Агнецима

Май 28 - го. Вторник. 12:32.       Забросанный желтизной сошедших, еще по осени, листьев, тротуар, вился вдоль кромки затихшей проезжей части, задутой выхлопными ветрами тысяч выкуренных сигарет, осыпавшихся с пальцев расшитых сколами, бывшей социалистической страны. Ермолина с синевой солнце ложилось на рассеченный асфальт, и от этого казалось, что трещины, которыми была испещрена дорога, были оставлены лучами светила. — Да стой ты! — кричал пухлый мальчишка запыхавшись сбегая по завалившийся лесенке школьного крыльца. — Пожалуйста, подожди! - из его рта со словами выходил густой пар, а его ноги в легких кроссовках рвались вниз по полукруглым ребрам ступень.       Распущенные слова наверняка были зовом, мольбой, предназначавшейся белокурой девицы, что запрокинув сумку одной тонкой ручонкой на левое плечо, влетела в арку на противоположной стороне дороги. Она словно выпущенный, за долгие годы в первые, из клетки зверек: рвалась разрезая порывы уроганистых завываний, набегу пытаясь застегнуть молнию коротенькой жилетки. — Больной? — невольный сорвавшийся на визг тон повис, кажется в полностью оглохшем городе на окраине столицы. — Мы закончили! — Нет! Ты просто взяла и бросила, без моего согласия!       Нахлобученный жарким заалевшим по всему лицу румянцем, бесцеремонно схватился за увесистую ношу, отодрав груз с характерным скрипом: коротенький наманикюренный ноготок откололся. — Отвали, кому говорю! — Мы не договорили! — грубые руки школьника, уже отбросив портфель куда-то в сторону, из всех оставшихся сил тянули за плечо. — Да стой же ты, твою мать! — украшенные чернилами пальцы зарылись в серебряные пушистые волосы и, не пожалев их укладку, потянули на себя.       От режущей иголками боли в уголках круглых глаза расой засверкала россыпь капели. Отчаяние обуяло девицу с головой и наперебой гнусному скулению из горла школьницы потек, столь не свойственный её манере крик: «Помогите!» — Прекрати меня стыдить!       Меж грубых прикосновений, обжигающих ледяным вепрем слов, все еще тлела надежда. Вовсе не хрупким характером, тарабаня по чужим крупным ногам жёсткими каблучками, впиваясь истертыми костяшками и кусаясь, все еще продолжала кричать. Все еще продолжала верить в не равнодушие прохожих, одноклассников, да будь он проклят даже директора с извечными неблагочестивыми нравами. «Люди законченные трусы» - родилось будто чужими словами. Десятки глаз пробегали мимо. Десятки других прятались за разворотами газет, в экранчиках телефонов, за диалогами с провожатыми. Никто. Никто и души не напряг в жалость, картине происходящей в пару метрах от ворот школы. «Бам»       Что-то крупное с раскатистым звоном влетело в висок пустой головы напыщенного мальчугана. От неожиданности девушка зажмурилась, но ясно почувствовала, как на рукава собственно выглаженной рубашки приземлились частички песка и грязи. Она почувствовала свободу. Ее руки не терзали, шея не изнывала от рокота давки. Полупустой теперь дворик наполнили отборные ругательства, а округлого изрядно чувствительного носа достиг запах метала. С неприкрытого обритого виска заструилась ярко-красная жидкость. Кровь. — Сучёныш, живо отошёл от неё, иначе потом это будет пуля!       Мужской на порядок низкий баритон оставлял за собой следы от заграничной печати подошв: пальто, чёрные брюки и такая же футболка. — Слышь, шлепок майонезный, тебе второй раз повторить?       