Ребят, держитесь

А потом Женя уехал в Украину. Ему позвонил старший коллега, крутой, по его словам, человек, добившийся возможности выехать на фронт. С начала войны Женя туда рвался, но с российской стороны происходила настоящая блокада, как для волонтеров, так и для журналистов. Чужие были не нужны. Ну или по крайней мере лично они с Женей, со своими черными списками, были не нужны. А теперь это было возможно, правда не с их стороны фронта, а с Украинской. Борис хмуро помешивал кофе из супермаркета - мерзкий, поносного цвета, с противным запахом сахара. С одной стороны - это же Женя. С другой - это же Женя. - Во-первых тебе все равно не дадут напечатать правду. Во-вторых ты не сможешь вернуться в Беларусь. - Не беда, - весело отвечал Женя. Он тоже пил "поносный кофе", и, пользуясь Борисовым недовольным стоянием у плиты, положил ноги на вторую и единственную оставшуюся табуретку. - Зато я буду знать правду. И есть куча неофициальных СМИ. - Поправочка: есть только неофициальные СМИ. Борис сам сидел с одним журналистом из ".....ки", а Женя раньше снимал квартиру с парнем из "....бай", который теперь работал на официальные новости. Борис понимал что подбирает аргументы "против" недостаточно бодро. Он не хотел быть плохим парнем, которому плевать что его человек лезет в самый центр кровавой мясорубки. Но при этом он был Борисом, он был анархистом, он три года волонтерил с инвалидами, продвигал зелёные акции вплоть до спасения бобров, никогда не опускал руки. Он любил этого парня с "бчб" флагом, человека выбившего зубы менту и пережившего насилие со сломанной ногой в тюрьме. Он восхищался тем, что Женя решил поехать туда, сам завидовал этому - Борис мог такое провернуть только в случае полного отказа от какой-либо хотя бы призрачной беспристрастности. А у журналистов нет оружия. По крайней мере у тех, кто соблюдает этику. Ещё он не любил распространение выбора человека, на всех связанных с ним людей. Когда он сам оказался не на штрафе (как первые два раза в прошлом году), друзья и родственники слетелись к тюрьме наперебой уверяя как у них начались прыщи и бессонница, как они из-за него страдали, как искали его ночами и обзванивали все ИВС. А у него в планах было выйти, доехать до знакомых, помыться, побриться, поехать в универ, а не улыбаться всем и рассказывать про жёсткие койки и как он в порядке и едте домой. Ему не нравилось что другие словно бы навалились дополнительным балластом на его выбор: смотри мол, твой выбор это не только твои страдания, но и наши. И в общении с Женей он не хотел быть таким балластом. Он не хотел заставлять парня думать о себе, потому что Борис сам о себе так уж и быть, подумает. И он сдается: - Я тебя люблю, Женя. - Ну конечно, - улыбается тот. Женю родители Бориса считают худшей компанией, потому что он воплощение всех ночных кошмаров правильного гражданина: белорусский националист нетрадиционной ориентации. Сначала Борис его просто заметил как прикольного парня с параллели, который постоянно говорит на белорусском языке и при это ещё невозможно красивый. А влюбился нечаянно на лестнице. Они как герои американского ромкома делали шаг вправо-шаг влево чтобы пропустить друг друга и только врезались как дураки. Женька шагнул назад, вытягивая влево руку, мол проходи уже. Была поздняя осень, Женя подстригся, в ушах белые наушники, а взгляд удивительно тусклый, серый, пустой. У Жени - который просто костер, а не человек. И Борис почувствовал грусть от этого. Хотелось взять парня за плечо и спросить "хей, что случилось?". Но он не спросил. Просто с тех пор каждый раз пересекаясь в коридоре чувствовал, словно сквозь тело проходит луч света. Словно Борис - телефон на магнитной зарядке. Потом они встретились в киноклубе. На Чехословацкой "Новой волне". Ребята обсуждали фильм "Маргаритки" так по-стариковски, Женя сразу достал из широких штанин религиозные отсылки. А у Бориса на эти религиозные отсылки уже выработалась аллергия, его бесило что фильм-бунт опустили до самой простой в мире расшифровки. Он с другом тогда снимал первый этаж бывшего панского дома, с железными койками, старинной мебелью и картинами. Они выходили и