Личный вор или всё было в том взгляде

Его тёмные глаза темноты в себе не хранили. Она исчезла, словно никогда и не беспокоила. Голова падала, но лежать не мог. Тогда мир в глазах начинал вертеться как мужчина хотел бы крутиться в особом танце. Лишь сил не хватало и на единение со Всевышним. Выдохнул, целуя руку, что протянута была к нему. Только не подозревал кого воспринимал ею от боли. Кому доверил такую искренность. Язык не ощущала своим. Словно стал больше всей головы, которую захватила тревога. И несколько седых волосков тому являлись доказательством. Обняли его знакомые руки, но не те самые. Не руки той, которой хотелось ещё не одну жизнь посвятить. Далеко не одну. Чётки взял в руки, пальцем сжимая одну из бусинок. Тёмных, но не чёрных. Несколькими часами позже смотрел в любимые лазурные глаза. Настолько же светлые как и в первую встречу. Хотела было что-то спросить, но сдержала ръяное желание. Сумела его подавить. Жар уже не тревожил с прежней силой. Лишь желание проверить насколько мужчине лучше сдерживать не могла. Коснулась его лба, но после невинным взглядом посмотрела на повелителя. Так предполагал, ведь мужчину вдалеке не было возможности увидеть. Султана Ибрагима не мог видеть, насколько помнил, но и на небольшого шехзаде силуэт тоже не походил. Ничуть не походил. Но думать больно. Как и вспоминать пережитое слегка более раннее последнего ранения. Под рёбрами чувствовал острую необходимость, за которой всё возвышалась тень видения. Тень неправды. Неискренности и отсутствия всякой жалости к себе, как бы ни было всё подозрительным. Даже перья, что иногда ложились на его тело, будто укрывая рану от чужих глаз. На первый взгляд укрывая. - Душа... - Танцевать хочет. - продолжила, помогая с раной как-то виновато. Настороженность ещё больше пробуждая убегающими взглядами. Подозрения одни остались в голове, что будто гудела. Над собой увидел яркую птицу, которую симургом с трудом назвал бы. Только что-то от неё осталось в теле небольшой птицы, смотрящий на небо светящимися глазками. - Диляшуб Султан... - всегда думал, что такими словами только смешит всевышние силы. Женщина ничем не отвечала султанскому статусу. Словно Кесем Султан лишь своей тенью оставила около сына-султана, вольной тенью. В каких-то проявлениях лишь свободной. Она никак не ответила на догадку. Не хотела защиты в будущем, которая вызвала бы множество ощутимых неприятностей. Ревность старшей Валиде не желала испытывать, ведь и без того догадывалась о её силе. Светлыми глаза казались не только от боли, затуманившей его взор, но и госпожа нежнее была. К одному из тех, кто позволил ей стать такой. Важной матерью, как описывалось положение Хасеки. Валиде, получающей уважение с неприкрытой завистью. - Каждый день глубокой болью впервые будет... оставаться в памяти. - Любить для того и позволил Всевышний. Боль не испытывать, а чтобы жить ею, дышать и находить силы именно в ней. - голос оставался слабым, только теперь в нём появилось что-то совсем далёкою Кеманкешу паше. Тому, которым он себя увидел спустя годы. Верившим госпоже, в светлых глазах которой видел, как и шехзаде, растерянность с виной. Тогда они в корпусе огласили шехзаде Касыма возможным правителем, но султаном не называли. Глава янычар сам прокричал, чем и других подбодрил. Как тоска навсегда оселилась в глазах, что раньше сдавались только радостными или немного грустными. Боль затмевала воспоминание, от которого лишь усилилась. Лесной аромат совсем немного успокаивал внутреннюю тревогу за Кесем Султан. Одинокую теперь госпожу. Пообещал себе, ненадолго. Она сидела в каюте, а в окнах можно было увидеть почти половину города. Столица была столь же голубой, как и глаза госпожи, чью щеку украсила небольшая слеза. Руки с глазами потеряли свою привычную силу, а перевёрнутый приказ (с глаз долой - поменьше раздражения) не привлекал никакого её внимания. И на него сил не было в такой спокойной проверке что за пользу приносил флот. - Никого ко мне не подпускайте. - попросила, когда один из янычар принёс щербет. Тот поклонился, не понимая насколько важно следить за этим. От жара внутри, подозревала - вины, выпила содержимое стакана одним глотком. Сердцебиение остановилось на короткий миг, в котором привязанность проявила себя любовью. Его имя прошептала как молитву, на которую полагала последнюю надежду. Компас с картой приковали к себе взгляд глаз, которые не теряли свой особенный цвет. Больше не теряли, так как ему было дано обещание, когда те на миг потеряли связь с происходящим вокруг. Не самое хрупкое, разве только на вид, украшение взяла, разламывая на кусочки. Из них после хатун могут и ей сделать саван. Те, кому оставалась дорогой. Искренне дорогой. Пальцем скинула кусочки украшения, которое и крошиться начало. Об этом не думала, ни о чём не думала, играя, будто восковыми, пальцами. - Оставить может. Может. - пустота голоса ещё больше раздражала того волнения, из которого понимала насколько он дорог. Спустя столько лет рука об руку. В сдержанности, что подобала Валиде Султан, громила всё, что лишь приходилось по силах. Угасающих силах женщины, седина которой стремительно проступила. - Мог бы, ещё неколькими часами ранее. - паша обрадовал бы, только никого рядом не было. Сама попросила не подпускать никого к себе. Сделала пару шагов к двери, с трудом встав. После чего пришла в себя уже на руках того, кого так любила всю жизнь. Того, за кем надлом в сердце ныл. Надлом, причиной которому он стал. Шехзаде Мурада не помнила давно, потому видела уже не самого мужественного повелителя. Того, кому когда-то пришлось поклониться, заверяя во всепоглощающей преданности ему как халифу. С потерянным взглядом, не касающегося и тени государственного сына. - Душа моя, дерево не показало себя мне... - прошептала, ощущая как уходила от жизни. - Оно не так и важно... - отвечал с тем неким трепетом, ради которого Кесем Султан оставалась дерзкой до самого его ухода с этого мира. Чёрного мира, не позволяющего боли исчезнуть в какой-то миг. Исчезнуть, словно её и не было никогда. Тёплые, а то и горячие руки ощутила на своей груди. Кто-то проверял насколько замедлилось сердцебиение. Кто-то заботлив как мама или же боящийся как ребёнок. Фатьма Султан одна осталась, что могла бы бояться за валиде. Другие не видели будто в ней матушки, старавшейся изменить столько судеб только под их мир. Их ненастоящий мир, которым ранее султанша пыталась защитить от того, с чем бороться самой становилось всё сложнее. - Любовь не останется там, где нет доброты. - услышала, открывая глаза без всякой радости. Совсем её не было, ведь от Мустафы паши ничего не слышала. Он же видел её, знала, потому и было стыдно. Стыдно за некую чёрствость, которой совершенно не хотелось допускать. Пережитое оправданием не воспринимала. Сердце тому противилось. Поделённое на три части, большая из которых трепетала чаще остальных от одной только возможности потерять верного Кеманкеша Мустафу. Верного тому восхищению, что годами пряталось в глубине их взоров друг на друга. Может, и за некоторыми словами, которых не могли не сказать. Как бы опасно не было проговорить то, что напоминало: жизнь ещё пробивается, открывая занавес существования. Любовью поддерживаемая жизнь.