валирийская сталь

Деймон Таргариен все еще танцует со смертью, когда битва заканчивается, а драконий рев умолкает. У него в груди клокочет глухая ярость; он думал — обрубит жизнь Кормильца Крабов, и станет лучше, притушит немного пожар, но хитрый военачальник превратился в скованное, скрюченное чудовище из-за серой хвори, коростой покрывшей все тело. Он не мог даже отвечать — язык окаменел. Умер, как собака. Деймон выл, как раненый зверь. В глуши темных пещер, где на него не были устремлены взгляды солдат, где не шелестел за спиной сухой шепот лордов Веларионов, Деймон мог превратиться в дракона, какими он их видел. В дикую когтистую тварь, безжалостную и опасную. Его враг падает замертво, а он все еще дышит — урывками, словно горло петлей пережимает. Мертвый враг из опасного противника, с которым даже порой увлекательно сражаться, превращается в тупое мясо, которое можно только отдать на корм морским тварям. Деймон не чувствует себя лучше. Не ощущает землю под ногами — он все еще летит, и когда к нему подступают солдаты, поздравляя с победой наперебой, ему хочется снова кинуться в битву и напоить Темную Сестру кровью, чтоб аж захлебнуться. Среди серой земли и скал он теряет себя. Переправившись на ту сторону, Деймон вслепую бредет в свой шатер, не принимая помощи ни от кого из Веларионов. Теперь они хотят подлизаться, как будто не брехали на него только что, и Деймон только рычит сквозь зубы — глухой клокочущий звук, как будто ему перерезали горло. Он даже проверяет шею, растирая присохшие разводы чужой крови. Лагерь снова живой, а он — как будто остался на том берегу на ложе из мертвецов. Шатер выглядит жалко — истрепанная ткань, поблекшее знамя, вывернувшийся дракон. Деймон чувствует, как нога напряженно дрожит, подламываясь, и едва не падает, когда полог взметает суровый ветер Ступеней, прикрывая его за спиной, чтобы никто не видел, как принц будет отковыривать от себя заскорузлый от крови доспех. Ему хочется содрать с себя кожу. Вонзить в себя валирийскую сталь. Он тоже выглядит жалко. Деймон даже рад, что он в военном лагере, а не в покоях Королевской Гавани — здесь нет зеркал. Он не видел свое лицо уже много месяцев, брился вслепую. Слуга приносит воды и тряпок, смотрит в пол, уже знакомый с яростью Деймона Таргариена. Вслед за ним проскальзывает внутрь мейстер — такой же мальчишка, нескладный и лопоухий. Кажется, долгие три года назад он был лишь учеником с любопытно блестящими глазами, последовавшим на войну за кривым стариком-наставником, но тут уж история как в армии: когда все вышестоящие офицеры подыхают на поле боя, командование сваливается на голову никчемных мальчишек. — Мой принц, позволите осмотреть раны? — смиренно спрашивает мейстер. — Они могли смазать чем-нибудь стрелы, лучше обработать. Деймон чувствует, что пожар в груди выгорел, оставив только серый пепел. Мазкий, жирный пепел, который замыливает ему взгляд — ему хочется упасть от усталости и проспать до самой смерти. Деймон думал, что умрет. Он не знает, что делать со своей жизнью — эта война слишком многое из него выгрызла. — Ладно, смотри, — говорит он сорванным охрипшим голосом, подтаскивает стул, предлагая мейстеру ногу — она беспокоит его сильнее всего. Остаться без нее будет глупо. Но, может быть, у него появится повод упасть в объятия Темной Сестры. Мейстер осторожно подкатывает штанину, касается, и Деймон сквозь пелену усталости чувствует пронзительный укол боли. Рана выглядит красной и припухлой, как алый цветок — даже удивительно, какая херня лезет ему в голову. Мейстер ощупывает холодными худыми пальцами — похожими на вороньи когти. Задумчиво хмыкает. — Наконечник остался, — говорит он отрывисто. — Нужно вынуть, потерпите, пожалуйста… — Что ты собрался делать? — напрягается Деймон, подбирается, как змея — для броска, когда в руке парня мелькает стилет, тонкий, как серп луны. — Блядские боги! — рычит он; клинок взрезает кожу, окатывая пальцы мейстера кровью. Такой же кровью, какой истекали его люди три гребаных года. Такой же кровью, какая солоно чувствуется в уголках губ, откуда он ее еще не вымыл. Мейстер довольно улыбается, словно плотник за любимой работой, и отбрасывает наконечник в сторону. У него отрешенный взгляд, как будто перед лицом у него не пульсирует открытая рана. Деймон сдавленно шипит, когда на нее плещут водой и каким-то дурно пахнущим отваром. Повязка туго обхватывает колено. — Почему ты решил пойти в мейстеры? — спрашивает он. — Как там тебя… — Джарет, мой принц. Я младший сын — что мне еще оставалось делать? Деймон смеется — хрипло, как кричит раненый дракон. Джарет слушает его, по-птичьи склонив голову, а потом наклоняется к лохани — обмыть таргариенскую кровь, так небрежно, как будто разделал дичь на ужин. — Позволите взглянуть на плечо? — осторожно спрашивает Джарет. — Царапина. Доспех спас… Хочешь — займись, — вздыхает Деймон; жмурится, пока ядреной дрянью обрабатывают его раны. Ему снова нечем дышать, но