь после смерти? Что-то вроде ада? На рай смахивало мало.       Я уперся взглядом в потолок. Прошла минута, потом десять. И только тогда до меня дошло: это реальность.       Я, кажется, попал. Влип так влип.