посты

жизнь вани светло скучная. ну ладно, не скучная, скорее… однообразная, что ли. ладно. все мы знаем, что в какой-то степени это синонимы. каждый день работа в офисе ровно до шести, душное метро или стояние в пробках минимум час, дом, самый прекрасный котик в мире и какой-нибудь глупый фильм, на середине которого он обязательно заснёт, редко - встречи с лучшими друзьями, славой и андреем, и то - они музыканты, вечно в туре… такой распорядок жизни со временем надоедает, согласитесь? осознав, что он прожигает вроде как свои лучшие годы жизни, в двадцать восемь с половиной (спасибо, что не в тридцать пять, сорок, далее по списку), он всеми силами пытается заткнуть эту брешь внутри всем подряд. на столе лежит куча пособий по рисованию и полупустые скетчбуки и блокноты, в ящиках - вышивание и бисер, на подоконнике гора картин по номерам, алмазная вышивка… и все брошенное дай бог на половине. потому что он не видел смысла. ни в своей жизни, ни в том, что он делает. иногда, лёжа на кровати в свой единственный выходной, ваня пустым взглядом смотрит в потолок, пока в наушниках играет какая-нибудь лоуфай мелодия, светло думает, что когда-нибудь все это закончится. что он обретёт тот самый пресловутый смысл, ради которого стоит просыпаться каждое утро. или найдёт человека, который будет его смыслом. точнее, он есть, но об этом позже. что он прекратит чувствовать сжирающую изнутри пустоту. и с этой мыслью он просыпается, сидит на работе, заполняя тупые отчеты, и засыпает. но ведь все мы заслуживаем своё «долго и счастливо». правда?

!¡

ванечка накидался. конкретно так. позади много пройденных баров: он уже запутался, где он был, пил ли он с кем-то или один и сколько выпил. с последним вообще грандиозные проблемы. шот за шотом, пиво за пивом, сидр за сидром… впрочем, чего я перечисляю - проще сказать, что ванечкой можно дезинфицировать полы в больнице, насколько много алкоголя было в нём. хотя стоит заметить, что на ногах он держался поразительно устойчиво. светло смотрит на часы - до рассвета ещё пару часов. летний хабаровск удивительно красив на рассвете, думает ванечка, вставая с высокого барного стула. уставшая барменша, натирая стаканы, с ненавистью смотрит на него - пять минут до закрытия, а ещё столик надо убрать… поэтому ваня оставляет щедрые чаевые и поскорее покидает бар, думая, что он заслуживает явно больше трёх звёзд на яндексе. единственное, что ване не нравилось в хабаре (в отличии, например, от того же питера) - так это то, что бары работают не круглосуточно. до трёх часов максимум, и пиздуй спать домой, ловить вертолётики в такси и обниматься с белым другом до пяти утра. ванечка стоит у бара и смотрит в ещё темное, цвета индиго, небо, затянутое пеленой серо-чернильных облаков; домой ещё не хотелось, но идти больше некуда, все закрыто. завтра надо пройтись по магазинам, в холодильнике шаром покати, думает светло, не замечая, как сигарета дотлевает и неприятно обжигает пальцы. тихо ругается: — блять. — негоже таким красивым мальчикам ругаться. — вдруг произносит тень рядом. ванечка вздрагивает, и тень смеётся: — не бойся, не укушу. угостишь сигареткой? ванечка разворачивается, чтобы высказать всё, что он думает о людях, которые подходят сзади и ещё так нагло просят стрельнуть сигу, но все слова испаряются, когда он видит, кто перед ним стоит. рудбой. ваня евстигнеев, подпевала великого и ужасного оксимирона, по которому столько лет сходил с ума славик и с которым он уже сколько лет живет счастливой семейной жизнью. но это не суть. что он забыл а) в хабаровске, б) в такой