Диптих

      Хана не знала, что она будет делать. Но она точно знала, чего не сделает: не закричит, не произнесет очевидно запрещенные слова «монстр», «убийца», «преступник» и все синонимы к ним; не выскочит из машины и не заплачет.       Не выдаст себя ничем, кроме мелкой дрожи рук, — Хана посмотрела вниз, на собственные пальцы: ногти покрыты бледно-сиреневым — непрактично, потому что ее ладони вечно испачканы в краске, которую приходится оттирать с большим количеством мыла. Кожа после этого обычно сухая, стянутая — как и ее горло сейчас, внутри которого комом застряло все то, что она хотела сказать.       Хана моргнула раз, второй, третий. Разомкнув губы, ответила:       — Я не побегу в полицию и не устрою истерику, если ты об этом.       — Это меня волнует меньше всего, — улыбнулся Ран.       — Тогда что ты хочешь от меня услышать? — выдохнула она, беспокойно комкая край свитера.       Он привез ее сюда — намеренно. Выстрелил человеку в голову на ее глазах — специально. Буравил ее своим фирменным взглядом, от которого в салоне стало холоднее, чем в морозильной камере — тоже не просто так.       Ран чего-то ждал — но она не догадывалась, чего именно.       Если бы Хана начала рыдать, захлебываясь слезами и грозя вызвать полицию, — это бы его устроило? Или если бы она обвинила его во всех грехах — что смешно, потому что у Рана на лице чуть ли не светится алым метка дьявола, — это бы ему понравилось?       Чего он хочет от нее?       — Правду, — ответил Хайтани. — Я хочу знать, какие мысли бродят в твоей голове. О чем ты думаешь, Хана?       Ни о чем, на самом деле.       Иногда ей казалось, что она вообще не способна думать. Мысли путались у нее в голове, как проводные наушники или нити, превращаясь в нечто запутанное и хаотичное — их было много и им было тесно.       — Я думаю, — она медленно набрала воздуха в грудь, как перед прыжком в воду, — что ты — расчетливый и эгоистичный человек, который считает, что весь мир вокруг — лишь декорации, созданные, чтобы оттенять твое величие. Я думаю, что ты преследуешь нехорошие цели, поэтому и привез меня сюда. Я думаю, что не хочу оставаться рядом с человеком, который только что выпустил кому-то пулю в лоб и продолжает вести себя как обычно. Думаю, что тебе стоит обратиться за помощью к психотерапевту или сдаться властям, а еще — перестать считать себя выше человеческой расы. Вот что я думаю, Ран.       Хана уставилась ему в глаза и фальшиво улыбнулась:       — Но разве мое мнение имеет значение для тебя?       Хайтани вернул ей улыбку и вежливо ответил:       — Нет. Ни малейшего. А о чем ты думаешь прямо сейчас?       Желание залезть в ее голову пугало Хану с каждой секундой все больше, поэтому она честно призналась:       — Что ты можешь сделать мне больно.       — И тебе страшно?       — Да.       — Ты меня боишься? — уточнил Ран, слегка раздраженный ответом.       — Не тебя, а того, что ты можешь сделать. Но я знаю, что ты ничего не сделаешь. Не сейчас, ведь ты ждешь свою картину. Я права?       — Абсолютно, — отозвался Хайтани, заводя автомобиль. — Я отвезу тебя домой.       Хана испытала гигантское облегчение, когда машина тронулась с места, ставя точку в их странном разговоре. Главное, добраться до собственной квартиры в целости и сохранности — а об остальном она подумает позже.       Тиба отвернулась в сторону, глядя в окно, — они плавно выехали на дорогу, оставляя за спиной склад, над которым тихо кружилась Смерть. Руку с ее колена Ран так и не убрал, а у Ханы не хватило смелости сказать ему об этом.       Не буди спящего зверя, — с занудством прошептал внутренний голос. Она была с ним согласна.       Косой дождь ударил по стеклу: одна капля, вторая, третья... Собираясь в извилистые ручейки, они скатывались вниз, — Ран включил дворники. Хана с трудом заставила себя отвести взор от воды — сколько бы времени ни прошло, любой источник продолжал ассоциироваться с заросшим кувшинками озером.       Снова дождь, — ожил внутренний голос. — Тогда все тоже с него началось... Помнишь, какой был ливень? Вы прятались под деревом, а потом нашли укрытие. Нет, я что-то путаю. То было не укрытие вовсе, а чужая нора... Какое совпадение...       