Поэты о нас не споют

Бездна шелестит вокруг — многозвучьем голосов, шёпотом тьмы. Стынет молчанием навсегда умолкших песен, зовёт голосами родных и близких. Лютиэн вслушивается, но не слышит их. Зыбкой рябью, туманной дымкой — дорога всё стремится и стремится убежать из-под ног, увести в сторону ненужную, заманить к погибели навстречу. Но разве ж сладишь с настоящей любовью, с путеводной звездой, горящей в груди? Лютиэн вслушивается в тысячу голосов Тьмы, но ищет лишь один-единственный, самый важный. Где же ты, Крис, глупая светлая девочка? Зачем ты пошла за ним, тёмным и одержимым? Я ль не предупреждала тебя, чем это всё кончится, к чему это всё приведёт? Бездна вокруг — дикая и покорная, страстная и холодная, переменчивая и застывшая. Зачем идти дальше, эльфийка-странница? Возвращайся домой, в свой мир. В ад за любовью пусть сходят люди — что тебе, вечной, бессмертной, дела до этих душ заблудших? Замолчи, отвечает Лютиэн, порождение ненависти и пустоты. В путь меня ведет моя любовь, и мне, быть может, и нет дела до всех этих душ, но есть дело до одной — где же ты, родная? Неужто умолк твой голос, неужто мальчишка-маг довёл тебя до края, из-за которого люди не возвращаются? Для нас нет и не будет смерти, родная. Даже если придётся с Всетворцом сразиться, восстать против высшей воли, сойти глубже, чем в Ад — если мы и умрём, то вместе и рядом, душа к душе и сердце к сердцу. Неверный путь то рвётся под ногами, то замыкается в изломанный круг, рушит путеводную песню — да разве сладишь с той, кто поёт свой путь сама? Вдалеке слышен тихий, сдавленный, сердце рвущий вернее когтей Кархарота плач. Белое платье — когда-то светлее Света, белее снега в первой зиме Арды — покрыто кровью и тенями, грязью с дорог и солью пролитых слёз, но всё равно, словно свет умирающей звездой, разгоняет окружающую Крисанию тьму и маяком горит, указывая путь. Лютиэн ускоряет шаг. Девочка моя, что же с тобой сделали? Платье запачкала, косы растрёпаны, свет души теплится едва-едва. Крисания поднимает голову — и на лице её вместо искрящихся смехом серых алмазов два бельма и дорожки слёз. Девочка моя светлая, этого я им не прощу. Эльфы — дети воздуха и света, но кто же сказал, что свет — это всегда всепрощение? Солнышко моё нежное, я отплачу им тем же — в тысячу раз сильней. Лютиэн? Ты ещё одно моё предсмертное видение? у Крисании голос тихий и сорванный, словно арфе вдруг оборвали струны. Умирать с тобой, даже если это морок — Паладайна, видимо, последнее благословение. И в груди поднимается — злое, древнее, вложенное ещё тогда, в начале всех времён темой Моргота. И в груди поднимается — бешенство, бешенство и желание — рвать. Сам ушёл умирать ради целей своих неправедных, так не смей, Рейстлин, её за собой тащить. Лютиэн утирает Крисании слёзы — не плачь, melethril, я с тобой, я здесь, я рядом. Это не морок, я — настоящая; доверься и спи, я вынесу отсюда тебя на руках и донесу до нашего общего дома, не на Кринне и не на Арде, до дома, где больше не придётся сражаться и не придётся страдать. Для нас нет и не будет смерти, родная.