Диптих

      С щелчком спавших оков Момо неуловимо изменилась: сквозь детские черты лица проступило что-то хищное, почти звериное, маскирующееся под человеческую личину.       Хана широко раскрытыми глазами уставилась на подругу по несчастью. Ощущение, что она совершила нечто непоправимое, холодком скользнуло вдоль позвоночника и свернулось в животе.       — Идем же скорее, ну, — нетерпеливо хлопнула в ладоши Момо. Жуткая улыбка растянула ее губы в оскале. — Мне не терпится посмотреть на Котору!       — Пос… Посмотреть? — выдавила Хана.       Им нужно бежать — как можно дальше, прочь от хижины из потемневших от времени досок и клубами паутины в углах… Она стала воплощением всех кошмаров — местом, куда Хана никогда не захочет вернуться.       Тогда она еще не знала, что можно убежать из хижины, но не от нее. Эти стены, пол, погреб останутся с ней навсегда. Отпечатавшись на изнанке век, станут первым, что она будет видеть, закрывая глаза.       Момо счастливо рассмеялась.       — Конечно! Какая ты странная, Хана…       Я не странная, — слова стыли на губах.       Странной тут была только Момо. Странной и… пугающей.       Цепляясь за перекладины, девочки вылезли наверх. Котору по-прежнему крепко спал — еле слышный храп был отчетливо слышен в тишине. Хана, нахмурившись, завертела головой, пытаясь понять, что не так.       Тишина.       Вот что было не так.       Дыхание отца — тяжелое, учащенное — исчезло. Обмирая от ужаса, Хана бросилась в угол, где стояла койка, схватила теплую ладонь и только после осмелилась взглянуть в лицо папе.       Ноги подкосились, когда она поняла, что он спал — не тем изматывающим, глубоким сном, какой бывает при болезни, а исцеляющим, тихим, дарующим силы и спокойствие.       Хана улыбнулась сквозь выступившие на глазах слезы. Момо обещала помочь разбудить его. Совсем скоро они смогут вернуться домой. Она как наяву представила запах кофе, вечно витающий на кухне, шелест утренней газеты…       Мерзкий чавкающий звук грубо вторгся в разум, заполненный мечтами. Ему вторил тихий, ужасающий детский смех, от которого внутри все покрылось льдом.       Хана заставила себя обернуться — тело противилось, предостерегая хозяйку.       — Как думаешь, мы сможем освежевать его? — спросила Момо, держа в руках окровавленный нож.       Острие указывало Котору на грудь. Белая, местами испачканная в траве поношенная футболка стала алой.       От шока Хана не могла пошевелиться. Губы неохотно двинулись, силой выталкивая слова:       — Что ты… Зачем…       — Зачем? — удивленно переспросила Момо. — Разве это не забавно?       Замахнувшись, она всадила нож Котору в бок. Тот захрипел, с трудом приоткрыл глаза. Его взгляд был затуманенным от трав, удерживающих его сознание в плену.       Момо ласково пообещала:       — Мы только поиграем, Хана. Котору, ты ведь хочешь с нами поиграть?..