Хана посмотрела на Рана — не сдержалась, бросив взгляд украдкой, потому что на него хотелось смотреть. Любоваться, как искусной картиной или сценой насилия — он приковывал взор не хуже кровавой бойни, заставляя вновь и вновь следить за собой.       — Чего ты хотел добиться? — негромко спросила она.       Тишина, царившая в салоне и разбавленная шумом дождя, была уютной. К ней примешивался урчащий звук мотора — как мурчание огромного сытого кота, дремавшего в кресле. Угрозы Хана не чувствовала — только легкую сонливость и желание закутаться в теплый плед.       Рука Рана на ее колене была горячей, — он слегка шевельнул пальцами, от которых вверх по ноге разлилась теплота. Хана сжала собственную ладонь, ощутив потребность коснуться чужой руки.       — Ты не догадалась?       — Если спрашиваю, то нет, — вяло огрызнулась она.       — А если подумать?       Так сложно ответить? — разозлилась Тиба. — Тоже мне, любитель загадок.       — А если мне не хочется? Думать, — уточнила она.       Ран насмешливо вздернул бровь.       — Сейчас или в принципе?       Иди ты, — мысленно закатила глаза Хана, подумав, что Тошико бы не преминула послать Хайтани к черту вслух.       — Не хочешь объяснять — не надо.       — Я хотел убедиться, что ты понимаешь, кто я.       Хана криво улыбнулась. Забавно, что Ран свою суть не скрывал, выпячивая ее напоказ, а она, Хана — прятала, запирая на семь замков в сундук, и даже сама не заглядывала внутрь. Проще притворяться, что ничего не было.       Убеждать себя в том, что все нормально, Хана умела отлично. Например, как сейчас — она кивнула, поудобнее устроившись в кресле, откинулась на спинку и прикрыла веки. Салон наполнила мелодичная спокойная музыка, — Хайтани немного убавил громкость, и Хана легко дернула уголком губ в ответ на такую заботливость.       Через десять минут она уже уснула, — сползла чуть ниже, вытянув ноги, насколько позволяло пространство, прижалась щекой к мягкой обивке, понадеявшись, что во сне не станет пускать слюни — вряд ли Рана обрадует испачканный салон.       — Приехали, — ее щеки коснулась чужая ладонь.       Хана сонно моргнула, доверчиво уставившись на него — в первые секунды после пробуждения она всегда чувствовала себя уязвимой и беззащитной. Было в этом жесте что-то интимное, сокровенное — то, как Ран дотронулся до ее щеки, а она не отпрянула, позволив это сделать.       — Не пригласишь на кофе?       Тиба открыла рот, собираясь сказать твердое «нет» — не после того, что он сделал, уж точно; но вспомнила, что Хайтани — из тех людей, кому не отказывают.       Врываться к ней в квартиру он бы не стал — такая тактика ему несвойственна, однако она не сомневалась, что рано или поздно Ран добьется желаемого. Смысла сопротивляться не было — к тому же, несмотря на новые замки, Тиба больше не ощущала себя в безопасности в собственном доме.       — Почему нет? — она равнодушно пожала плечами. — Поднимайся.       Если Хайтани и удивился тому, как легко Хана согласилась, то виду не подал — заглушил автомобиль и покинул салон вслед за ней. В подъезде Тиба, проигнорировав лифт, направилась к лестнице — Ран опять не сказал ни слова, покорно поднимаясь по ступенькам вверх.       — Входи, — она отперла дверь и посторонилась, пропуская его вперед, чтобы оценить поведение.       Теперь настал ее черед удивляться — Хайтани не стал осматриваться, как она того ожидала. Ни капли любопытства — он спокойно прошел вперед, на кухню, совмещенную с гостиной, уселся за стол и достал телефон, отвечая на звонок.       Хана застыла возле кофемашины, прислушиваясь к чужой речи. От слов толку не было — Ран отвечал односложно, изредка хмыкая, а если вдруг и выдавал целое предложение, то смысл беседы все равно оставался тайным, поэтому Тиба слушала его голос, запоминая интонации и улавливая малейшие оттенки.       То, что Хайтани был зол, стало ясным после первого слова. Под конец разговора раздражение, исходившее от него, клубилось по комнате подобно дыму — Хана явственно чувствовала его всей кожей, как жар от горящих углей, ощущала запах.       