Любыми дорогами

— Мне очень жаль. Нет, она не могла сейчас этого слышать. Конечно же, нет. Никогда. Это только кошмар, из которого ей нужно вырваться, ей нужно… просто вдохнуть. Но она теперь… больше не помнила, как. Руки сильно дрожали, а в горле застыли рыдания и пустота, горечь и невозможность поверить. «Осим хаим». Так он ей говорил. — Только ты никогда не умеешь вот этого, Ген, — наслаждаться и ни о чём больше не думать, — она отвечала в один из тех невозвратимых дней, когда оба — надеялись, ждали, смеялись, дышали, любили. — Всегда понимаешь, что счастлив, что где-то был счастлив, когда это кончилось. — Ир, — он касался её плеч и обнимал сзади, дыхание путалось в волосах. Он держал её, будто и не она — он здесь спасал её. — На тебе лица нет, какой день уже? Сердце досталось парнишке, всё правильно, так и должно быть. — Я просто так хорошо помню, как ты исчез. Он молчал — ни на мгновение не отпуская, а только пытаясь заверить в том, чего никто из них не мог узнать и предвидеть. Сердце пересадили его конкуренту, и это решение было прозрачным и, может быть, верным, но — нет, она не могла просто так его принять. А теперь оставалось ждать — и сколько ждать, если счёт шёл на месяцы, в чём они оба давно убедились? Могла ли она сама где-то найти это сердце? Однажды… представился случай: их пациент умер, а сердце ещё могло жить, могло биться, могло стать спасением, но у родителей, словно назло, был отказ, и Фаина, пронюхав об этом, тогда подняла страшный шум — ещё прежде чем та пересадка смогла состояться. Конечно же, главный не дал добро, порванный документ обнаружился где-то в её кабинете, родители твёрдо стояли на эгоистичном решении, сама Фаина едва ли не торжествовала… …и когда-нибудь либо она таки сживёт Фаину с должности, либо наоборот, вспоминала Ирина Алексеевна собственные же сбывшиеся догадки. Ей было плевать, что её тогда вынудили писать по собственному. Совершенно плевать, что её коллектив очень быстро узнал о причине, и кто осуждал, кто жалел, кто, наверное, как и Фаина, вздохнул с облегчением — ей уже не было до того дела. И Гена был просто-таки возмущён, говорил о практически вырванном сердце, на что она то ли в слезах, то ли в крике всегда отвечала, что ей плевать, как она его достанет. Пускай оно бьётся, всегда бьётся, вот о чём она просила — просила, когда Гена был Алексеем, просила, когда он пропал и приехал, когда они вместе работали, ждали решения, жили, любили, дышали… Она это так ясно помнила. Только сейчас всё оборвалось — смертью. У неё был человек, которого она всю жизнь любила всем сердцем, — она больше не отрицала. Был тот, кто однажды её бросил, кто к ней вернулся, кто стал её другом, кто вечно дарил ей тепло и заботу, кто, может, и злил её просто до ужаса, но мог унять эту злость одним взглядом. Он словно был на расстоянии прикосновения, даже когда находился за тысячи километров. Он был её сердцем — и вот почему оно тоже стремительно гасло, мертвело, когда она больше не видела смысла. Когда он… вот так тихо, полуобняв её, умер во сне. Когда он больше не отзывался, когда она слушала сердце и после слов доктора скорой, который немедленно всё констатировал. Когда всё вдруг потемнело, когда она начала падать… Она как-то резко очнулась. Она спала? Было светло, слишком тихо. А Гена… его больше не было. Воспоминания хлынули разом — смертельной лавиной. Но где теперь… Она моргнула. Едва угадала забытые, давно оставленные очертания кабинета — когда он ещё ей принадлежал. — Вот это да, — прошептала она, жмурясь; встала, едва не споткнулась, прошаркала прочь от дивана к столу. Всё вокруг беспрестанно кружилось, пространство никак не могло замереть в одной точке, и если бы она сейчас шла по улице, то её наверняка сбил бы первый же автомобиль. Нет, пускай её состояние было ужасным, но то, что с ней происходило, — совсем невозможным, а значит — она умерла сама от пустоты и отчаяния? Или… Реальность вернулась к ней неотвратимой, раскалывающей виски трелью звонка. Она снова моргнула, пытаясь поймать ощущения расплывающегося в голове сна — кошмара? Ей было бессмысленно больно, следы от ещё не случившегося будто жгли, и она не могла ничего объяснить. — Да, Давид Гурамович, — механически прижала трубку плечом, а свободной рукой провела по экрану смартфона: открылась её переписка, которую она оставила. Это был Лёша. Гена? Да. Она всё вспомнила. Гена, который был мёртв — и который ещё не признался ей. Их чат был очень неполным, как будто ту самую главную часть про его сердце стёрли, обрезали, но ведь они не могли, никогда не могли вот так просто её забыть. А начальство просило её подойти насчёт взрыва в метро, с чем они вечность назад очень хорошо справились. — Да, да, иду, — сейчас она не слышала собственных слов. Всё смешалось. Очнувшись, разобрала только гудки — и вгляделась в оборванную, но ещё беззаботную версию их с Алексеем знакомства, где только он знал, с кем каждый раз проводит вечер. Где, кажется, они могли быть собой без всего груза прошлого — но это было подделкой.