***

      — Ты убила всех, — повторил Ран. — Кого? Девочку и Котору?       Хана, помолчав, ответила:       — Он держал ее внизу, в погребе. Когда я нашла Момо, она выглядела измученной и несчастной… Моя ровесница, сидящая на цепи в полной темноте, как животное. Жертва.       — Ты не могла решить по-другому.       — Могла, если бы была внимательна, — оттолкнув его руки, резко сказала Хана. — Но я слишком испугалась. Верила всему, что Момо говорила…       Тягостная пауза, возникшая после этих слов, давала простор для воображения, которое у Хайтани было богатым. Он быстро перечислил в голове варианты развития дальнейших событий, вычленив для себя главное из сбивчивого рассказа — Хана совершила ошибку.       — Ты не должна была бояться Котору. Ты должна была бояться Момо, — уверенно заключил он.       Она с горечью улыбнулась, признавая его догадливость.       — Да. В том лесу Момо была самым страшным зверем. А я освободила ее.       — Момо напала на тебя?       — Не на меня.       Хана подняла глаза в надежде увидеть сочувствие. Но во взгляде Рана было только жгучее любопытство.       — На Котору? — предположил он с легким раздражением оттого, что приходилось постоянно вытягивать каждый новый ответ.       — Она ударила его ножом дважды прежде, чем я вмешалась, но не убила. Момо и не хотела его убивать… быстро. Она хотела поиграть. Проверить, сможет ли снять с него кожу, как с зайца…       При воспоминании об волокнистой обнаженной плоти с налипшими кусочками меха Хану замутило. Она встала, прошлась по кабинету, стараясь не смотреть в ту сторону, где безмолвно стояла Момо.       Но она не могла приказать ей заткнуться.       Разве это, — зашептала Момо, — разве это было…       Она подалась вперед, распахнув рот в ужасающе громком крике:       Разве это было не забавно, мерзкая ты сука?       Тень бросилась к ней, собираясь напасть — отшатнувшись, Хана ударилась о стену затылком, рефлекторно выставила вперед руки.       — Нет!       Ран вскочил. Перед тем, как схватить Хану, окинул взглядом кабинет — не смог удержаться даже зная, что кроме них, здесь никого нет.       — Хана, ты в безопасности. Момо мертва.       На мгновение — всего на крошечный миг — ему показалось, что он увидел в ее зрачках темный силуэт. Затылка будто коснулось что-то холодное — казалось, сама смерть прижалась ласковым поцелуем к волосам.       Пальцы Рана сомкнулись крепче, причиняя Хане боль.       Глупости, — раздраженно подумал он. — Она просто сумасшедшая. Но так убедительна…       — Ты не понимаешь, — рыдающим голосом произнесла Хана. — Не понимаешь…       Страх полностью завладел ею, слова лились бессвязным потоком. Удерживать Тибу стало труднее — откуда-то в ее хрупком теле появилась сила, сравнимая с силой нескольких мужчин.       Хайтани был вынужден сделать то, чего старался избежать — удар ребром ладони в шею, и Хана обмякла, сползая вниз. Он никогда бы не признался себе, что почувствовал облегчение, когда она перестала говорить о Момо.       Подхватив ее на руки, Ран покинул кабинет. По пути ему встретилась Мирай — заметив подругу в полубессознательном состоянии, она бросилась навстречу.       — Что случилось?       — Случилось шампанское, — Ран обворожительно улыбнулся. — Не нужно было ей столько пить.       — Может, стоит поехать с вами?       — Лучше повеселись хорошенько, — посоветовал Хайтани. — Я отвезу Хану к себе.       Мирай с долей беспокойства кивнула.       — Ладно. Пусть позвонит мне утром, хорошо?       — Непременно, — заверил Ран.       Больше их никто не остановил. Стремительный уход с торжества прошел почти незамеченным — большая часть гостей веселилась в главном зале, а обслуживающий персонал умел вовремя притворяться глухим и слепым.       Он усадил Хану на переднее сиденье, пристегнул ремень безопасности, чтобы она не свалилась. Ее глаза были распахнуты, взгляд — полон ужаса. На правой щеке блестела дорожка, проложенная слезами.       Ран бережно смахнул соленую влагу с ее кожи.       — Не надо плакать. Так будет лучше для тебя.       Он говорил ласковым, заботливым тоном, словно общался с ребенком. Кто знает, может, в эту минуту Хана и была ребенком — той маленькой напуганной девочкой, волей случая оказавшейся в лесной хижине.       Когда они подъехали к дому, Ран помог ей выбраться из машины, придерживая за локоть. Не сопротивляясь, Хана покорно шла, опустив голову — после истерики, выпитого алкоголя и дезориентации, вызванной ударом, она была слишком подавлена, чтобы воспротивиться.       Усадив Хану на кровать, он снял с нее туфли, затем пришла очередь платья. Когда его пальцы коснулись застежки бюстгальтера, Ран остановился.       — Снять или оставить?       Она не ответила, продолжив бесцельно смотреть куда-то вперед. Убрав ладонь со спины, он начал освобождать ее волосы от крошечных золотистых заколок, ловко вытаскивая одну за другой.       Пряди, закручиваясь мягкими волнами, упали на плечи, скрывая ее лицо. Пришлось присесть на корточки перед кроватью, чтобы заглянуть Хане в глаза.       — Ты еще видишь ее?       — Нет. Ее здесь нет.       — Хорошо, — тем же мягким голосом ответил Ран. — Здесь только мы. Тебе нужно поспать, чтобы прийти в себя.       Надавив на плечи, он заставил ее лечь. Она тут же подтянула ноги к груди, свернувшись, как младенец. Обойдя кровать, Хайтани опустился на кровать с другой стороны, притянул Хану к себе. Ее дыхание — неровное, прерывистое, постепенно стало тихим и спокойным.       Было до безумия странно и волнующе держать в объятиях нечто хрупкое и одновременно опасное. Хана была непредсказуема — она вполне могла проснуться среди ночи, взять в руки нож и прирезать его во сне.       Но эта мысль не приносила страха… Только будоражащее удовольствие. Впервые за долгие годы Ран не чувствовал адреналиновый голод. Он был сыт.