Злость Рана пахла как стылый осенний день — прохладно, с оттенком горечи, — и перебивала аромат лимона, стоявший в квартире: Хана использовала только цитрусовые ароматизаторы, чтобы заглушить запах растворителя из мастерской, а после того, как в ее доме кто-то побывал, она купила дополнительные ароматические свечи.       — Твой кофе, — Тиба поставила перед ним чашку, запоздало сообразив, что не спросила, какой он любит.       Ран поблагодарил ее кивком и спросил:       — Твоя мастерская за той дверью?       — Да. Как ты узнал?       — Единственная дверь, которая закрыта, — он сказал это таким тоном, словно объяснял, почему два плюс два — четыре. — Устроишь экскурсию?       Сначала кофе, потом — экскурсия... А дальше что? — съехидничал внутренний голос.       — Твоя картина еще не готова, — напомнила Хана, оттягивая время.       — Знаю. Хотел посмотреть на твое рабочее место.       — Прости, но я не пускаю посторонних в мастерскую. Это личное, — ощетинилась Хана, чувствуя давление. — Да и что ты там не видел?       Длинные пальцы Рана, обвившие ручку чашки, дрогнули.       — В смысле? — с безупречным хладнокровием осведомился он.       Будь Хана режиссером, она бы сказала — верю.       — Можешь не трудиться, — еще больше раздражась, ответила Тиба, — я знаю, что ты был в моей квартире в мое отсутствие. И прекрати слать мне дурацкие сообщения.       Она не была уверена точно, однако понимала, что ни у кого, кроме Рана, не было мотива присылать ей странные пугающие послания.       — Какие сообщения, Хана? — голос Хайтани стал нежным, словно он разговаривал с душевнобольной.       — Которые ты присылаешь, — как попугай, повторила она, и нахмурилась: что-то было не так.       Судя по ее ощущениям, Ран не врал. Или врал очень искусно?       Хана напряженно уставилась на него, не понимая, почему ее чудесная способность вдруг стала подводить хозяйку.       — Я никогда не присылал тебе никаких сообщений, — Хайтани сделал глоток кофе. — О чем ты говоришь?       — О сообщениях, — Хана растерялась, все пристальнее вглядываясь в его лицо.       — Ты можешь рассказать подробнее? Я уже понял, что кто-то присылает тебе сообщения, — с издевкой спросил Ран. — С чего ты решила, что это я?       — Пожалуйста, — она достала телефон и протянула ему. — Можешь взглянуть сам.       Пока Хайтани смотрел в экран ее мобильного, Хана смотрела на него с жадностью исследователя — так бродящий в пустыне, найдя источник воды, все никак не может утолить свою жажду: еле заметная морщинка пролегла между бровей Рана, и у Ханы руки зачесались от желания немедленно схватить карандаш и запечатлеть его хмурое лицо, которое она изучила лучше собственного.       Будь она тем самым путником в пустыне, — Ран Хайтани у нее скоро бы из всех щелей полился.       — Бред, — прокомментировал он. — Я бы не стал тратить время на такую чушь. Да и зачем мне это?       — Ты мне скажи.       — Хана, — из его голоса пропала прежняя учтивость. — Я не занимаюсь подобными вещами. Но меня беспокоит, что кто-то присылает тебе такие сообщения.       Губы Рана скривились, будто он увидел нечто мерзкое.       — И ты сказала, что в твоей квартире кто-то был? — вспомнил он, отдавая ей телефон.       Хана кивнула.       — Да. Замки уже сменили, но все равно, — она удрученно замолчала.       — Что-нибудь забрали?       — Нет.       — Тогда как ты поняла, что кто-то проник в твой дом?       — По запаху.       — Как собака? — бровь Рана изогнулась, губы чуть дрогнули в намеке на улыбку.       Хана возмущенно выдохнула через нос.       — Издеваешься?       — Прости, — без тени раскаяния произнес Хайтани. — Возможно, у тебя действительно очень чуткое обоняние, но было ли что-нибудь еще — кроме запаха?       — Да, на моей кровати остались следы — будто кто-то прилег на покрывало, — принялась объяснять Хана, рассказывая о своих чувствах и ощущения в тот день.       И чем больше она говорила, тем явственнее и шире проступала улыбка на лице Рана. Сочувствующая.       Он смотрел на нее так, словно собирался оплакивать раньше времени — как на сумасшедшую красивую девушку, чья жизнь должна закончиться посреди четырех гладких стен, обитых войлоком.       