изолированная система

санеми нагло жрет томиоку глазами, когда тот круто разворачивается на офисном стуле к монитору компьютера. небрежно поправляет волосы, собранные в низкий хвост — шикарные черные волосы, на которые санеми готов молиться. в учительской ужасно душно — конец июня неумолимо давит токио аномальной жарой. санеми истекает по́том, хотя старенький кондиционер работает на полную мощность. вжикает застежка-молния — гию медленно стягивает с плеч синюю мастерку и нелепо выпутывает руки из рукавов. тугие мышцы на его предплечьях напрягаются — напрягается член санеми, ощутимо оттягивая ширинку брюк. смотреть на томиоку невыносимо. санеми разве что слюни на него не пускает, словно маленькая влюбленная младшеклассница, и тенген вечно стебет его после пятиминуток, на которых шиназугава присутствует только физически. его мысли далеки от целомудренных — похоть больно бьет в голову, и санеми представляет, как жарко раскладывает томиоку прямо на его рабочем столе, уткнув лицом в квартальные отчеты, как исцеловывает открытую шею у линии роста волос, забираясь под воротник спортивной формы, как сжимает горячие бока и насаживает гию на собственный член, заставляя стонать во весь голос. санеми медленно, но верно возвращается во времена подросткового спермотоксикоза, когда любая женская грудь в вырезе декольте становилась причиной неконтролируемого возбуждения и ежедневной ночной дрочки под одеялом. сейчас, конечно, не грудь и даже не бедра — крепкая мужская задница, обтянутая спортивными штанами, тихий низкий голос и бесконечная меланхолия в синих глазах. пиздец, до чего докатился со своей гомосятиной, думает санеми отрешенно, пока неотрывно следит за движениями рук томиоки. его длинные пальцы ловко скачут по залипающим клавишам, гию что-то шепчет себе под нос, щелкая мышкой, отвлекается, заполняя школьные табели, и, видимо, замечает внимание санеми, потому что вопросительно на него глядит. — шиназугава? лучше бы ты называл меня по имени, детка, чуть не ляпает санеми, но вовремя прикусывает язык и бурчит недовольное «забей». гию пожимает плечами и возвращается к работе. он несильно хлопает по колену, когда глубоко задумывается о чем-то, и эта его привычка кажется санеми совершенно очаровательной. он не прочь оказаться между разведенных ног томиоки, медленно обвести языком очертания коленной чашечки, насладиться крупной дрожью гию и его прерывистыми выдохами, проверить его реакцию на прикосновения шершавых губ к нежной коже внутренней стороны бедра. санеми никогда не желал кого-то настолько сильно, до лихорадочной дрожи в руках, поэтому нахождение с томиокой в одном кабинете для него оказывается испытанием выносливости. — все в порядке? — вдруг спрашивает гию, глядя немного обеспокоенно. со сведенными к переносице бровями он становится на несколько пунктов сексуальнее — санеми едва сдерживается, чтобы не застонать. — угу. — просто ты весь красный. конечно красный, ты вообще себя видел, думает санеми, пытаясь успокоиться. щеки действительно горят — он расстегивает пару верхних пуговиц, и дышать становится легче. томиока не спешит возвращаться к бумагам. пристально наблюдает, как санеми поправляет загнувшийся воротник рубашки, скользит взглядом по острому изгибу ключиц и яремной ямке и замирает там, где виднеется покрытая мелкими шрамами кожа груди. и гию гулко сглатывает. — боже, — не выдерживает санеми, — ты нарываешься. — возможно. и поднимается со своего места. санеми успевает тысячу раз умереть, пока томиока мягко приближается к нему, словно большая кошка, настороженно оглядывается и, наконец, плавно опускается на колени шиназугавы. санеми не верит — ни когда гию кладет его руки на свои напряженные бедра, ни когда он обдает губы санеми горячим дыханием, ни когда накрывает чужой стояк ладонью, ощутимо сжимая сквозь грубую ткань. это напоминает один из развратных снов, в конце которых санеми просыпается, разочарованный и перепачканный собственной спермой. гию глядит в упор — цепко и внимательно, отслеживая смену живых эмоций на лице санеми. — ты что творишь? — рычит он, впрочем, не особо сопротивляясь. — что? — переспрашивает томиока, практически касаясь губами губ санеми, но толкает в грудь, когда тот тянется за поцелуем. — говоришь так, словно не ты мысленно имел меня последние полтора месяца. — туше, — скалится санеми, грубо хватая гию за задницу, подтягивая ближе, жестко притираясь к его полувставшему