глуши? всё-таки, улица победы (где был этот прекрасный бар) находилась далековато от центра, да и краснофлотский район назвать зажиточным нельзя - держи кулаки наготове. — что-то ты тихий, — ухмыляется, оголяя горячие клыки. ванечка залипает. ну, а как себя ещё чувствовать с человеком, который тебе лет пять уже нравится? — а как диссить меня, так с чувством орешь своё «пошёл нахуй, репер охра!» — опять смеётся, запрокидывая голову. в голове полупьяного ванечки проскальзывает мысль, что шея у рудбоя красивая, так и хочется укусить за кадык-то есть… это алкоголь. определённо. — ты моя галлюцинация, да? — рудбой смотрит жалостливо в ответ, и светло обхватывает голову: — ну нахуй, пить бросаю. — сначала угости меня сигареткой, в потом делай что хочешь. — с нажимом произносит евстигнеев, и ванечка нехотя достаёт из пачки синего винстона сигарету и протягивает её рудбою. тот благодарно улыбается и зажигает её; светло чувствует себя максимально неуютно, но показать это перед рудбоем? он что, долбоеб? поэтому, набычившись, спрашивает: — какого хуя ты тут забыл? — съемка должна была быть сегодня, очень прибыльная и интересная по задумке, — невозмутимо отвечает, аккуратно стряхивая пепел на стоящую рядом мусорку, — но её перенесли аж на послезавтра. поэтому поехал смотреть город, да и заплутал сюда. а тут ты, фаллен мс. — давно это было. — нахмурился ванечка. не хочется вспоминать о том времени, когда он играл в баттловика. глупо было. но молодость, говорят, прощает. — забросил я это. — почему? — участливо спрашивает рудбой. ванечка фыркает: — по молодости баловался. успеха, как славка, например, не добился и забил. и вообще, мы с тобою знакомы так мало, а вопросы задаёшь больно личные. что же ты хочешь, великий и ужасный охра, м? — тот дёргает плечами: — сам не знаю. может поедем… — в другой бар? — заканчивает за него светло. — так они закрыты уже. — говоришь, что знакомы так мало, но понимаем друг друга без слов. — краткая улыбка, отчего ванечка почему-то прячет глаза и смущается. — пойдём прогуляемся, забудем старые обиды. расскажи, о чем ты читаешь, а я пошучу не смешно. — ага, а ты расскажи мне все свои тайны. — смеётся ванечка, и рудбой, который потом не оправдается, что он пьян, да и хуй с ним, не может оторвать глаз от почти идеального ровного изгиба челюсти, мягких морщинок у искрящихся шоколадных глаз и улыбки. такой улыбки рудбой ещё ни у кого не видел. все улыбки прекрасны, но у ванечки - особенная. от такой улыбки хочется улыбнуться самому. она как летний августовский вечер, первая любовь и поцелуй у старой панельки в лучах уходящего солнца. как танцы в четыре утра на просторной кухне. как первый снег и первая снежинка, упавшая на язык. как поход в кино вместе и поцелуи на последнем ряду. и ваня понимает, что залип и просто надеется, что ванечка не заметит. но вот только светло алкогольная кома отпускает в свободное плавание, и тот, замечая блеск давно знакомых (и если честно, очень любимых) голубых глаз, поджигает сигарету, улыбается и предлагает: — давай зайдём в ларёк за вином? правда, идти минут сорок, он у моего дома. когда все бары закрыты и наш рейс давно уехал в автобусный парк, особо делать нечего. — опять чарующе улыбается. и рудбой впервые в жизни не колеблется с ответом: — так идём же скорее. — и думает, что о том, что никакой съемки и в помине нет, и что он приехал сюда после тревожных рассказов славки о том, что ванечка становится все апатичней и тоскливей с каждым днём, и что он половину хабаровска объездил в поисках светло, он расскажет потом. или не расскажет.