Едкий запах одеколона достиг девицы, заставил перестать дребезжать каблучками и наконец взять в руки бывшие оцепеневшие состояние. «Вот неравнодушное создание божье» - шмыгнула она. - «совсем близко» С каждым шагом, звук топота заглушал прочие шумы, вбивал в дух прежнюю уверенность, выходил из самых недр желаний девчушки, настегал её затуманенные ненавистью мечты. Она с треском выкрутилась, отшатнулась, ели устояв на ногах. Хотела убежать, оставить весь вес там. Там - не коснулось бы ее боле. Но она напротив - будто окаменела. За ворот спортивной кофты - формы девятого, схватились сильные руки, они были в два раза больше тех что безжизненно повисли в мелкой тряски. Осиновый лист, что под трепетом узенького ствола дерева опадает навзничь. — Язык проглотил? Рамсай отсюда! Повезло, я при девушках не работаю.       Тучное заикнувшееся кажется на отпор, тело отлетело на добрые метры, с силой плюхнувшись прямиком в застой луж. Брызги жидкой почвы примись радугой расплывающегося моторного масла облепили смуглое лицо оторопевшего. Нарядили в прискорбный погребальный костюм. Школьница покачнувшись, смотрела испуганно. Неизвестно думала ли она о том, чтобы сбежать иль в забытье молила богу о малодушном воображении. Известно было лишь то, что с беззвучной капелью по ее куцым щекам покатились солёные дорожки, переливающихся голубизной неба, слез. Теплые, как грелки в зимний вечер деревни, руки опустились ей на плечи. Позволили вздрогнуть неожиданностью. Захмелеть в отчаянно желанном и столь незнакомом спасении. О, эти руки. Они подоспели, как никогда вовремя. Предотвратили падения, возымею благоухающий неожиданно успокаивающий эффект. — Господи спасибо вам, спасибо! — как в бреду повторял хриплый срывающийся на визг голос. — Сама идти можешь? - осторожно поинтересовались по верху. — Сейчас мы подойдем к лавке... Тихонько. Сейчас нормас...       После получение слабого соглашен, Он медленно повел задыхающуюся от неумолимо срывающихся с уст благодарностей в сторону замшело-обшарпанной, синей скамьи. Прямо на территории школы - не коснувшейся конфликта молодежи. Неловкая хватка переросла в крепкое удержание, сползла будто на подставке для шарнирной куклы, вовсе не вбиравшая боль. Поддерживала за ободранные челядью одежды на талии одной рукой, а другой сжимала исшарканную ладошку, чуть впереди, даря опору.       Сквозь пелену слез виднелось встревоженное лицо. Они шли - шли так долго будто дорожная зебра тянулась не в пять, а двести пять полос. Скамья, что злобной язвой удалялась, убегая на несколько, за один шаг, метров. — Опирайся... - с трудом согнувшись, на не сгибающихся ногах, она пошатнулась почти устремясь мимо сидушки, — Что же... - он огляделся, словно пытаясь найти что-то. Чуть наклонился рядом, образовав массивный силуэт, — Так ладно, малявка, расслабься. Дыши. Успокоиться. Привести дыхание в норму. Аккуратно. Медленно. Вдох-выдох. — Красава. - на пушистую макушку опустилась громоздкая ладонь. Пригладила волосы, отодвинув любопытно проникающий в глаза пух. Чуть похлопала, будто боясь сделать нечто неправильное, неловка отстранилась. — Извиняй, признаю, переборщил...       Школьница кивнула, отирая липкое, с чего-то, лицо рукавом в серость заморной блузкой. Она все еще подрагивала. Ибо на пройденной гуськом коже гуляло почти физическое ощущение чужих взглядов. Десятки прятавшихся и заговорщицки избегающих остановились. Они перешептывались. Тыкали пальцем, срываясь в голос. Смеялись. Потрошили сжирая до мелких крупинок пота.       