члену собственным возбуждением. нетерпеливо оттягивает зубами ворот футболки, посасывает кожу под ключицей, рискуя оставить багровый засос — томиока громко охает, и его пальцы неосторожно проходятся по животу санеми, твердому, словно камень. видимо, помешательство передается воздушно-капельным путем — зрачки у гию широкие-широкие, как у наркомана, хотя, наверное, санеми и сам не лучше. он медленно ведет ладонью вверх, надавливая на поясницу, вынуждая томиоку прогнуться сильнее, и вниз, поддевая большим пальцем край футболки и резинку спортивных штанов. запускает ладонь под белье, игнорируя возмущенный тычок под ребра, с удовольствием отмечая, как густо краснеет гию. — кто-нибудь зайдет, — начинает он занудствовать и осекается, стоит санеми оттянуть в сторону сухую ягодицу. намека непрозрачней не придумать, и томиока, наконец, целует его. с языком, грязно и мокро, вылизывая рот санеми практически до самых гланд, больно цепляя нижнюю губу зубами, отстраняясь с неприличным хлюпаньем, чтобы дать легким короткую передышку. — уже восемь вечера, — шепчет-хрипит санеми в доверчиво подставленную щеку, — сомневаюсь, что хоть кому-то сейчас нужна учительская. лукавит, конечно — тот же кеджуро наверняка торчит в своем кабинете, проверяя кипу тестов или натаскивая к экзаменам многочисленных учеников, не говоря уже об узуе, которого хлебом не корми, дай обстебать ни за что. с них сталось бы зайти за классным журналом или чем-то подобным хоть сейчас. к черту, думает санеми. он, конечно, на хую вертел все эти запреты на тесные отношения в педагогическом коллективе, только вот лезть на рожон ему совсем не хочется. поэтому трахаться в учительской даже отшибленному санеми кажется чистым безумием — он не произносит вслух, но гию его абсолютно точно понимает. они просто лижутся, лаская друг друга через слои одежды, пока этого не становится катастрофически мало. томиока в его руках ощущается податливым пластилином — распаленный короткой прелюдией, восхитительно прекрасный. он отзывается на любое откровенное прикосновение, тяжело дышит, пытаясь унять дрожь предвкушения, и смотрит так, черт возьми, искушающе, что у санеми едва не срывает крышу. шиназугава наивно думает, что гию — сосредоточие чистой невинности, скромность и очаровательный стыд, но жестоко ошибается. санеми сомневается в том, что то обжигающее безумие, которое разгорается между ними, становится чистой случайностью, что томиока импровизирует, идя на поводу у спонтанно всплывших наружу желаний, что не делает это специально, дешево разводя санеми на настоящие эмоции. шиназугаве кажется, что это его зажимают в пустой учительской. он послушно глотает крючок с наживкой и играет по правилам гию, только перетянуть одеяло на себя не получается. видимо, лицо у санеми становится совсем сложным, и томиока тихо фыркает, расстегивает его ремень и с хлестким звуком вытягивает его из петель. — много думаешь. гию тянет «собачку» вниз — низ живота санеми тянет невыносимым спазмом, когда холодные пальцы томиоки сжимаются вокруг стоящего члена. он ловко выворачивает запястье, задевает ногтями нежную кожицу на головке, безмолвно извиняется, целуя чувствительное местечко за ухом. внутренний голос подсказывает санеми, что сегодня нагнут именно его — впрочем, он совсем не против. движения гию — быстрые, хаотичные, абсолютно лишенные ритма, но шиназугава несдержанно толкается бедрами навстречу его ладони, напрягается натянутой струной, вытягивает ноги в попытке продлить тягучее удовольствие, липкой патокой обволакивающее внутренности. томиока вновь его целует — так жадно, словно санеми вот-вот пропадет-растворится прозрачным наваждением, выскользнет нечетким маревом из его рук. желаниям гию шиназугава послушно потакает, открывая рот шире, слегка склоняя голову в сторону, и ловит мощнейший приход — круче, чем от ешки — когда гию доводит его до оргазма лишь юрким языком и мягкими губами. он отходит минуту, и всю эту минуту томиока сидит, замерев гипсовой статуей, сорванно дышит прямо в лицо, смотрит прямо и не моргает, что-то ищет в расфокусированном взгляде санеми — сожаление, удовлетворение или злость. — и что теперь? — спрашивает санеми. — а чего бы ты хотел? отвечать вопросом на вопрос — нелепее не придумать, но шиназугава уверенно ухмыляется и облизывается. медленно, смакуя смену немногочисленных эмоций на лице томиоки. — тебя, например. и гию, наконец, — удивительно — поддается.