!¡

оба вани не верят, что идут друг с другом. ванечке кажется, что больше, кроме бокала вина, и то по праздникам, он пить не будет, а то галлюны в виде парней, что ему до сих пор нравятся, уже столько лет! - ему не нужны; ваня думает, что это нереально - идти с ванечкой светло и мягко придерживать его за осиную талию, когда какой-то редкий неосторожный водитель проезжает мимо них на скорости, явно выше допустимой, слушать, как ему вслед светло орет трехэтажным матом и его смущённые «вань, можешь уже отпускать». для ванечки рудбой - это не просто чел, которого он как-то диссил после баттла славы. впрочем, следует начать с самого начала. когда в сети начались высказываться предположении об их ✨отношениях✨ и эта тема завирусилась в сети, сказать, что фаллен ванечка ахуел, это ничего не сказать. он и фанфики почитал (довольно… эм… дающие простор для фантазии), в твиттере чекал твиты по хэштэгу «ванечки» (какое очаровательное название) и даже арты посмотрел, ахуев от собственной, м-м, гибкости. все это вылилось в многодневные размышления и рассуждения - для него никогда не было зашкваром засосать парня, но встречаться? а как же прекрасные девушки с красивыми глазами и округлыми формами? на что он их променяет? на забитый чуть ли не наглухо торс с дебильными смешными желтыми наручниками, апельсинами и ножницами?! да, променяет. он смотрел на улыбающегося с экрана рудбоя, почёсывая пушистого гришу (который с любопытством разглядывал ужасного репера охру) и думал, что в нём есть что-то чарующее, что ли. в прямом носе, в красивых смеющихся голубых глазах, в ажурной надписи «rudeboy» на руке и «play» и «hard» на костяшках красивых тонких пальцев. эти руки ему бы на шею-то есть…ничего, что вы там надумали. хотя все зависит от того, что вы там надумали. надо было видеть лицо славки, когда он обнаружил слушающего «читаю тебя» ванечку, который сладко дремал на кровати в обнимку с гришей. светло потом долго отпирался и сваливал все на ебаную станцию в эппл музыке, которая подкидывает ему «всякую хуйню». ага. напиздел человек, который буквально дрочил на эту песню (а точнее на голос рудбоя) и представлял, что она только для него. ванечка даже от девушки ушёл, потому что было не нормально - вместо полной, упругой груди упорно видеть ровный угол ключиц и эти ебаные желтые наручники. светло сходил с ума. и он нагло соврёт, если скажет, что ему не нравилось. но вот… где был ваня и где был он? ваня катался по планете с турами с великим и ужасным (с) оксимироном, а ванечка от скуки и апатии (та самая тоска, про которую мы говорили в начале, помните?) забросил баттлы, «еже» и вообще какую-то музыкальную деятельность, и с головой ушёл в работу. от него для рудбоя, который действительно беспокоился, когда светло пропал со всех радаров, и лишь изредка появлялся в сториз славы или замая (ну давайте, осудите его, что он был подписан с фейков), остались лишь пара сотен фотографий с чарующе красивым ванечкой в запароленной папке в айфоне и «шиппертаун» в закрытом плейлисте спотифая. наверное, для большинства людей безумие - это влюбляться в голос, который буквально посылает его на хуй и в идеально-красивый профиль, который рудбой так и хочет запечатлеть на пленку. таким образом, ваня евстигнеев - псих, по которому плачет кащенко. он прекрасно помнит, как мирон, распаленный и злой, влетает в его номер (у них тогда был концерт в… хабаровске, кажется. иронично.) и истерично визжит: — ну ты это видел?! — что именно? — откладывая книгу и стаскивая наушники, спрашивает ваня, искренне не понимая, что происходит. — дисс! на