Хана осеклась.       — Ты мне не веришь, — медленно произнесла она.       — Верю. Кто-то же прислал тебе эти сообщения, — подметил Ран. — Просто ты складываешь все в одну кучу: запахи, сообщения, проколотые колеса. Аромат мог тебе почудиться, а постель... Села сама и забыла?       Мог-мог-мог.       Не мог.       Хана не жаловалась на слабую память — напротив, у нее она была отвратительно хорошей. Есть большая разница между тем, чтобы забыть случайно и не вспоминать осознанно.       — А сообщения?       — Тут сложнее. Возможно, у тебя появился безумный поклонник.       — Но ты к этому, конечно же, не имеешь отношения, — едко уточнила Хана.       Ран сделал глоток кофе и беспечно ответил:       — Нет. Не мой стиль.       — Твой — заказывать странные картины и убивать людей, чтобы впечатлить кого-то?       — Всегда по-разному, Хана, — Ран слегка поморщился, — мне важна картина, поэтому тебе ничего не грозит.       — Счастье знать, что от смерти меня отделяет рисунок и только, — фыркнула Тиба.       — Не только. Ты мне нравишься, — его прямота обескураживала, — не только твое творчество, но и ты сама. С загадочным преследователем я разберусь.       По спине Ханы прошелся мороз от того, как легко было сказано это обещание.       — Каким образом? — осторожно спросила Тиба.       — Он должен быть где-то поблизости, чтобы присылать такое. Мои люди обнаружат его.       — Не знаю даже, говорить ли тебе «спасибо», — усмехнулась Хана, но ей совершенно точно стало легче, хотя она все еще не отметала той возможности, что сообщения — дело рук Хайтани.       Но разве она не должна была почувствовать намек на фальшь? Это тревожило сильнее странных посланий. Ран казался искренним в своем желании помочь.       — Можешь выказать свою благодарность, выполнив мой заказ. С усердием, — подчеркнул Ран, ставя чашку на стол и хмурясь — у него вновь заболела голова, а еще он испытал радражение, когда Хана никак не отреагировала на его признание.       Может, она и впрямь чокнутая? — он прищурился, подавляя желание прикоснуться к вискам, в которые будто вкручивались гигантские сверла.       — У тебя голова болит? — невинным голосом вдруг спросила Хана. Обычно ей не приходилось даже спрашивать — люди были для нее проще книжек с детскими сказками, и только Хайтани оказался учебником по высшей математике.       — Да, — ответил Ран.       Раздражение трансформировалось в злость. Он уставился на нее, делая то же, что и она: изучал и рассматривал. Их разделял только стол — крохотная, незначительная преграда между ледяным океаном и раскаленной пустыней.       — Могу дать обезболивающее, — предложила Тиба, зная, что он откажется.       Так и вышло — Хайтани отрицательно мотнул головой. Злость внутри вскипела, вырываясь наружу в виде резкого:       — Как ты это делаешь?       — Что делаю? — притворно удивилась Хана.       — Твои картины. Ты, — с нажимом произнес Ран.       Что с тобой не так? — едва не выскочил из груди непозволительный вопрос, который выдал бы его заинтересованность исследователя с потрохами.       — Я просто рисую, — нагло улыбнулась Тиба. — И все.       Непривычно было видеть ее улыбающейся — на всех снимках Хана выглядела так, словно готова была расплакаться через секунду. Ран вскользь подумал о том, что во время поцелуя ее губы наверняка будут холодными, как у утопленницы. И сама она на ощупь окажется обжигающе ледяной.       — Я для тебя — диковинка? — продолжила Хана скептически.       Как экзотическая бабочка в коллекции, — хихикнул кто-то внутри нее детским голосом, и тут же выдал предостерегающее: — Его любопытство до добра не доведет. Нельзя ему ничего рассказывать.       И этот кто-то внутри нее был чертовски прав — в глазах Рана Хайтани светилось желание разобрать Хану на части. Вскрыть, как механическую игрушку, перещупать все винтики. Сломать, если замочек не поддастся — точным ударом, как выстрел в голову зверьку, чтобы не попортить шкурку.       И Ран выстрелил:       — Ты помнишь свой первый рисунок?       Конечно, она помнила. Разве такое забудешь?