Да, лишних рук нам и правда

катастрофически не хватало. Но

вроде всё кончилось. По крайней

мере, я здесь, у себя, могу выпить

свой кофе и лечь на диване, глаза

сейчас просто слипаются.

07:06

Не жди от меня очень уж

интересного диалога, Лёш.

07:07

Она смеялась. От грусти, досады, тоски и бессилия или от счастья, что всё почему-то вернулось почти на исходные, она смеялась — и Гена бы счёл этот смех сумасшедшим, но он сейчас не был здесь, чтобы смотреть на неё, удержать её и обещать что-то, что никогда не исполнится. Шла бы ты домой, Ир. Разве твоя смена не кончилась? 07:08 Он всегда о ней заботился. Она могла слышать каждое слово с его интонацией, она смеялась, читая свои слова неузнавания — ведь она в прошлом цеплялась за этого человека и так ему верила, потому что на свете существовал всего один такой человек. Они должны были учиться вместе и встретиться по совершенной случайности спустя полжизни — но будто любой путь сводил их друг с другом, и смерть тоже вела к началу. Они должны были не дождаться — и вместе куда-то вернуться. Конечно, вторая попытка была лишь ловушкой её подсознания, она ещё не утратила всю адекватность, чтоб броситься с головой в омут, вот так безоглядно поверить, но, пусть это была ловушка, она была рада попасть в неё и в ней остаться. Пока они оба ещё здесь были — вдали или рядом. Пока он о ней беспокоился, пока она открывалась ему, потому что ей суждено было ему открыться. Пока его сердце хранило надежду и билось, пока она его ждала. Я могу чем-то тебе помочь? 07:11

Попросила бы посидеть со мной,

будь ты здесь.