тебя! фаллен! — на одном дыхании выпалил мирон, показывая текст «шиппертауна». хм. «пошёл на хуй репер охра!» что ж. — ну он же не в счёт, — мягко улыбается, делая в голове пометку узнать про этого таинственного фаллена побольше. — ты со славой, надеюсь, не поссорился на эту тему? а то проводить сеанс психотерапии в туре (обычно эта роль возлагалась именно на него), рудбой не горел желанием. — нет, он-то тут причём, — тут же стушевался федоров, смущённо пряча глаза. — скоро выступаем, будь готов. — хорошо. — мирон уходит, и евстигнеев тут же открывает поисковик и вбивает «ваня светло». вот она. точка отсчёта. а сейчас, идя по предрассветному хабаровску, ваня остро нуждается в том, чтобы взять бледную руку в свою и не отпускать. потому что ванечка светло не отпускает его с семнадцатого года ровно. — почему малиновый? — прости?.. — засмотревшись на аккуратный носик и невидимую россыпь веснушек на щеках, скрытую облачком сигаретного дыма, откликнулся ваня. — я про волосы. — поясняет ванечка, и тут же поправляет ванину челку. евстигнеев лучисто смотрит в ответ и улыбается уголками губ. — во-о-о-т, так хоть на человека стал похож. — не знаю. — честно признался евстигнеев. — может, хотелось ломать все стереотипы, что розовый парням якобы не к лицу? — та шуба определено шла тебе, — бормочет ванечка, туша сигарету об светофор и выбрасывая её на пустую проезжую часть. рудбоя как током пробивает. точно. их «шубная вечеринка». но откуда?.. — ну подписан я на тебя, тоже мне, открытие, — заметив замешательство рудбоя, нехотя отвечает ванечка и тут же хмурится. рудбой смотрит на него широко раскрытыми глазами и тупо спрашивает: — чего?! — даже не с фейка, дядь. — на лице ванечки тут же появилась самодовольная ухмылка, — ясно все с тобой, репер охра, развод, гришу отсужу себе и девичья фамилия. — я не-как я мог такое пропустить, а? — это у тебя надо спросить, дорогой. мы, кстати, пришли. — ванечка резко останавливается, и наконец евстигнеев, который всю дорогу смотрел лишь на светло, но никак не по сторонам, оглядывается. перед ним сонная девятиэтажная панелька, милый киоск, которых полно в провинциальных городах - таких в москве и питере не найдёшь больше, те самые ларьки, где можно купить всё: от сигарет до гречки, и зелёный двор, с пышным кустом жасмина и сирени, маленькой детской площадкой, и рядом стройная фаланга гаражей. все так знакомо - ведь детство евстигнеев провёл в таких же просторах. — дядь шур, вы что, спите? дядь шур-р-р? — стучится в окошечко ванечка. оттуда доносится хриплый, только проснувшийся голос: — да вот, задремал, да… ванечка, чегось хочешь? — из окна показалось бородатое, румяное и очень добродушное лицо дяди сани - владельца сего ларька. — нам бы винца, дядь саш. — просит ванечка. — того, помните, вишнёвого. — сейчас оформим в лучшем виде. а это кто, ванечка, жених твой что ли? — хитро улыбается оставшимися (дай бог) двадцатью зубами старик, кивая на рудбоя. ванечка тут же розовеет, а евстигнеев чувствует, что ему становится жарко. — нет, мы-мы просто… — ой, да не оправдывайся. щас времена другие, каждый имеет право выбирать свою любовь. — машет рукой, что-то ища по коробкам, и тут же воодушевлено выдаёт: — правильно, бабы такие-такие вот! — трясёт кулаком, — вот я со своей маруськой тридцать пять лет живу, но как она мне мозг выносит временами, хоть вешайся. но люблю её. и глаза, и стряпню её, и как улыбается. любовь слепа, как известно. — зачем-то философски добавляет дядя саша, и протягивает ванечке две бутылки вишнёвого вина. похоже, домашнего. да, такого