Диптих

      От Ханы можно было легко избавиться.       Вызвать такси, позвонить кому-то из подчинённых, высадить на углу, в конце концов, и — отправить домой. Подальше от Иокогамы и самого Рана.       Невежливо, но что поделаешь: Кенджи — придурок, каких свет не видывал. Один его вид вызывал у Рана брезгливость — в Асадо бесило абсолютно все: начиная с прилизанных гелем темных волос до нелепо-смешных остроносых ботинок и привычки закладывать руки за спину.       Наверняка Кенджи думал, что так он выглядит внушительнее. На деле же он походил на взъерошенного петуха — и все его ужимки и попытки казаться кем-то важным вызывали у Рана либо смех, либо раздражение в зависимости от настроения.       Но сегодня, по словам Риндо — а брату он верил безоговорочно, — Кенджи осмелился требовать «главного». Сам факт того, что Асадо требовал, при этом занимая место где-то между уборщицей, что убирала кабинет Хайтани и дождевым червяком, упорно пытающимся отползти с асфальта в траву, заставил его испытать глухой, клокочущий внутри гнев.       Ран ехал в Иокогаму с желанием достать пистолет и выстрелить сыну Джиро в голову. Просто потому, что он его раздражал.       Но — Хайтани бессильно скрипнул зубами — убивать Кенджи было нельзя.       Вернее, можно — никто не запрещает, — только вот такая смерть будет бесполезной и принесет дополнительные хлопоты.       И Хана…       Ран обернулся, посмотрев на нее. Секунду колебался: отправить ее домой или все же… Или все же позволить немного заглянуть за кулисы — совсем чуть-чуть, краем глаза?..       Принять окончательное решение помог ее взгляд. Холодный, с долей надменности — им Хана будто спрашивала: чем еще удивишь?       Так взрослые смотрят на детей, упоенно рассказывающих о феях и эльфах — снисходительно, с налетом превосходства, самоуверенно.       Рана подобный взгляд не трогал — ему было чем ее удивить. В запасе у него имелось более сотни способов разрушить чью-то жизнь — и это если подойти к делу топорно, без фантазии.       Хайтани так обычно не поступал — если брался, то выполнял задуманное с размахом, с почти королевским великолепием; для грязной работы использовал других людей.       Те времена, когда он орудовал телескопической дубинкой направо и налево, участвуя в уличных драках, давно минули.       Сейчас он — не участник, а режиссер. И в предстоящем спектакле Хана занимала одну из главных ролей, поэтому…       — Едем в Иокогаму, — сообщил Ран, усаживаясь на место водителя.       Не спросил, а поставил в известность.       Хорошо хоть, поставил, — раздраженно дернулась Хана, секундой ранее заметив работающий видеорегистратор.       Нахмурилась, вспоминая, могла ли сказать Мирай что-то такое, чего не следовало говорить; потом махнула рукой — прелесть ее противостояния Рану как раз и заключалось в том, что Хана ничего не скрывала.       Почти, — ожил внутренний голос.       — А что там?       — Небольшая встреча. Ты посидишь в машине.       — Я и не планировала идти с тобой, — огрызнулась она обиженно. Бросила взгляд на наручные часы — почти полдень.       Четыре часа бок о бок в автомобиле — и ни одного шага навстречу. Хана поджала губы. Будто бы она ходила вокруг прохладного озера в разгар лета, и от прыжка в воду ее удерживалась только табличка «здесь водятся хищные твари».       Да еще и наверняка какие-нибудь мифические, — зло решила она. — Эти жуткие, давно вымершие или придуманные — уродливые, от одного вида которых можно смело прощаться с родными.       — Я бы с радостью взял тебя с собой, но в обществе людей, с которыми я встречусь, ты будешь чувствовать себя некомфортно.       Чем они отличаются от тебя? — неприязненно подумала Хана, догадавшаяся, что скоро увидит тех, кто занимается тем же, что и Хайтани.       — Я понимаю это и не настаиваю, — она снова скопировала его тон, как делала много раз до этого с другими людьми.       Своего рода мимикрия — но если Хану можно было сравнить с хамелеоном, принимающим цвета в зависимости от многих факторов и для разных целей, главной из которых являлось выживание; то Ран был…       Она еле сдержала улыбку, когда поняла, с кем сравнивает его — орхидейный богомол; прямо-таки откровенная насмешка. Способные мимикрировать под различные виды орхидей, богомолы выделяют особые пахучие вещества, которые приманивают жертв — и безжалостно их съедают.       Агрессивная мимикрия.       — Мне показалось иначе, — Ран бросил в ее сторону испытующий взгляд, — ожидала более увлекательной поездки?       — Нет, ведь никто и не обещал мне развлечений.       — Что для тебя развлечения? — резко сменил тему Ран, почти так же резко, как и повернул налево — Хана не успела схватиться за ручку, наклонилась в его сторону, едва не ткнувшись носом в рукав пиджака.       Бросив возмущенный взгляд на водителя, она выровняла положение, расслабленно откидываясь на спинку кресла; сосредоточилась на вопросе.       Я — зеркало, — напомнила себе Хана, когда на кончике языка завертелись ответы один ядовитей другого.       — Не люблю активный отдых, — честно призналась она, стараясь говорить как можно дружелюбнее. — Лучшее времяпрепровождение для меня — это рисование и просмотр чего-нибудь расслабляющего.       Триллеры, документальные фильмы об убийцах, многочисленные психологические видео. Да, расслабляющее, — хмыкнул кто-то внутри.       — Никаких физических нагрузок? — уточнил Ран. — Сноуборды, лыжи, походы, может быть?       Хана чуть дернулась, инстинктивно едва не сжала пальцы, чтобы скрыть волнение — в последнее мгновение смогла удержаться, оставив их лежать расслабленными на коленях.       Скосила глаза — Ран смотрел. И запоминал.       — Нет. Но я люблю плавать, — она с трудом сохраняла прежнее притворное дружелюбие. — А ты?..