07:11

Пока она ещё помнила, как он некрепко держал её за руку, как она, словно почувствовав что-то неладное, несколько раз окликала его в их последний один на двоих вечер вместе. Пока она видела перед собой его тихий последний сон и пока знала, что это ещё не случилось. Пускай это было её сумасшествием — она хотела в него окунуться. Плевать, где она находилась, жила ли здесь или в том сне, она только искала его — его сердце, слова, голос. «Осим хаим» — вот что теперь это значило. Помни о том, что вот-вот всё исчезнет, и просто живи, пока можешь, — вот то, что он сам в это вкладывал. Она на секунду присела, прикрыла глаза в бесконечной усталости, хотя рассудок был ясным. Да-да, ей сейчас нужно к главному, но она только немного… немного… — А полюби меня снова, Егорова, м? — просил Гена, когда они ещё надеялись. Она лишь смотрела на него с нежностью. — Мне совершенно не нужно, — смеялась, когда он склонялся к ней, когда его сердце вдруг заходилось практически в танце, как будто на миг исцелилось. А может, оно так и было. — О, ты выздоравливаешь? — Обещаю, — он ей отвечал, и она ему верила. Она легко целовала его и в смущении прятала взгляд, когда их прерывали. Ей правда не нужно было ещё больше любить его — она сама прекрасно с этим справлялась. Ей, снова уснувшей, опять снилось что-то о нём… — Ира, — звал он её, а она улыбалась, желая остаться здесь, сколько получится. Осим хаим, верно? Сердце ещё билось — билось так сильно, что трудно было различить ещё что-нибудь… — Ира! Проснись же, ну. Она медленно, нехотя отпускала и эту иллюзию. Голос, родной голос — вот что тянуло её за собой. Она зашевелилась, соскальзывая с мягкой твёрдости, и тогда стук прекратился. Её удержали. Она распахнула глаза. Кот негромко мяукнул совсем рядом. Вот кого совсем не было в её видениях! А Кот был очень реален, и это был хороший знак. — Гена… — Лёшка вот-вот приезжает, Егорова, а ты всё спишь. Я же должен его встретить. — А ты здесь. — Да, потому что ты думаешь, что я — подушка. Позволь-ка, — он мягко забрал руку. — Ну, Ир, чего ты? — Мне снилось, как будто ты умер, — сказала она через силу и только теперь поняла, что сознание преподнесло ей её главный страх, самый жуткий страх, после которого она не знала, что делала бы. Ничего — вот о чём она думала, вот что настало бы, вот что рассеивалось под его проницательным взглядом. — Я здесь, Ириш, — он погладил её по плечу. — Мы с тобой не успели, — ей нужно было это высказать. — Меня уволили — поймали за руку. Не было третьего донора. А потом я была в Склифе, но ты ещё мне не признался, а я ничего не забыла, я помнила, как ты… — её голос звучал совершенно безжизненно. Он невесомо поцеловал её в макушку. — Не бойся, теперь уж я вряд ли куда-нибудь от тебя денусь. — Конечно, Кривицкий, — она кое-как усмехнулась. — Второй раз тебе меня вот так не бросить. — За мной полетишь? — он поднялся. Кот словно бы проводил его довольным взглядом, а после запрыгнул на тёплое место, которое только что освободилось. — Конечно, — сказала она опять, в этот раз фыркнув. — Ведь я же теперь совершенно свободна. Отчасти её затянувшийся сон был реален. Она временами гадала, как всё бы сложилось, сумей она выкрутиться и остаться на должности, остаться в Склифе. Какой бы путь ждал их двоих с Геной, если бы они оба остались? — Жалеешь, что не получилось замять? — ну конечно, он тотчас прочёл её мысль. — Знаешь, мне никогда не нравилась эта ваша Фаина. Надеюсь, что, сдав тебя и добившись твоего увольнения, она безмерно счастлива, — теперь его голос наполнился едкостью. — Нет, не жалею, и ты не жалей, никогда, — она подняла на него твёрдый взгляд. — Мы успели, успели, Ген. И пусть она продолжает рассказывать всем, кого видит, что я вырвала для тебя это сердце. Я сделала бы это снова, и мне плевать, что они думают. — Это твоё отделение, Ир. Ты должна была там оставаться. — Ген, я… я люблю тебя, — тихо призналась она. Каждый раз это было непросто, но после его операции, после того, как она ушла вынужденно, а он — следом за ней, у них было достаточно времени, чтобы сказать это. Поговорить обо всём. — Когда ты восстановишься, я смогу снова куда-то устроиться, и ты тоже. Я рада тому, что у нас сейчас есть. Он смотрел на неё чуть задумчиво; в карих глазах, словно солнце, искрилось тепло — обращённое к ней, она знала. Кот спал — наглым образом взобрался к ней на колени, свернулся там, не выпуская. Когда Гена снова обнял её, все эти сны окончательно выветрились, и она не хотела о них думать. Ей до сих пор было страшно, а он иногда будто чувствовал, что его новое сердце ему не подходит и не приживается, но они оба могли с этим справиться — вместе. — Ты знаешь, Егорова, я иногда понимаю, что сам бы пришёл к тебе, даже не будь мы на связи. — А я бы таила обиду, язвила, но сразу впустила бы, — она рассеянно провела ладонью по шерсти. — И я так и сделала, помнишь? Когда не узнала, что… — Хочется верить, что мы с тобой встретились бы и тогда, — кивнул он, улыбаясь. Они снова думали с ней об одном. — Ах да: я же могу отвыкать называть тебя по твоей старой фамилии? Ты ведь вот-вот её сменишь. — А ты так уверен, Кривицкий, — она окинула его прищуренным взглядом. Нет, правда: он был поразительно самонадеян. — Ну ты же сама так сказала лет тридцать назад, — издевательски аргументировал этот человек, и лишь Кот удержал её от того, чтобы броситься на него в шутливой борьбе. — Я всё помню, Егорова. — Да, и про сына, — ввернула она шпильку. — А ещё крайне опаздываю, — с ней немедленно согласились. Она рассмеялась, когда Гена засуетился. Она всё же уговорила его рассказать обо всём своим детям, и младший Кривицкий теперь приезжал, чтобы встретиться лично: и так пропадал где-то в Африке без постоянной работы. Она совершенно не знала его, но ничуть не имела сомнений, что он может не оказаться прекрасным и любящим сыном. Она думала об Артёме, о том, что они с Геной смогут приехать к нему спустя время, и, не замечая того, улыбалась чему-то, что им открывалось.

***

Нельзя было объяснить это ничем иным, кроме как скукой: она ждала Гену с Лёшкой с вокзала, накрыла на стол, и ей было как будто бы нечем заняться, но вместе с тем так любопытно, во что превратился её профиль на том заброшенном сайте знакомств. Очевидно, они с Геной больше там не появлялись — с тех пор, когда встретились лично. Она, не совсем понимая, смотрела на ряд неоткрытых конвертиков.

Входящие сообщения: 18 (Николай)

Входящие сообщения: 1 (Анатолий1)

Входящие сообщения: 3 (Колобок)

Входящие сообщения: 3 (Dimа)

…

Нет, читать это было бы выше её сил, к тому же она не могла понять, что ей не нравилось больше: пугающее многоточие в списке отправивших ей сообщение или тот факт, что от некоего Николая (не тот ли он самый, кто ещё до Гены писал ей?) пришло не одно и не два, не три, а восемнадцать. Она улыбнулась Коту, когда тот, зашипев, отвернулся, тогда как однажды был инициатором самой её регистрации. Может, он что-то предчувствовал? Она смахнула все письма и вышла отсюда — решительно, бесповоротно. Ей вовсе не стоило знать, что хотел от неё Анатолий1, самый немногословный, и чем руководствовался Колобок, избрав на сайте знакомств это имя. За дверью послышались чьи-то шаги, голоса, один — самый знакомый на свете. Она устремилась навстречу — они ведь всегда шли друг к другу: любыми дорогами радости или обиды, тоски или боли, судьбы ли, случайности или единственно верного выбора, нежности и обещаний, несбывшихся снов, но взамен — прозвучавших признаний. На сердце было спокойно.