Ребят, держитесь

В универе красочные стены, завешаны полотнами и изрисованы фресками студентов. В коридоре вытянутые колонны обнаженных скульптур, стоят слепые, но пафосные по-театральному. В гулких залах стены серые, потому что серый - цвет отражающий другие цвета. Здесь Борис три года рисовал киянки, ел чужие бананы и пинал хуи. В коридоре напротив деканата они прикрывали Павловского, тридцатилетнего вечного студента, который постоянно "вылетал" из универа по причине пьянства. В очередной раз он завалился на лавку и дрых, а они соорудили вокруг драпировки, яблоки и бидоны, и сидели, рисовали его с самым деловым видом каждый раз, когда кто-то из преподов проходил мимо. В итоге Павловский опять вылетел, но не в тот раз. Теперь вылететь можно было уже не так задорно, да и влететь обратно трудновато. Это все такой отбор. Почти генетическая лотерея. Только интересно, кто в итоге выживает и зачем. Сначала одно, потом другое на протяжении трёх лет, столько соблазна сдохнуть - столько же, сколько соблазна убить - и все никак не согласуется с учебой. Он уже не знает почётно ли сейчас получать диплом. Сейчас, когда уже ничего не почётно. В любом случае он его не получит. В деканате все улыбаются и сочувствуют тоже с улыбками. "Ну ничего, молодой, переучишься, все равно с нашей профессией много не получают" и прочие замечательные пожелания. Борис чешет нос, кривит губы и уныло смотрит то на них, то на часы. Он ещё не уверен какой уровень грубости хочет себе позволять по жизни. Ответы в голове находятся в спектре от "ага" до "вы типа долбоебы или что". Но побеждает внутренний сын маминой подруги - художник и интеллигент. Борис единственный слышит его голос, потому что длинные волосы, татуировки и черный плащ скрывают интеллигента очень глубоко. В том числе и от его настоящей матери. Она звонит ему каждый день. "Три сраных года псу под хвост". "И зачем мы тебя отдали в художники? Этот город тебя испортил. Совсем изменил моего сына". Борис любит промолчать. Он любит возвыситься над собеседником длинной сухой палкой и смотреть ничего не выражающим бесцветным взглядом. Черный с ног до головы, с крестами в ушах и татуировкой с иероглифами "крутить здесь" над воротником. Молчаливое равнодушие обычно демотивировало собеседника. Только матери было не важно с каким взглядом он вылетел из универа. "Это просто кошмар. Много изменил конечно. Все, закончилось, все да? Как вышел так и закончилось?" Он пожимал плечами. Что он должен говорить - ладно, это извечный вопрос для интроверта. Когда нужно было звонить по телефону, он например, записывал в блокноте текст. Но вот что он должен чувствовать? Иногда он решал не прятать чувства и переживать их. Становилось так больно, так кошмарно, плохо, появлялась такая сильная беспомощность и ненависть к себе, что он немедленно перекрывал этот вентиль. Зачем ему чувствовать момент, если вовсе не хотелось увеличивать агонию? Практика осознанности - забава тиктокеров на Таити. Осознанно забирать документы из любимого универа на следующий день после выхода с пятнадцати суток, совсем не так прикалывает. В этом году все тихо. А два года назад было шумно, как в разбуженном осином гнезде: люди галдели в коридоре, сидели на подоконниках, играли на гитарах песни Цоя и успевали высказать целую речь после отчисления. Тогда он мог чувствовать надежду. Но с тех пор надписи скрылись под слоями краски. Только в голове знакомое длинное пятно на пешеходном переходе было фразой. "Не забудем - не простим". Но сколько вещей он не имел права забывать, сколько ответственности не простить он мог бы вынести? Сейчас было просто холодно для весны. Он разучился спать на мягком и вызывал у родственников ужас, будучи обнаруженным на полу. Он стал ненавидеть тушёнку, кислую капусту и варёную колбасу. Он начал серьезно относиться к смайликам в интернете. На улице он часто оглядывался назад. И буквально заставил себя не носить две пары трусов "на всякий случай", потому что это означало бы полный финиш кукухи. Он лежал иногда на полу и думал о планах. "Человек, вопреки видимости, не ставит перед собой целей. Их ему навязывает время, в котором он родился, он может им служить или бунтовать против них, но объект служения или бунта дан извне". Планы на жизнь не строились, потому что объект служения или бунта все никак не складывался. Он не знал - будет ли завтра атомная война, умрет ли он в кризис при безработице, как долго ещё будут выдавать визы, не арестуют ли его ещё раз и так далее и так далее. Борис оптимистично надеялся, что он пессимист. Женя как и Борис носит чёрное, только из практических соображений, - легко подобрать, просто стирать и не страшно