***

      Дорога до Иокогамы заняла полчаса, на протяжении которых они обменивались ничего не значащими на первый взгляд вопросами. Но только на первый взгляд — когда автомобиль припарковался возле унылого длинного строения, Хана чувствовала себя так, словно ее вывернули наизнанку, выжали, как старую тряпку, и выбросили в угол.       Каждая фраза Рана несла в себе только одну цель: узнать о ней побольше. И такой ярый интерес Хану не просто настораживал — он ввергал ее в ужас.       Она с трудом открывалась людям — даже Тошико и Мирай знали о ней только то, что она разрешила им знать. Тоши, может, чуть больше — благодаря проницательности; но все же — ничтожно мало.       Хана не просто закрывала душевные двери перед другими — у нее вообще не было дверей, сплошные стены; но Ран своими вопросами-молотками и весьма удачными попаданиями — а случайными ли? — заставил Хану изрядно понервничать.       Хуже всего то, что ей приходилось отвечать — поддерживать тон беседы и улыбаться, притворяться, что ее ничего не трогает. Если бы она отказалась отвечать на обычные вопросы — Ран бы вцепился в нее хваткой голодного бультерьера; поэтому, когда он покинул машину и отправился к группе людей, стоящих перед входом в здание, Хана откинулась на спинку и закрыла глаза.       Хотелось домой. Закрыть дверь на все замки, залезть в ванну, сделав воду погорячее.       Не имея такой возможности, она открыла глаза, всматриваясь в толпу. Десять человек напротив Хайтани — и он, в окружении трех; люди стояли так, что было понятно — там две стороны, две противодействующие группы.       Вторую возглавлял какой-то придурок с зализанными волосами и очень наглым лицом. Оно светилось бахвальством, волны тщеславия так и расходились от него подобно солнечным лучам — Хана сдвинула брови, прикидывая, насколько это раздражает Рана.       Судя по его неестественно выпрямленной спине и наклону головы — очень.       Тиба не удержалась от смешка, видя, как кто-то делает шаг к Хайтани, эмоционально что-то говоря — взмахивает руками, отчаянно жестикулируя, — злится, тычет пальцем ему в грудь…       Через секунду ей стало не до смеха.       Все случилось быстро. Хана даже не успела увидеть, откуда в руке Рана возник пистолет, а звук выстрела дошел до нее с опозданием — как будто после того, как тело, чуть дернувшись, упало.       Слишком быстро. Никакой замедленной съемки, никаких мыслей — Хана почему-то была уверена, что погибший даже не осознал, что произошло; и она — тоже.       Миг — и в мире на одно бьющееся сердце стало меньше.       Губы Хайтани сложились в кривую усмешку, зашевелились — он что-то выговаривал остальным, именно выговаривал, а не говорил, — и в ушах Ханы откуда-то возник этот менторский тон, что-то вроде «вот что случается с теми, кто пытается перейти мне дорогу».       Вот что — смотри и запоминай.       Для тебя урок, дорогая, — тоненьким ехидным голосочком внутри.       Хана перевела взгляд на лежащий труп, все ещё не веря в произошедшее— может, это розыгрыш, хорошо поставленная сценка?.. Вокруг все двигались: кто-то нервно теребил края пиджака, сжимал в руке телефон, чесал затылок или кивал…       А он — нет. Лежал неподвижно — темное пятно на грязно-сером, обмякшее тело, застывший взгляд.       Хана прикусила губу, пытаясь удержать рвущийся наружу смех. Истерически-болезненный, клокочущий, раздражающий внутренности.       Это же прямо как тогда, — ожил внутренний голос. — Помнишь? Он тоже так лежал и смотрел на тебя.       Не помню, — еле шевельнула побелевшими губами Хана, пытаясь сконцентрироваться на любой вещи, чтобы не провалиться в яму разрушающих воспоминаний.       Солгала.