заходили домой только через окно на кухне. Оклеили стены между картинами фотками членов и устроили в зале сад из забалансированных камней. Борис жил в бесконечном разрушении порядка, где мрачные мужчины на велосипедах ежедневно едут на работу, не обращая внимание на падающие здания и самых испорченных в мире женщин. Мужчины, которым Хитилова посвятила свой фильм: огорчающиеся только из-за растоптанного салата. А притаскивать религиозные отсылки - это априори переживать за салат. Так они с Женей стали спорить на киноклубе, а потом на "Антибарьере", а потом в баре. И на кухне, кинув друзей с настолками и шестью бутылками вина. Тогда Борис уже знал что Женя бисексуален по слухам. Наклонился и целовал его белую шею. И Женя потянул его ближе за талию, провел рукой по штанам. Ещё с тех пор Борис с Женей по многим вопросам не сходились во мнениях, как это часто бывает между ультраправым и ультралевым. Но Борис чувствует что-то странное в том как они по очереди зачитывают Юнгера и Калхуна. На самом деле они никогда не сходятся, и при этом никогда не спорят о самых глубинных, самых важных вещах. Они вместе против государственного угнетения, они вместе против империализма, колониальных войн за территориальные интересы, вместе за права студентов и рабочих, они вместе на акции, они вместе в постели. И Борис чувствует, что между ними нет никакой разницы, тем временем как с огромным количеством людей он никогда не спорит - и с этими же людьми не имеет ничего общего. Может они упускают что-то важное в своей идеологической раздробленности, суть стремлений, а не обёртку от нее. Но Борис не мог этого сформулировать. А когда Женя уехал, в России началась мобилизация. И Борис пережил практически тоже, что и в начале войны: какой-то непонятный подъем адреналина, смешанный с бессилием. Он сразу нашел один из проектов, которые помогал людям с повестками выехать, и присоединился к нему. Иногда он сутками мониторил заявки: все опасались закрытия границ и старались уехать до двадцать девятого. Он прокладывал путь и оплачивал билеты, прокладывал и оплачивал, но попутно приходилось вчитываться в законы, советоваться с юристами, успокаивать людей, принимающих решения на панике. Когда в Дагестане начались протесты к ним обратилась семья: все в ужасе, к ним приходят с угрозами, "у нас Дагестан, у нас законы не работают", нельзя выйти на улицу ночью, там дроны и полиция, нельзя даже положить деньги на карту, чтобы оплатить билет, потому что нельзя выйти в обед - там митинг. Мир аплодировал протесту, но Борис понимал этих людей. В двадцатом его беременную соседку, не имеющую никакого отношения к бчб, схватили и избили, она потеряла ребенка и месяцами лежала в кровати. Во время волнений на шахматной доске есть протестующие и менты, но есть и люди в ужасе бегущие от места скопления людей, чтобы случайно не получить дубинкой за то, что вышел в магазин за огурцами. Так жила половина Минска. В те дни так жил и Дагестан. "Вы только не исчезайте, пожалуйста, Борис". "Я буду рядом". "Вы не представляете что у нас происходит, вам не приходилось такого переживать, но мы в самом центре..." И Борис кивал и писал, что им сейчас нужно думать не о том что может случиться, а о том что они буду делать следуя плану эвакуации, который они составили, и о своих детях. Ему было страшно что они не смогут уехать. Они уехали. В очереди на границе встретили других мусульман, написали что они очень хорошие и помогают. Иногда писали совсем дети - шестнадцать, восемнадцать. Это было для него забавным. В основном их перекидывали психологам. Потом острая фаза прошла, а на границах появились списки. "Закрытие границ" прошло без пафоса - списки и списки. Казалось бы. Жизнь вошла в свою обычную колею. Борис перестал скроллить новости, писал на заказ статьи и рефераты. Ходил в кафе. В Беларуси что-то медленно происходило. Семинары на работе про действия в условиях войны, проверка подвалов. Но он с этим не пересекался, не работал на государство и жил как сыч. А однажды ему написала Линка. "Родной, ты уже знаешь печальную новость?" А он жил в двадцать втором году, он знал много печальных новостей. Линка скинула ему