шляться по заброшкам. Женя ниже Бориса, но все люди в мире, кроме баскетболистов, ниже Бориса. У него на лице веснушки, даже зимой, он любит авангардистов как московская модница, он притащил домой радиоприемник, чтобы слушать свои старые кассеты. И конечно, "эти волосы взял он у ржи". Они вместе могут петь на кухне и "я солдат", и "свобода, свобода" и даже "как жизнь без весны, весна без грозы". Они могут всю ночь рисовать на стене дикую и необузданную абстракцию. Они могут обсуждать пришедшую к Борису идею забавной драконьей порнушки. Смотреть старые советские фильмы, а после душа обсуждать Ницше, с кушаками из полотенец на голове. Только он не знал, могут ли они жить вместе. Вряд ли бойцы невидимого фронта идут по его стопам. Но что если вдруг он приедет и как-то осложнит Жене жизнь? Они не могут жениться и не родственники, и если Женю как журналиста захотят засадить на двадцать лет, то Бориса могут привлечь как свидетеля. - Ой, - говорил Женя весело, - вообще не парься, захотят посадить, сделают это хоть с тобой, хоть без. А так - потрахаемся напоследок. По мнению Бориса, для внештатного репортёра независимого анархистского журнала Женя был не то что слишком весел, а скорее безумен. "Но даже те, кто считается безумно смелыми сейчас, трусы" думал он. Он мог бы, как говорил Марио Савио "броситься собственным телом на шестерни машины, чтобы остановить ее", но знал что одно его тело такое маленькое и лёгкое, что превратится в пыль не изменив ничего и ничего не оставив. Ему нужен был тыл, но за спиной было пусто. Он покупал помидоры на рынке, потому что если в Борисе жил интеллигент, то в Жене - сибирская бабка, не признающая ненатуральные продукты "дешевые за счёт недоплаты рабочим". Борис рассматривал жадно лукум, ради которого Эдмунд был готов продать Белой Колдунье своих родственников. Впереди очередь пенилась седыми пенсионерами. - А украинской халвы у вас нет? - спрашивали они деловито. - Сами за ней и едьте, - округляла глаза продавщица. Так выглядел его тыл: как черная дыра. Два года назад Борис держался, как стойкий оловянный солдатик и жевал травку. Он не разделял позиции никого, кроме позиции безбилетников революции. А Женя носился бешеным ежом по площадям и отковыривал брусчатку. Тогда-то он отсидел свои пятнадцать и вылетел из их группы первым, но перепоступил на журналиста. И теперь угарал над Борисом. - Митинги-то ничего не решают, Женя, - гундел он, зажав себе нос рукой и таким образом передразнивая парня. Борис смотрел на него и кривился. Они оба знали что митинги ничего не решают. Но кто в СНГ не чужд селфхарму? Сигареты, алкоголь, подогретая скрепка, лезвия, политический активизм. Дома никто не готовит. Женя обычно пьет кофе или жрет что-то быстрое вроде бутербродов. Его рабочий день на удаленке, а значит двадцать четыре часа в сутки. На основной работе он постит новости на канале в телеграмм. Это работа на официальные российские СМИ. Они не знают приготовлен ли за это котел на том свете. Женя говорит что читал, что по этой теме пишут журналисты, мол, можно просто констатировать сухие факты, если твоя позиция отличается от позиции властей. Для второй, неофициальной работы, он переводит интервью с курдами. Борис теперь без универа и чувствует себя женщиной. Хочется независимости и карьеры, а у него помидоры и шугар дэдди, которого надо кормить. - Бросай уже кого-нибудь. Или россиян или курдов, - ворчит он, - у тебя желудок скоро сам себя съест. - Бубубу. Борис погружается в изучение рабочего рынка. Даже удивительно, с чего это раньше все так орали про утечку мозгов. Вакансии - повар, грузчик и электромонтер, явно намекали на то, что мозгам утекать было не от чего - их никто и не ловил. Ему везло делать заказы на иллюстрации. Но его напрягало отсутствие постоянства. Он закрывал двенадцатичасовую рабочую смену, там, где можно было работать без образования, а в голове шли титры из фильма "И проиграли бой". "По всей стране люди участвовали в сражениях подобных этому, в борьбе за справедливые условия труда. Только в 1934 году более полутора миллионов рабочих приняли участие в более в двух тысячах забастовок. Большинство из них ни к чему не привели. Многих забастовщиков арестовывали или даже убивали. Но эти волнения посеяли семя перемен. В 1935 году был принят закон Вагнера о профсоюзах, гарантировавших рабочим свободу собраний и забастовок". И восьмичасовой рабочий день. Когда в очередной раз ему предлагали работать на ставку, а платить за половину - ему хотелось смеяться, но он ещё не умел. Профсоюзы покупали подарки на двадцать третье февраля и восьмое марта. На одной из работ начальница сказала: "сразу увольняем за