Любыми дорогами

Звук распахнувшейся двери едва ли имел хоть какой-нибудь шанс оказаться услышанным. Она просто невидяще смотрела на сцепленные на столе руки — а видеть отчётливо больше не получалось. Какая ужасная ирония в том, что всё это время… — Я вернулся, Егорова, — кажется, он отчитался ей о своём прибытии в Склиф. Или уже успел заглянуть и в отдел кадров, она не имела понятия. Она сейчас не слишком хорошо воспринимала реальность. — Ну что, я могу?.. Но достаточно было только поднять на него глаза, чтобы его полушутливый тон резко исчез, а улыбка на полуслове сменилась растерянностью. Этот взгляд продолжался ещё несколько долгих секунд, оставаясь единственным, что было в этом молчании. — Что случилось, Ир? — наконец спросил он, нахмурившись. — Как твоё сердце, — она не могла перестать на него смотреть, — Гена? Она очень ясно почувствовала, как слеза скатилась по щеке вниз, но ей было на это плевать, потому что её только что настигло просто-таки непередаваемое ощущение — это когда тебя снова обманывают, но ты можешь потерять этого человека в любую минуту. Он первым отвёл взгляд. — Ты же знаешь, — на этот раз улыбка вышла печальной. — Я всё тебе рассказал. Если… если ты переживаешь, что с этим диагнозом я не смогу оперировать… Нет, он сейчас нёс какую-то чушь. Словно он рассказал ей о сердце, не прячась под фальшивым именем, словно у них не было миллиона скелетов, тайн и недосказанностей, словно всё было так просто… — Ты вообще собирался сказать мне, кто ты такой? — зло давя внутри горечь, спросила Ирина, потому что, да, она была в силах это признать: тема поддельных личностей всё-таки не могла, как лавина, сбить с ног, довести до слёз, как одна только мысль о его болезни. Но говорить об этом обмане, обличать его в этой игре было намного легче. — Ты сразу узнал меня, да, Лёша? Он взглянул на неё с толикой удивления — но она всё ещё ждала ответа, и пусть смена темы была вот настолько внезапной. Он снова шагнул ближе. — Ты сейчас хочешь об этом поговорить? — Да, я хочу об этом поговорить, — её голос почти сорвался на крик; она поднялась ему навстречу, — потому что я хочу знать. Удивительно, правда же? — Ир, успокойся, послушай… — Ты врал мне с самого первого дня, — нет, она не хотела его слушать. Он помрачнел. — Что, скажи мне, я должен был сделать? Конечно, я сразу тебя узнал, но представиться собственным именем значило в тот же день всё прекратить. — Какой ты проницательный, — снова с насмешкой, язвительно, пряча за ней невозможность сбежать от того факта, что он всегда понимал её лучше, чем кто-то ещё. — Только я не хотел, чтобы всё вот так кончилось, — продолжил он. — Ир, уж поверь, я прекрасно знал, что ты не станешь поддерживать связь со мной. — И поэтому просто выдумал другое имя? — И поэтому назвался именем сына — а что мне ещё оставалось? В конце концов, именно идеей Лёшки было зарегистрировать меня на этом дурацком сайте. Ему, видите ли, не нравилось, что я — как он говорит — одинок, а я не хочу быть не одинок, потому что мне совершенно не нужна чужая женщина рядом, я уже, знаешь ли, не в том возрасте, и к тому же у меня сердце. Я так и сказал ему в тот день по Скайпу: я знаю, что из этого ничего не получится, но, так и быть, скоротаю там вечер-другой, лишь бы ты оставил эту затею. Что ж, надо признать, в её жизни случались… создания, с чьими манипуляциями проще было смириться. — Я просто тебе покажу, что из этого ничего не получится, — решила она, только чтобы Кот наконец от неё отвязался. И нужно же было открыть этот чёртов сайт! — Что здесь надо? — она ткнула на «Регистрацию». — Имя? Но Кот склонил голову набок, как будто не одобряя. — Только на один вечер, — сообщила она ему, не допуская никаких возражений. Впору было рассмеяться от этой нелепости, что вновь свела их в одном месте и в одно время, как будто толкая друг к другу вот так крайне странно, поскольку они двое не могли встретиться никак иначе. — И ты нашёл меня. — И я нашёл тебя. И я ни в чём абсолютно тебя не обманывал, просто недоговаривал, боясь разрушить… Потом я открылся тебе, потому что про