Подвергшаяся стрессу, сглотнула. Закрыла глаза, сосредоточилась на собственном положение. Спина расслабилась, фигуру млела от твердой поверхности, что точно обволакивала сидящую, будто укачивая в люльке рокотом дворовых синиц. Спаситель покрутившись рядом, подстать псу на привязи, опустился рядом, устало выдохнув. В душе белокурой стало горько, будто жженый сахар в пик болезней комом застыл в горле. От чего она настолько слаба? От чего просто не может не огорчать родных? Сколь противной стала она самой себе за…? За один только факт собственного загрязнения собой же этого маленького, скудного мира? За свою трусость, провоцирование? За мерзкой жатвой распускающуюся беззащитность. А ведь на нее возложили надежды!       Родители, без продыху батрачат на работе, пытаясь обеспечить детям быт Обычной жизни новой России. Любящий брат, аккуратно озаботившийся иным общением уже не с Шибко маленькой девочкой...       В результате они все получили безвольную тряпку. Дрожащие ладошки приподнялись на один уровень с перекошенным, не своим лицом... — Водички? У меня и валерьянка найдется. - раздалось слева, притупленно будто за километровой стеной.       Рябой, неимоверно густой перемешанный с выхлопными газами, запахом пирожков из лавки не подалеку и гулом открытых окон, воздух прошелся колючим оттенком по горлу. Девочка вдохнула, отпустив ладони. Краем круглых, с блюдца, глаз скользнула уцепившись за достаточно большую потертую и порванную сумку на асфальте: спортивные бока набито обвисали задевая грязную гальку. Во вкладном кармане стояла, будто только купленная, полторашка. По ее гладкой поверхности еще стекали холодные капли конденсата, а от крышки не отцепился салофан. — Не-е... Не нужно. - тихий запинающийся голос и исподлобья на сосредоточенное лицо незнакомца наконец упал мягкий взгляд, глубоких-голубых камней.       Мужчина - парень лет двадцати - юноша, внушительно крупного телосложения. Грубые выражение строго лица облицованного острыми скулами и четко очерченными черными глазами. Или все же... В лучах солнца в этих самых глазах блеснула самая настоящая луна. Она металась, перебегая с востока на запад. Да, они были желтые, словно куркума или одна из собранных сторон кубика. Над ним вился рубец, прорех в правой брови, делая взрослее, будто упрямее. Короткая стрижка прилизанная по бокам. Залом на открытом ухе - будто новомодное течение сережек; только тут - баловство придавшее шарма. В жизни своей, девчонка, не встречала людей, на которых было бы жутко смотреть. Из-за красоты. Кроме этого незнакомого спасителя. Ибо его проклятая внешность незаметно околдовывала своей дымкой да блеском глаз. В своей неловкости девица жевала слова в ответы на какие-то вопросы - о том о чем теперь ей и не вспомнить. — Тебе хоть легче?       Выпав из своих раздумий, она рассеяно переспросила. — А? — Н-да, - невесело хмыкнул юноша. Выдыхая, он с кривой усмешкой продолжил, — Легче тебе, говорю? Могла ль не растеряться девица от подобного вопроса? Уж очень неожиданно было слышать такое. Легче от... Чего?       Была ли это усмешка или... Она опустила взгляд на свои уже сцепленные в замок руки, и торопливо, то и дело запинаясь, произнесла: — Ле-л-егче. — Че за уродец? — по-особенному громко чиркнул стройный голос. — Полный придурок, он... хочет... отношений. - отдышавшись, удивившись собственной прямоте и желанием делиться она продолжила. — Я просто не хочу, и честно не...       Школьница, вновь, не удержав любопытства поднялась, увидев мрачный взгляд и неподвижную позу: за ней наблюдали задолго до того, как она обратилась. Требовательный взор терпеливо скалясь, выжидал ответа. Вообрази острые собачьи уши, да оголенные зубы поболе: точь-в-точь, "не разуме" как волк. Таежный, мохнатый. Не такой, каким был тот в клети зоопарка. Мысли ее после столь нежданной потасовки со школьным дружком, будто встряхнули. Перебили, перемешали. Спутали так, что думать хотелось всяко о разном. Ей представлялось, как этот подтянутый юноша поправив