сабонтаж. Сабантуй". Права рабочих оказались песком, а кризис - ветром. Борис сидел с пластиковым стаканчиком на заднем дворе забегаловки и пил воду. У кого-то был день рождения и в ресторане напротив заказывали музыку: ягоду калинку и прочее. Он думал какую музыку бы он заказал. Удивительно складно получилось что он и его Черные птицы, Думаешь нет - говоришь да, и Quo vadis? зарабатывали минималку в потном общепите, не пугая честной народ, а кто-то, кто слушает калинку, радует ею мир. Очень органично. "Что я хочу?" Думал он. "Что я хочу?" И ничего не хотел. На правах свободного человека он начал волонтерить в ночлежках для бомжей, надеясь что когда он сам умрет под забором, бог простит ему грехи. Раньше ему хотелось квартиру с белыми стенами, на которые он повесил бы свои картины, где поставил бы всякую ретро-мебель. Взять Женю и у переехать в Питер, какая тому разница где сидеть в ноутбуке? Купить икеевский синий диван. Он думал что до этого осталось немного времени и вот он уже если не в Питере, то хотя бы в уютной квартире. А теперь он смотрел как тупорылая машина на работе превращает котлеты в сочащуюся черную кашу вместо "гриль" и думал, как сильно его шандарахнуло назад. Словно все ровесники уже пробежали половину марафона, а его завернули со штрафом теперь все это догонять. К тому же он заезжал домой, где был его отец, который работал на заводе плотником, и мать, которая работала в скорой. Они работали, работали и работали, а впереди не было ничего. Кафе раз в месяц и жизнь по выходным. Жутко: он стал их понимать. Однажды он видел процент людей которые живут от зарплаты до зарплаты и недоумевал - процент? От чего процент? Разве не все так живут? До восемнадцати трудно представить себя нищим. После двадцати трудно представить себя живым. Он подумал, что люди, которые не выходили на площади и так далее, не боялись потерять работу - они боялись потерять мечту. Мечту об икеевском диване и собственной квартире в Питере, которая обнажится, окажется такой неисполнимой и далёкой, как сон в три утра после закрытия смены. "Рабочие Америки не имеют классового сознания, потому что они думают что они не рабочие, а временно нищие миллиардеры". Он был таким. Но как только диван исчез, Борис понял, что им некуда отступать, позади не Москва, позади голод и нищета, и нет промежуточного варианта. "Разбогатей - или умри". Жизнь среднего класса похожа на забег в колесе - перед мордой недостижимая морковка. Жизнь низшего класса похожа на бессмысленную беготню. После работы ему хочется только спать и много есть. Но он отказывает себе в этом удовольствии, в этом знаменитом оправдании "безграмотности масс". По вечерам он прислоняется к стене, Женя ложится головой ему на бедро или гладит ноги, а Борис читает ему Гелдерлооса или Такман. Иногда он встречает родителей, но не очень их понимает. Иногда он говорит с друзьями, но не о политике - он не понимает и их. Люди начинают раздражать его больше, чем раньше. Иногда он выходит на улицу и представляет как бомбы падают на крыши окружающих домов - и ему становится хорошо. Как бы ему хотелось, чтобы кто-то поджарил эти трусливые задницы. Он вспоминает, как говорил со своей матерью много-много лет назад о революции, и она спросила его - как убивая можно построить мир без убийств? Они стояли на балконе, Женя курил, а Борис вылез его обнимать и дышать никотином. Женя приподнял экран телефона и они вместе смотрели как Петя и Волк плавают в затопленном мире Кощея. На улице не было фонарей, шуршал сквер и коты. Если бы не было Жени и матери, Борис не умер бы от голода, он бы начал делать бомбы. Но любовь делала его слабым, существование любви заставляло идти на уступки и ползать как раненое животное. Двенадцать часов, семьдесят, сто, только бы вернуться домой. Мать тогда, говорила что жить надо ради любви. Но он не знал ради чего стоит жить и, главное, как стоит. Многие его друзья уезжали и говорили что где-то там смогут "нормально жить", но может он не хотел нормально жить. Может он хотел бороться. Все получалось вполсилы - и не борец, и не любовник. А жизнь только слово. Они стояли на балконе и он пел и все думал значит ли это что-то - "смерть стоит того чтобы жить"? Женя проверял почту и ругался что предыдущий журналист, выпустивший новость, перепутал фамилии очередных безумных чиновников. И Борис стоял рядом один. Один на один с большой исторической машиной, как все в мире стояли с ней один на один, рождались одни и умирали. "А жизнь - только слово. Есть лишь любовь, и есть смерть Эй, а кто будет петь, если все будут спать? Смерть стоит того, чтобы жить А любовь стоит того, чтобы ждать." И горел погребальным костром закат.