во всяких «азбуках вкуса» не найдёшь. — и сколько с меня? — а сколько дашь? — смеётся старик, но когда ванечка пытается всучить ему тысячу, отнекивается: — светло, где я тебе сдачу найду?! — без сдачи, хватит. — отрезает ванечка, и дядя шура покорно забирает деньги и кладёт в подобие кассы, — что я, не знаю, какие пенсии в стране? все, берите, спите дальше. тете марусе привет. — ты заходи, можешь даже с женихом своим, маруська ж сто лет тебя не видела. — напоследок произносит дядя шура. — зайду, зайду. — обещает ванечка, краснея. дядя саша опять устраивается на своё роскошное кресло и засыпает. рудбой выглядит слишком охуевшим от… да от всего, если честно, поэтому ванечка машет рукой перед его лицом и зовёт голосом робота: — земля вызывает рудбоя, земля вызывает рудбоя, приём, приём! — извини, кис, просто-вау. как в детство окунулся. — теперь светло становится жарко. «кис». если рудбой ему вживую исполнит «список дел» и «читаю тебя» в кровати, то отдастся ему без боя, позволяя ему делать с собой что угодно. ну, а чего. у всех есть свои guilty pleasures. — веди меня… а куда ты хочешь вести меня? — тут же добавляет. ванечка улыбается: — это вторая квартира мамы. она так-то мне принадлежит, и когда я не в питере, живу здесь. мы ее вообще сдаём, но жильцы недавно съехали. — открывает дверь, рудбой по-джентельменски забирает алкоголь у вани и придерживает её, получая очаровывающий взгляд карих глаз из-под пушистых ресниц. рудбой влюблён. пиздец как. они едут в тесном лифте, по ощущениям, вечность; ваня смотрит на прихорашивающегося ванечку, который усердно мажет губы чём-то… сладким. пахнет персиком. интересно, а на вкус- — да, это блеск для губ, осуди меня ещё, — фыркает ванечка, замечая взгляд и пресекая мысль евстигнеева. — у меня слишком сильно трескаются губы, а это единственное, что спасает. — я не осуждаю. — заверяет его рудбой. — ты на последнем этаже живешь? — нет. — улыбается, похож на лису. ваня любит лис. — через десять минут рассвет, и я хочу его встретить. когда все бары закрыты, этот город останется только лишь нам, а такой шанс увидеть сонный город в лучах солнца я не хочу упускать. идём. они чудом (ну, рудбой со своей комплекцией так точно) пролезают на крышу: весь город - как на ладони, небо с пушистыми, будто сахарная вата, облаками, солнце уже обливает сонный город своими пока редкими лучами. волосы треплет летний ветер, и ванечка впервые что-то чувствует внутри, глядя на сощурившегося от только вставшего солнца рудбоя, который возился с вином. — держи. — вано протягивает открытую бутылку вина (как он её открыл, для светло все ещё загадка), и ванечка отпивает. такое же вкусное, как и десять лет назад, когда он нескладным подростком покупал его в том же ларьке, у того же дяди саши, но чуть моложе. рудбой не может оторвать взгляд от такого ванечки: его непослушные, наверняка мягкие каштановые волосы треплет ветер, чарующие, глаза цвета мёда (из-за рассветного солнца) смеются, губы розовые от вина, и ване как никогда хочется его поцеловать. — ванечка? — м? — делая ещё один глоток, откликается светло. солнце уже встало, заливая своим мандариновыми лучами все вокруг. — можно я сотру блеск на твоих губах? — и, не дожидаясь ответа (отпиздит, так отпиздит, думает рудбой) ваня кладёт свою лапищу на щеку ванечки и целует. целует мягко, но напористо, аккуратно задевает кромку зубов и больно прикусывает губу. светло хмурится, но не отстраняется, лишь прижимается ближе и охотно отвечая, пытаясь перехватить инициативу. ваня думает, что губы ванечки тоже на вкус как персик.