какую-то короткую запись из нехты, короткую, с чёрно-белой фотографией. И он не успел даже прочесть до конца заголовок, просто сердцебиение стало болезненно вбиваться в грудную клетку: тяжело, со всей силы, с шумом в ушах, быстро, как перед смертью. Он сел рядом со столом и начал дышать. Его дыхание было медленным, в рассинхрон. Организм при быстром беге переживает стресс полностью, в поту, в коже, в ногах, все на адреналине. А тут только сердце поняло что случилось и бросилось вперёд, как подстреленное. Потом он смог встать. Линка написала - хочет ли он поговорить об этом, позвонить ли ему? А он не хотел говорить сейчас ни с кем, кто и сам это как-то по-своему переживает. Он заставил себя дочитать новость и пошел в магазин. Женя был убит. Его Женя был убит. Борису хотелось всем кричать об этом - и никому не говорить. Заезжал отец. - Очень многие умирают сейчас, Борь. - Да. Но этот - один-единственный желейный мишка - был Очень Важен для меня. Тогда с отцом он заплакал и они ещё долго ходили по парку и шуршали листьями. Он был в церкви, потому что у Жени были какие-то сложные отношения с христианством, но там на панихиде рассказывали, что все это испытания Бога. А Борис знал что это не испытания Бога. Друзья писали что злятся на руководство универа, которое отстранило Женю. Не перепоступи он, был бы жив. А Борис не злился - образовательные крысы всего лишь грызуны, не имеющие отношения к экзистенциальному выбору, который они с Женей так уважали. Женю не сбила машина, на него не упал кирпич, не случайная пуля в Мариуполе подбила его на повороте. А собственный выбор, целая жизнь борьбы за правду, целая череда оппозиционных статей, лестница протестов. Его личность была просто более смертна, чем многие другие. Идеология это то, что позволяет выбрать смерть. Женя мог умереть только так. Но не должен был умирать. Борис психанул и решил, что ещё год Женя вообще не умер. Им в любом случае не отдадут его тело, - как его провезешь? А если он не видел тела, вдруг Женя просто ранен, этого не проверили и сейчас гарная украинка выхаживает его как в фильме про белогвардейцев. Почему они так легко поверили в его смерть, так легко отдали в ее лапы? Смерть на войне была другая чем вся любая смерть. Без тела это была смерть на восемьдесят процентов. А с остальными процентами ещё годами приходилось жить, беречь у живота, баюкать по ночам: Женя, Женя, Женя, Женя вернись. Женя, вставай. Как бы им было стыдно, когда он вернётся, что они так рано похоронили его. Борис думал, что в нем что-то сломается после Жени, но смерть была такой большой, а Борис таким маленьким, что ее факт не помещался в его тело. Несколько дней он ходил и чувствовал открытую рану там, где билось сердце. Чувствовал сепсис в этой ране, забившуюся грязь. Линка сказала провериться у врача. Но что он мог сказать врачу? "Мне осколок, убивший Женю, попал в сердце, потому что оно у нас одно на двоих, вырежьте пожалуйста." Он хотел бы чувствовать эту рану вечно, чтобы смерть Жени осталась с ним навсегда. Но на следующий день даже это чувство пропало. Казалось, что его смерть должна была стать важной частью мнения о том что происходит вокруг. Решить головоломку. Отделить правду от неправды. Но ему было просто больно. Больно смотреть на еду в супермаркете. Больно не чувствовать физическую боль. Психолог посоветовал ему заняться боксом. Написала Аня, девочка, которая сидела с ним в соседней камере в начале войны. "Приезжай к нам в Польшу. Я просто вижу что тебе там плохо". Рассказала про сквот в котором они тренируются с другими анархистами, предложила помощь с гумвизой. Ему хотелось приехать, обнять ее и дышать. Он чувствовал что смерть Жени обязывала его что-то сделать. Но он обессилел за четыре дня. Для него война уже закончилась самым страшным. "Ты спас многих людей, ты молодец", говорили ему про волонтерство. И он смеялся. Он не спас самое важное. Возможно своей поддержкой, своей верой в идеалы подвёл Женьку к месту взрыва, почти собственными руками его туда поставил. Ему нужно было просто посидеть где-нибудь на свободе, не в России и не в Беларуси. Просто подышать. "- Я тебя люблю, Жень. - Ну конечно."