сердце не знает никто, даже дети. И я понимал, что ты вряд ли узнала меня, я ведь сам этого и хотел. Я боялся к тебе приезжать, но, с другой стороны, я надеялся, что и тебе тоже дорого наше общение по переписке. Я не хотел, чтобы ты пострадала, рискуя своей репутацией, но в то же время я очень хотел жить, и это был реальный шанс. Так что… как-то погряз во всех этих сомнениях, а потом в хлопотах из-за отъезда, и не написал тебе, исчез впервые за всё это время, прости, Ир, — он осторожно коснулся её руки своей. — Я могу себе представить, как ты волновалась. — А потом ты приехал, — негромко сказала она, ничего ему не отвечая, а лишь продолжая его оборвавшееся тишиной объяснение. Он кивнул: — Я заехал к отцу, хотел бросить у него вещи и по-человечески поговорить, перед тем как связаться с тобой, но он… ты уже знаешь. Он видеть меня не желает, как будто я вовсе не единственный его родной человек, а так, незваный гость из далёкого прошлого, — в его голосе слышалась горечь, и в этом Ирина на самом деле могла понять его, как никто. Она тоже боялась, что её родные в конце концов её забудут, оторванные от неё расстоянием и не такими уж частыми, как ей хотелось, звонками. — И ты пришёл ко мне, — она не вырывала ладони, просто не могла сейчас этого сделать. — С чемоданом. — И я пришёл к тебе, ты уж прости, Ир, за наглость, — едва не впервые за весь этот разговор он тепло ей улыбнулся. — Я не располагал средствами, чтобы остановиться в гостинице, я всё откладываю на… сама знаешь. А ещё я очень хотел тебя увидеть. Такая же призрачная тень улыбки коснулась её лица, но спустя миг не рассеялась. Они встретились взглядами. Она очнулась, когда, как какую-то вечность назад, опустила голову ему на плечо, а он неощутимо её обнимал и как будто раскачивал в танце — она почти слышала эту мелодию и не могла объяснить, почему это помнила. Почему помнила столько всего, что сейчас ей не нужно было узнавать его заново — будто они никогда не… Конечно, тому посодействовало их общение по сети, и теперь она не представляла, как не догадалась ещё тогда. Она чуть отстранилась, оставив ладони на его плечах и сощурившись в притворной злости: — Ты мог бы сказать мне об этом вчера, чтобы я не гадала, что ты вдруг забыл в моём доме и почему Лёша, с которым я очень привыкла общаться, которого жду здесь, в России, бесследно пропал. — Только разве ты не… — он взглянул на неё в удивлении. — Я ведь сказал, что приехал к тебе. Извинился за то, что обманывал, выразил свою надежду, что мы с тобой… Нет, в самом деле, Егорова, как ты могла не понять, что мы с Лёшей — одно лицо? Она лишь фыркнула, не собираясь ему ничего говорить. Был человек, которого она когда-то любила всем сердцем, и человек, кого она практически полюбила теперь — оставалось увидеть его. Человек, обманувший её, но вернувшийся к ней; человек, никогда ей не лгавший (она в это искренне верила), но так и не открывшийся ей по-настоящему, полностью. Был человек, всякий раз неизменно даривший ей тепло, спокойствие и заботу, и человек, вызывающий в ней просто бурю всего и вся. Один из них был на расстоянии касания руки, другой — где-то за тысячи километров за пеленой неизвестности и страха. Какая ужасная ирония в том, что всё это время это был один и тот же человек. Что это всегда был один человек. — А ты нисколько не изменилась, Ир, — он вернул её назад из мыслей, — такая же красивая. — Кривицкий, прекрати, — как-то вяло остановила она, и, конечно, он не собирался её отпускать. — Я серьёзно, если ты собираешься здесь работать, то хватит болтаться в моём кабинете и… Он покачал головой, улыбаясь, и склонился ближе, и ей катастрофически не хватало настойчивости и желания его прогнать, и, конечно же, в этот самый момент в кабинет не иначе как ворвалась фурия, эта огромная и громогласная фурия, — и потрясённо застыла, едва начала говорить. Ирина буквально вылетела из объятий Кривицкого и материализовалась в своём кресле, по пути сбив со стола пару-тройку предметов, но всё это было мгновением позже, и приклеившийся к ней взгляд Фаины нельзя было ни с чем