!¡

— эту ночь мы запомним надолго. — ухмыляется ванечка, открывая дверь квартиры. спать хочется неимоверно, вино приятно согревает изнутри, рудбой такой красивый и смущённый, что сносит крышу. хочется уже лежать под ним… то есть, под одеялом. вместе. что вы там уже надумали, а? маленькие извращенцы. — да уж. — улыбается рудбой, скидывая кроссовки и оглядываясь. чистенький, просторный коридор, с вешалкой для курток и тумбой, белыми обоями и, если здесь не будет чёрной посуды, как в старой песне, то ванька разочаруется. светло мечется между ванной, кухней и спальней, пока ваня, как бедный родственник, сидел на диване в гостиной и ждал дальнейших указаний. — иди быстро в душ, переоденься и спать. со мной. — всучив какие-то вещи в руки рудбоя, проворковал ванечка. ваня послушно ушёл в ванную, а светло довольно улыбнулся, приглаживая влажные волосы. все это кажется прекрасным сном. и раз так, то ванечка не хочет просыпаться. через пятнадцать минут рудбой вернулся; светло как раз заправлял большую кровать чистым постельным, чем тот нагло воспользовался - евстигнеев тихо подобрался сзади и обнял ванечку за талию. тот от неожиданности выронил подушку, ойкнул и, почувствовав острожный, словно на пробу, поцелуй в висок, улыбнулся. — иван игоревич, что это такое? негоже приличным девицам мешать ложе готовить. — неловкий, смазанный, но очень бойкий поцелуй в шею, — хватит, вань. давай спать. — будешь расплачиваться за всё отсутствие поцелуев ровно с семнадцатого года, как я по тебе сохну. — важно заявил ваня, плюхаясь на кровать и зарываясь носом в подушку. всё-таки лучше чувства, когда ты только из душа ложишься на чистое постельное, пока в его жизни нет. конечно, кроме всей палитры чувств после поцелуев ванечки светло. — да я и не против. — зевает, прикрыв глаза, и ваня думает, что ванечка похож на кота. — спи, репер охра, сегодня у нас наполеоновские планы! — заинтриговал, кис. — улыбается евстигнеев, оголяя охуительно горячие клыки. ванечка прячет глаза - пиздец становится жарко под одним одеялом: от горячего тела рядом и от такой улыбки. закрыв глаза, светло пытается перевернуться на другой бок, дабы не расплавиться окончательно, но рудбой не даёт ему отвернуться и прижимает к своей груди. ванечка так долго мечтал об этом, и наконец… не верится. как и не верилось евстигнееву, что оленьи карие глаза, которыми он уже пятый год бредит, с опаской смотрят на него, будто он - всего лишь плод фантазии, и то, как осторожно, словно боясь, что ему это чудится, светло обнимает его и тихо сопит в шею. евстигнеев же, перед тем как провалиться в сон, подумал, что бессонница, которая так часто его мучила последние годы, будто исчезла.

¡!

в два часа дня проснулся ванечка один в кровати. расстроенно огляделся - видать, причудилось. прекрасный сон разбился о реальность. ничего не указывало, что рудбой провёл почти целую ночь с ним - ни телефона на тумбочке, ни тех глупых браслетов с руки. ни поясной сумки на кресле. ничего. с вселенской печалью - даже грише не пожалуешься, он в питере, у славки! - в глазах поплёлся на кухню, где стоял полуголый, в одних пижамных штанах, завидно бодрый евстигнеев и готовил завтрак. ванечка, оперевшись на косяк двери, наблюдал за тем, как ловко рудбой переворачивал блинчики, рассматривал знаменитое тату с рыцарем и драконом и, закусив губу, залипал на сильную спину. заметив внимательно наблюдающего за ним ванечку, он вытер руки полотенцем и, аккуратно обвив талию ванечки, поцеловал. также страстно и чуть грубее, чем вчера. так, что коленки задрожали. — я пытался тебя поднять, но ты меня послал нахуй и сказал, что сам решишь, когда встать. — светло улыбнулся - вполне в его стиле и прижался ближе. рудбой тёплый, от него пахнет кофе и шоколадом, и ванечке не верится, что он сейчас обнимает ваню. того самого, по которому сходит с ума столько лет. ахуеть. — когда я увидел, что тебя нет рядом, думал, что ты мне приснился. — глухо произнес ванечка, пряча лицо где-то в районе жёлтых наручников. тяжело было признаваться, что, несмотря на то, что они знают друг друга не так много, ванечка уже боится его потерять. — извини, кис, я не могу спать до обеда, как некоторые. — ваня, успокаивающе чмокнув ванечку в каштановую макушку, перевернул блинчики. — пока ты нежился, я успел сходить в магазин, выслушать все новости от бабушек перед подъездом, покурить на балконе, пообещал пригласить на нашу свадьбу дядь шуру и теть марусю и много-много-много раз тебя поцеловать. ты очень мило жмуришься, когда тебя целуешь в глаза. — в подтверждение своих слов, рудбой аккуратно