***

      — Прости за это представление, — вот что сказал Ран, усаживаясь в машину.       Хана сидела, приклеившись к спинке кресла и боялась сделать лишний вдох.       — Ты в порядке? — участливо продолжил он.       Она моргнула, пытаясь понять, что ей следует сказать, чтобы следующая пуля из пистолета не оказалась в ее голове.       — Ты только что… Застрелил человека?       А ты не видела? — мерзко отозвалось внутри.       Видела — но все еще не осознала.       Вот — тело уже погрузили в машину, половина людей разъехалась, остальные притихли — словно сверху кто-то опустил покрывало или сам бог приложил палец к губам, веля почтить молчанием память погибшего. Вот — Ран, смотрящий на нее так, будто у нее разболелась голова или укачало в дороге — словом, ничего из ряда вон выходящего. Вот — Ран, и он только что выстрелил кому-то в лоб.       И подал бутылку воды, обеспокоенно смотря на нее.       Беспокойство его не было фальшивым.       — Пришлось, — спокойно констатировал Хайтани. — Такое случается.       Он не стал говорить, что мог бы сдержаться — мертвый сам его спровоцировал, бесцеремонно вторгнувшись в личное пространство, тыча пальцем в него — как вообще посмел, ублюдок? — но Ран мог сделать что-то другое. Выстрелить в ногу, например.       Сегодня он не сдержался осознанно. Хотел, чтобы Хана это видела — провел небольшой эксперимент.       И она увидела — но, судя по пустому взгляду и подрагивающим губам, не поняла. Пока не поняла.       И все же ее реакция отличалась от других людей: Ран ждал истерики, понимая, что первоначальное спокойствие может быть обманчивым — рано или поздно до нее дойдет, и она зарыдает.       — Я не в порядке, — Хана вцепилась пальцами в прохладный, как и голос Рана, пластик. — Ты только что убил человека. Блять…       Она выругалась, отвела глаза в сторону, чтобы не смотреть на него.       — Тебя волнует сам факт убийства или то, что это произошло на твоих глазах?       Чужая рука накрыла ее колено — Хана подавила желание сбросить ее, словно ядовитую змею. Подавила желание выбежать из машины — страх велел оставаться на месте.       Были ситуации и похуже, но ты же знаешь, как надо себя вести, — миролюбиво шепнул внутренний голос. — Никаких резких движений, никаких криков. Возьми себя в руки.       — Санзу этим каждый день занимается, — устало продолжил Ран, не убирая руку с ее колена. Ощущение, словно ей на ногу положили нагретый кирпич. — Твою подругу это не особо волнует.       — Да он же не на ее глазах это делает! — Хана сорвалась на крик.       Не надо было с ним ехать, — она глотнула воды, закашлялась, утирая струйку, бегущую по подбородку. — Знала, что так все и будет.       — Все дело в этом? — засмеялся Ран. — Если не видишь — можно сделать вид, что ничего не знаешь, да? Такая пелена, самообман, чтобы говорить себе, что ты — не участница; ведь не ты же держишь оружие в руках. Может, Тошико даже представляет, что кровь на одежде Санзу — и не человеческая вовсе?       — Прекрати, — обессилено мотнула головой Хана. — Я не знаю, о чем думает Тоши, но я этого видеть не хотела. Привезти меня сюда, убить на моих глазах человека — твое решение. Ты это…       Специально сделал, — догадалась Хана.       — Разве я отрицаю? Привезти тебя сюда и выстрелить — мое решение. Твое — что делать с этим.       И ее пальцы мелко задрожали, несмотря на все прилагаемые усилия. Ран встретил эту дрожь как нечто долгожданное — ей пришлось сосредоточиться на лице, чтобы не выдать эмоций, которые захлестнули ее — потому что она чувствовала радость.       Чистую, незамутненную радость, исходящую от Хайтани.       — Так что ты будешь делать, Хана?