спутать. Потрясающе. — Простите, Ирина Алексеевна, — начала та, очнувшись и шумно зашелестев блокнотом, что прижимала к груди, — но вот Брагин сегодня опять опоздал, и я всё понимаю, он только недавно вернулся… — У вас всё? — Ирина вновь чувствовала сильное раздражение и не пыталась его подавить. — Тогда идите и работайте, а с Брагиным я как-нибудь разберусь сама. — А я так ему и сказала, что вам передам, — нет, этот удивительный человек просто так не унимался. — И вообще, Ирина Алексеевна, вы меня извините, но в отделении в последнее время ну просто бардак… — Фаина, идите, — повторила она медленнее, — и работайте. А если вам в самый разгар вашей смены настолько неймётся… Фаина пождала губы, окинула Кривицкого долгим взглядом и наконец скрылась. Кривицкий едва сдерживал смех, пока вся эта сценка ещё продолжалась, и вот рассмеялся уже в голос. Ирина Алексеевна с досадой оттолкнула от себя стопку документов. — Ну вот, я тебя поздравляю, теперь она знает. И то ли сейчас разнесёт по всему отделению, то ли сама будет вот так ходить и смотреть, ходить и смотреть, а я же прекрасно вижу, о чём она думает. На плечо легла рука, и ей стоило больших трудов её не сбросить. Надо полагать, Гена ещё не вполне ощутил, какая она в гневе… — Так что она знает, Ир? — с мягкой усмешкой спросил он, как будто поймав её на оговорке, на чём-то не очень осознанном. Она моргнула. И правда, ответ был коротким и ясным: о нас, только то, что она так подумала, значило, что это «мы» теперь было реально. А стоило ли до сих пор отрицать… — Значит так, Кривицкий, сейчас ты идёшь и знакомишься с коллегами, завтра я тебя представлю, — это совсем не было ответом, и она это знала. — Фаину ты уже увидел. Потом мы идём домой. На днях я встречусь с человеком… по нашему с тобой вопросу, мне нужно связаться с ним, потому что мы перенесли нашу встречу, когда ты исчез. — Сама? Ира, это опасно, — он заглянул ей в глаза, — я говорил тебе… Вот они снова вернулись к его сердцу, самой болезненной теме, вокруг которой нельзя было так и продолжать ходить по краю. — Ген, мы просто поговорим, я… я знаю, что делать в таких ситуациях. Я всё продумала, и это не обсуждается, я тебе это ещё как Алексею сказала, — она вымученно усмехнулась. Он выдохнул с очень отчётливым выражением вынужденного смирения с примесью потрясения. — Ты добьёшься всего, чего хочешь, Егорова, я всегда это знал. Я хочу, чтобы твоё сердце билось и билось, опять не сказала она ему, но… наверное, он легко мог найти это в её глазах, чуть заблестевших — и снова к нему обращённых.

***

— Да, Лёш, — Гена вышел из её спальни в не до конца застёгнутой рубашке, полностью увлечённый внезапным звонком. — Да, да, я в России… Нет, я не шутил в прошлый раз. Ну вот так я решил, сынок, захотел папу проведать… Ирина, встретив его с улыбкой, при этом скептически повела бровью: ну да, как же, папу. Он очень хорошо видел это её выражение, но продолжал свою линию наспех рождающейся полуправды: — Что-что? Почему сдал квартиру? Ну как бы тебе сказать… — Да, действительно, как бы сказать, — она не удержалась; он на неё шикнул. — Я просто ищу перемен, новой жизни. Считай это чем хочешь… Да и тебе ли об этом судить, Лёшка? Сам-то в Камбодже? Да, я здесь работаю, сразу устроился… Как себя чувствую? Великолепно! — Действительно, — снова прокомментировала она из-за стойки, — очень хорошо себя чувствуешь. — Лёш, мне пора собираться… я рад был тебя слышать, не представляешь! — возможно, Гена сворачивал этот разговор, потому что она издевалась, но она не могла спокойно переносить то, как он танцевал вокруг самого главного вместо признания, и не кому-нибудь, а родному сыну. — Ты сам как? Ну вот и прекрасно. Давай, Лёш, до связи, — он завершил звонок с видимым облегчением. — Ира! Вот ты специально, да? — Да, специально, — она ничуть не отрицала. — Ты просто скажи ему, ну ты же вечно не будешь скрывать, правда? — Чем он сейчас мне поможет, позволь спросить? — он застегнул оставшиеся пуговицы и присоединился к ней, чтобы позавтракать. — Ну вот приедет, и что? Ир, прости за такой вопрос, но ты сама