поцеловал ванечку в глаза. он зажмурился и смущённо улыбнулся. давно он так себя не чувствовал. кажется, он нашёл свой смысл. — погоди, что? свадьбу? — вдруг очухался ванечка, прокрутив слова рудбоя ещё раз. евстигнеев, довольный как кот, что наелся сметаны, кивнул. — я подумал, что бессмысленно кого-либо переубеждать. поэтому дядя шура уверен, что в следующем году я сделаю тебе предложение, но это большой секрет. — дурак ты, евстигнеев. — покачал головой ванечка, забирая остывший блинчик с тарелки. — вдруг ты найдёшь какую-нибудь… — а ну закройся. — резко прервал его рудбой, сильнее смыкая пальцы на талии ванечки. светло подумал, что такими темпами все бока в синяках будут. — я по тебе с семнадцатого года лужицей растекаюсь. как бы я не пытался отрицать свои чувства к тебе, на месте любой лали я видел тебя, ванечка. — последний порозовел, отчего терпение рудбоя начало улетучиваться: — светло, черт возьми, поцелуй уже меня. — да без проблем, дядь. — смеётся и вовлекает в поцелуй, чуть ли не запрыгивая на рудбоя. ванечка целуется нежно, но напористо, не стесняется нетерпеливо изучать чужой рот языком и трогать рудбоя везде, где ручки достанут, царапать узоры татуировок, которые так хорошо в теории изучил ванечка за эти годы. в штанах становилось все тесней, и, когда ваня уже хотел плавно утащить этого шального рыцаря в свое логово дракона, ванечка отстранился и тут же облизнулся, беря второй блинчик. засранец. — пойдём спать, вань? — жалобно произносит ванечка, когда они наконец сели завтракать. в четыре, мать его, вечера. рудбоя, несмотря на то, что он глушил уже третью кружку кофе за последние несколько часов, от такой разморенной и уютной атмосферы тоже клонило в сон. — потом проснемся и пойдём встречать рассвет. — так мы ж уже встречали. — удивлённо произнес евстигнеев, забирая последний блинчик с тарелки. — а мы пойдём в другое место. будем кричать в открытые окна, а люди будут ругаться из других окон на нас. — светло мечтательно накручивал прядь волос на палец. — я тебе покажу то место, где мы с славкой часто зависали в юности. пошли спать. — идём, кис, идём. — не сопротивляется рудбой, и, заметив след от творожного крема на щеке ванечки, осторожно слизывает его. светло пылает алым: начиная от лица и заканчивая кончиками пальцев. рудбой не смог не съязвить и, глядя на ванечку, насмешливо произносит: — ох ты, как легко вас смутить, товарищ светло. — да пошёл ты нахуй, дядь. — пробормотал ванечка, потирая заалевшие щеки. — я ж-я чуть не сдох от переизбытка чувств. — прости, не сдержался. — лишь пожимает плечами, встаёт с места и начинает убирать посуду. ванечка лишь глубоко вздыхает и уходит в спальню, заводя будильник на три часа утра. как раз до рассвета всего один час, идти до нужного места всего ничего… дальнейшие мысли прерываются, потому что рудбой плюхается рядом и тут же утягивает в свои объятия, отчего ванечка почти сразу же засыпает - ведь в руках любимого человека спать куда лучше. просыпается первым ванечка - за десять минут до будильника, протирает глаза, надевает очки и смотрит на ещё спящего рудбоя. вроде такой большой и смурной, а когда спит - такой милый и трогательный (рудбой. да-да, ванечка сбрендил со своей влюблённостью). малиновые волосы смешно спутались и стоят торчком, рот слегка приоткрыт (светло видит эти клыки) и пушистые ресницы подрагивают. ванечка наклоняется и аккуратно, почти невесомо целует сначала лоб, потом нос, щеки, аккуратно залезает на рудбоя, берет его руки в свои и продолжает целовать: в так призывно открытую шею, в ямочку меж ключиц и куда-то чуть ниже уха. ванечка слышит, как евстигнеев дышит все тяжелее, и острожно начинает слезать с него, но черта с два - рудбой тут же просыпается (хотя что-то ему подсказывало, что он просто притворялся спящим) и наваливается сверху, лихорадочно целуя ванино лицо. светло брыкается и тихо стонет: — вань, ну, ар-р-р, не сейчас, куда- — кис, ты надо мной издеваешься. — остановившись, резюмировал ваня, обнимая ванечку за острые коленки и кладя голову на них. в хитрых шоколадных глазах напротив плясали бесенята. — вот как это называется - сначала залезаешь, заводишь, а потом нЕ сЕйЧаС. сплошные обломы от тебя, малыш. — будешь хорошим монстриком, получишь кое-что сладенькое. — лишь цокает ванечка, выскальзывая из рук рудбоя и начиная одеваться. ване оставалось только последовать его примеру. через десять минут, толкаясь в тесной прихожей и целуясь при каждой удобной и не очень возможности, ванечка повёл евстигнеева в «самое пиздатое место в хабаровске». рудбой даже не сопротивлялся.