в этот раз немного легче на душе. — Не боишься — что убью? — спрашивает он, скосив взгляд. Он знает, о чем шепчутся в лагере: «Деймон Таргариен безумнее всех драконов вместе взятых». — Мой наставник умер от кровавого поноса, который выкосил чуть не половину нашей армии. Так что я предпочту быструю смерть. Бледное, иссушенное лицо, искусанные губы. Глаза стеклянные, синие — такого цвета Стена на севере, Деймон уверен, хотя никогда ее не видел. И выговор у него тоже твердый, северный. Мейстер смелый — потому что ему нечего терять. Такие люди Деймону нравятся, особенно — когда они ему подчиняются. Он тянется к кувшину с вином, который всегда дожидается его на столике. Залить горе, залить костер. Предлагает Джарету небрежным королевским жестом. Деймон Таргариен не разменивается на благодарности. — Для вас есть еще одно послание из Королевской Гавани, — говорит мейстер, не спеша уходить. Он достает письмо, протягивает медленно, словно ожидая очередную вспышку ярости. — Гонец… не осмелился бы его передать, я полагаю, да и это было бы неуместно на военном совете. Мой принц? Ему хочется выхватить проклятый конверт и растерзать его на мелкие клочки; Деймон выдыхает сквозь зубы и смотрит на алую сургучную печать, на свернувшегося на ней дракона. Нечего и надеяться, что его одарила вниманием одна из прежних любовниц, скучающая без него в постели законного супруга. — Меня ждут раненые, но… Я знаю, что сейчас люди пойдут за вами куда угодно, милорд, — доверительно сообщает мейстер. — Никто никогда не видел Таргариена на передовой. Без дракона, — коротко усмехается. — В вашу честь будут пить сегодня все выжившие, а те, кому суждено отправиться к богам, уйдут с вашим именем на устах. Откланиваясь, Джарет испаряется. Умный — но полезный, покуда знает свое место. Деймон тихо смотрит ему вслед, покачивая кубком с вином, наблюдая, как плещется алая жидкость. Визерис хочет, чтобы Деймон знал свое место. Младший брат, безумный принц, проклятый военачальник, который нуждается в помощи на войне, которую сам же и развязал. Он вскрывает письмо быстрым движением ножа. Хочет выпотрошить его, вырезать… «Дорогой дядя!» — бросается в глаза первая строчка; летящий, быстрый почерк, угловатые буквы. Это словно удар по лицу, звонкая пощечина, и Деймон падает обратно на стул — не только потому, что раненую ногу дергает. Рейнира. Он в каком-то безумии тянется ближе к письму, будто надеется почувствовать тепло ее кожи, запах ее духов. Он даже не знает, какие они теперь, спустя невыносимо долгих три года. Едва ли что-то модное при дворе — Рейнира никогда не гналась за новыми веяниями. Эта круговерть придворной пестроты, шума, шелка, цветочных запахов ненадолго вырывает Деймона из грязи и крови вечной битвы, и он чувствует, что улыбается, только когда жжет искусанные губы. Рейнира пишет торопливо — не потому что не хватало времени, а вдохновенно. Излагает последние новости, жалуется на двор, рассказывает про королевскую охоту — и Деймон отзвуками слышит долгий зов рога, лай псов, окрики людей, шепот женщин в королевских шатрах, расшитых драконами. И среди них — Рейнира, пылающая от ярости. «Тогда я впервые подумала о том, что могла бы убить человека, вонзить в него клинок, почувствовать кровь на своем лице. Может быть, это совсем не похоже на то, что испытываете вы в бою, но почему-то эта мысль захватила мое воображение, — выводит Рейнира, и Деймон слышит ее голос, чуть с придыханием от волнения. — Может быть, вы показали бы мне, как держать меч, поскольку сир Коль не считает мое желание разумным…» Деймон тихо смеется, как будто они сидят рядом и переговариваются — и он слышит обиженные нотки, раздражение от правильности королевского рыцаря. Рейнира в его пьяной мечте улыбается красиво и гордо. Сладко. Касается его руки тонкими пальцами, неосторожно чиркает ноготками по запястью, где бьется пульс. Рейнира в его воображении до того живая, что он почти отвечает ей. Ему не хочется, чтобы письмо заканчивалось, пальцы скользят по пергаменту, нервно дергают уголок. Рейнира вот-вот рассеется, снова пропадет, и Деймону не хочется ее лишаться. У него не так много таких светлых и нежных мечт, в остальных — только пламя и кровь, и сейчас ему кажется, что он возвращается домой. Ему даже становится теплее, несмотря на хмурую погоду, накрывшую Ступени. «Верю в вас и жду вас с победой», — пишет она. «Ваша Рейнира». Это не официальное письмо, иначе дальше следовал бы ее титул, раскрашенный торжественными тяжеловесными завитушками. Деймон тихо смеется, обводя пальцем ее буквы. «Ваша Рейнира» — это похоже на признание. Или на игру, которой она могла обучиться без него, захваченная круговертью двора, где все полнится интригами… Но нет, Рейнира не стала бы. Она пронзительна и честна, как удар кинжалом. Впивается прямо в сердце. Может быть, Деймон жалеет, что не прочел эти строки до того, как броситься в битву. Но теперь он чувствует, что его победа все же сколько-то стоит.