бы сказала Артёму? — Я думаю, что… я не знаю, — она сейчас правда представила это и вдруг не нашла однозначного, лёгкого, правильного ответа. Артём счастлив был строить карьеру и отношения со своей девочкой в Кракове, и она старалась не думать о том, что видела её только на паре фотографий, а не вживую, что он тогда не привёл её познакомиться, решив уехать и просто поставив семью перед фактом. Она очень хотела бы, чтобы он вырвался и приехал хотя бы на несколько дней, но он никогда не заводил об этом разговора. — Ну вот, ты меня понимаешь. Я ведь и тебе говорить не планировал, просто ты, что называется, поймала след, — да, она и сама сейчас вспомнила тот вечер, теперь казавшийся очень далёким. — Надеюсь, что больше ни тайн, ни скелетов в шкафу не осталось. Она не смогла оставаться серьёзной и хмурой, когда он потянулся через стойку, только чтобы легко её поцеловать. — От тебя, Егорова, что-то скрыть — задача крайне сложная, а для меня и вовсе неразрешимая. Ты как рентген-аппарат, что я тебе ещё будучи Лёшей сказал. — Да, я помню, Ген, всё, что ты мне говорил, я очень хорошо помню, не сомневайся, — она рассмеялась. Вот только секунду спустя в голову полезли не очень хорошие мысли — в последнее время она необъяснимо не могла перестать думать о самом ужасном. — И то, что ты великолепно — ты так сказал, да? — себя чувствуешь, я тоже помню. — Ир… — он моментально поймал изменившееся настроение. — Просто скажи мне, пожалуйста, что бы ты делал, не встреться мы на этом сайте. Сидел и ждал? — она пыталась не брать в расчёт эту так и не случившуюся вероятность, она пыталась не представлять её, но у неё не очень хорошо получалось. Сейчас, когда Гена стал первым и вторым в очереди и они ждали донора, всё равно оставалось бездействовать, и, хотя шансы существенно выросли, кто знал, когда тот найдётся, удастся ли обойтись без осложнений? Но будь он десятым, пятнадцатым, каким угодно, останься в Израиле — может, она никогда не узнала бы… — Предлагаешь убить человека и вырезать у него сердце? — он тоже нахмурился. — Даже вернись я сюда, я не знал бы, к кому обратиться и предложить взятку. — Ты прежде всего мог ко мне обратиться. — Тогда в чём вопрос, если так и случилось? — Нет, я хочу знать, Ген, что если бы не переписка, то ты у себя там не умер бы, — может быть, она ответила резко, но в этот момент не была склонна к выбору более мягких слов. Хотя он был здесь, рядом, и даже держал её за руку словно в попытке приободрить, на душе было скверно, как будто её, не его, сердце билось слабее и тише. Она ничего больше не могла сделать — вот что было самое отвратительное; она просто не знала, достаточно ли этой помощи. Или, как он там сказал, вырвать сердце — таким был единственный путь? — Ну чего ты, — он обошёл стойку, обнял её, поцеловал в висок. Откуда-то взялись слёзы — она зло сморгнула их, путаясь в собственных мыслях. — Кто знает, Ир, что тогда было бы. Я вот хочу верить, что мы бы всё равно встретились. — Зато я, знаешь ли, жду от жизни плохого, — она отстранилась, поймала его взгляд. — Оно постоянно сбывается. Нечего было ответить, когда они правда никак не могли пересечься — иначе; когда всё решил один странно совпавший день, а на него приходилось огромное множество как-то минувших их несовпадений. Когда над ним прочно нависла угроза, когда ожидание не обещало какого-то срока, когда операция могла пройти любым образом, когда она очень сильно боялась признаться себе, что он для неё значит, и в этот же миг потерять — только не в неизвестности, а навсегда. — …навсегда. Ира! Она моргнула, очнулась от этого слова. Он слышал её? — Что? — Ириш, я прошу тебя, просто не думай об этом. Я как-то вернулся, а всё остальное… Осим хаим, помнишь? Она не могла наслаждаться стремительно тающим, вне её сил было закрыть глаза на предельную зыбкость такой беззаботности, и ощущение необратимости только давило всё больше. Но он обнимал её в эту секунду — и в эту секунду она лишь тянулась в ответ. Его сердце сейчас можно было услышать — буквально. Осим хаим, вновь говорил его голос. Пока ещё это реально.