!¡

«мир он притащил меня хер знает куда ещё сука дождь был я ебал» «мы забежали в старую подъездную дверь не менее старой панельки без домофона» «такое ощущение что это панелька пережила всех генсеков» «погоди так оно и ЕСТЬ» «мы поднимаемся на последний этаж» «когда я говорю поднимаемся то не на лифте А ПЕШКОМ» «пизда моим легким» «вань, иди нахуй, четыре утра почти.» — следует лаконичный ответ. ладно. не очень-то и хотелось. обшарпанные голубые стены, много надписей вроде «здесь был петя», философские изречения в стиле «не бойся, когда ты один. бойся, когда ты два» от местных подростков-философов, смешные рисунки человечков, сердечки чёрным маркером, сломанный лифт, пустые банки из-под кофе, где прячутся окурки от сигарет, запах оладушков на весь подъезд - кто-то, видать, не спит, аккуратная полка с книгами на первом этаже, кое-где побитая плитка, целые оранжереи на лестничных клетках… все прелести постсоветской россии. и ване здесь нравилось, даже хотелось замутить фотосессию в подобном месте. но особенно ему нравилось смотреть на счастливого ванечку, укутанного в первые, ещё бледные, лучи солнца. — совсем немного осталось теперь, — безумно улыбаясь, произносит светло, поднимаясь вверх по ступенькам. ваня завидует - его дыхалка, несмотря на годы пения, начала сдавать позиции. — ещё пару пролетов, что мне так знакомы… и вот мы на крыше! в этот раз никаких проблем с пролезанием на крышу не возникло; отсюда вид ещё лучше - ещё бы, шестнадцатый этаж! запах недавно прошедшего дождя и пряно-сладких духов ванечки сводили с ума. светло кинул кожанку на влажную от дождя крышу и, многозначительно похлопав по месту рядом с собой, лёг на неё. рудбой рухнул к нему, достав из кармана джинс мятую пачку винстона, купленную с утра. сигарета, зажигалка, пламя, искра. облачко горького дыма закрывает умиротворенное лицо рудбоя, и ванечка, не сдержавшись, опять залезает на рудбоя и томно шепчет, заводя евстигнеева вновь: — знаешь, твои розовые волосы в четыре утра горят как июль, горят, как пожар. ты просто охуительно красивый, вань. — они смотрят друг другу в глаза: насмешливые карие и спокойные голубые сталкиваются - от такого зрительного контакта светло тяжело дышать, особенно, когда он чувствует, как рука рудбоя, проникшая под футболку, проходится по спине, гладит лопатки и выступающие позвонки. и всё, что вокруг, неважно сейчас. неважно, что они на крыше. неважно, что на часах только-только пробило четыре утра. неважно, что знакомы они не так долго, но, по ощущениям, всю жизнь. поебать на все, когда евстигнеев смотрит на него так. так, словно он - целая вселенная. — я просто хочу тебя. — шепчет рудбой, и, оскалив эти блядские клыки, добавляет: — кис. и ваня светло сдаётся без боя великому и ужасному охре. и ничуть не жалеет об этом.