ворот черного пальто, картинно вышагивает видя за собой целую стаю. Представлялось и то почему бы ему обратиться в помощь такой, как она. Мелкой запуганной пигалице. Не выдержав она вернулась в прежнее положение, ощущая, как все лицо вскипает. Это был до истерзанной морали, пропитанный жалкостью, стыд. Однако в ее с проседью желтизны голову упорно лезли разного контекста мысли. — Он так среагировал потому что ты его отшила? Параш.... - голос стих. Юноша расставил ноги пошире, оперся о колени локтями спуская руки крестом. Выглядел теперь он, объёмней, наглее да так грозно будто сидел не на лавке, а в кабинете депутатов во главе. — До дома далеко, мож позвонишь, встретят? — Родители на работе наверное, - поймав тяжёлый вразумительные вздох со стороны, белокурая осеклась. — Папа после обеда должен вернуться. — Так. - прозвучало перебивкой на цензуру. - Проводить?       Все еще мутное зрение открывало странности. Зажмурившись сильней прежнего взгляд вперся по ту сторону; в даль. Там где кипел рабочий день: гаркали птицы, гуляли бродячие собаки, спешили люди. Жизнь кипела, хлеще супа в кастрюле не собираясь убавлять газа. У всех свои заботы. «...один мальчик пропал. Теперь понимаешь, как опасно...»

Осколок. Кусок толстого вазонного стекла впился в самую суть детской души.

      Старший брат нередко читал нотации, о без вести пропавших детях, маньяках, опасных девяностых. Люди обманывают, стелясь в хороших тонах. Отнимают последний вздох и шанс на то, чтобы внести собственный вклад в величественную историю.

Надрез на оболочке чего-то пушистого: пернатого, перепачканного грязью.

Образ дураковатого поклонника отчетливо встал перед глазами. Он - смог сделать скандал из ничего. Сможет продолжить. С легкостью подождать не подалеку, разобравшись в конечный счет. Проглотив ядовитую смесь страхов, она, подцепив острием зубок нёбо, просипела: — Если можно... Май 28 - го. Вторник. 15:39. — Роман! Вы совсем границ не замечаете? - полу человеческий голос взвивал штормы отражаясь от стен.       Лицо Существа заострилось от кончиков злостно открытого рта. Оно было залито красно пурпурной, вязкой как варенье яростью. Гляди - вот сейчас и взорвется, запачкаю всех присутствующих.       Роман, к которому и направлялся поток отборного гнева стушевавшись, раздраженно пробурчал: — Очень извиняюсь, Василиса Самуиловна, но что такого страшного я сделал?       Девятнадцати летний студент, еще пару часов назад серьёзно насупившись вышагивал по западной улице, обдумывая гнетущий месяц теоретического обучения, экзамены, зачеты. Еще полтора часа: он проводил белокурую школьницу до дома, а сейчас сидел нога на ногу в кабинете верхнего этажа. Его сорвали с пары по истории, засыпающего щекой на исчёрканном тетрадном листе. И с самого начала он даже обрадовался. Как оказалось - Зря. Обязанная по воспитательной работе, что с грохнувшей о стену дверью, залетела с криком: «Уже и до директора дошло!» - выглядела примерно так, как выглядела бы вся группа не маскируйся они за корочками учебных пособий.       В кабинете декана он был два раза. На первом году учебы - в момент поступления, и когда получал награду за побитую "международку". Результат своих трудов, он привез золотом, разбитыми руками и носом. Оценили его чистый нокаут, должно быть, как полагается: всучив картонку "участника", наклейку в назойливое "дело", да пинок куда подальше - на занятия.       Кабинет, как и тогда, был чист, украшен грамотами с фото выпускников, светил. В углу на кожаном диванчике строгой стопкой лежали пушистые подушки. На краю стола такой же стройной пирамидой книги, учебники. Всюду: на стенах, рабочем столе, шторах - торчали прибавленные записки на разноцветных бумажках... Впрочем, аромат и условности, говорили о незначительном элементе данной комнаты. Ибо это не было центром - это была всего лишь сторожевая будка, охраняемая остроносой Паучихой. Она как то самое насекомое, заседала в центре ажурной паутины, сухо выглядывая из-под густых, черных как смоль бровок. Перед ней ровнёхонько лежала стопка "дел", между бумагами, которой юноша засек фото. Папка была набита Им. Его оценками. Его победами и поражениями. Его характеристиками, снимками разных лет - частью души, что можно было уместить в этом куске материи. — Что? - Паучиха, продержав паузу, продемонстрировала какой-то листок, стукнув клоком о поверхность кафедры. — Ваш сын, - обратилась она уже к старшему, вызванному вслед за студентом и теперь скучающим призраком расположившему напротив. — избил мальчика из 48 ШКОЛЫ! - особенно эмоционально подчеркнула последнее, сипло сужаясь на кашель. — Я хочу напомнить, Роман - в первую очередь спортсмен! Боксер! Он забывается. — Василиса Самуиловна, - аккуратно перебил статный чуть хриплый полутон, и потянувшись, качнул головой отрицательно, — не думаю, что МОЙ сын неспособен себя контролировать. - темные глаза на морщинистом лице плавно переместились на виновника собрания, по соколиному грозно вгрызаясь под его шкуру. — Расскажи, это правда? — Частично. Я правда малехо помял того пацана. - женщина усмехнулась выжидающе цокнув. — Но. Во-первых эта тварь подняла руку на девушку. Я должен был просто пройти мимо, оставить все, как есть? - боксер, чей тон был непреклонно тверд, зарылся бинтованными пальцами в волосы оттянув пряди челки. — А во вторых эта сук... — Цыц! Не выражайтесь тут. - гусеницы мохнатых бровей поползли вниз. — Я не хочу это слушать и лучше ЕЩЕ раз повторюсь. - цепкие руки размахивали в воздухе, артистично жестикулируя. — Для спортсмена всестороннее физическое развитие, воспитание высоких моральных и волевых качеств, а главное использование в бою своих индивидуальных особенностей - вот что дорого! В бою - на ринге! А Вы?       Внутри гвалтом будильника сорвалось вверх, подпрыгнуло, присело, как пятак-пуговица на веревке: — Все, - закатил глаза порядком престалый студент. Это неотрывна не заканчивающаяся триада перерастала в лекцию, в полном объеме заёмная дальнейшую часть тренировки в зале. Юноша небрежным движением встал из-за стола. — Я понял. Готов принять наказание.       Паучиха ухмыльнулась. «Она ведь просто издевается, - да?» - непросто-так ее называют именно Паучихой. Выжидала пока виновник запутается и сдастся. Состарилась наверное. Была не очень удачлива на охоте, и теперь ее веселила такая мелкая, ни в чем не выгодная добыча. — Так-так, - поморщился, до этого момента внимательно слушавший, мужчина - Пятифан старший, приобретший за последнее годы седину, и квадратные очки на переносице, — Миссис Рулэн, - декан снисходительно вздохнула прикрыв натруженные веки. — этот мальчишка полностью принимает тягость своего поступка, не кажется ли вам это хорошим показателем?       Рома удивился, подавившись воздухом. Толи за него заступились, то ли подписали на казнь. Он кинул на отца нечитаемый яркий взгляд, вскинув бровь. — Ох. - женщина тяжело вздохнула, в ее голове наверняка кружились миллиарды насекомых-мыслей с каждой секундой выматывая сильнее. — Думаю... у меня найдется предложение по его исправлению.       В кабинете ожили часы, они коварно заскрипели простучав три раза. Дин-дон. Дин-дон. Дин-дон. В последний момент, миг неловко стукнувшего о ребра сердца, наплывшее обухом волнение растворилось границами оков.       Его наказание.