фантом счастья

⠀ Ослабленные руки дрожали. Игла шприца никак не попадала в нужное место. — Какого черта?! — в бешенстве взвыл Ньют, рвано вздыхая и стараясь сдержать подкатывающую к горлу тошноту. Рвотные позывы были пустыми: он не ел уже пару дней, потому что забывал об этом. Чтобы хватило на очередную дозу амфетамина, пришлось наскоро отсосать какому-то чуваку в подворотне, и Ньют до сих пор чувствовал во рту мерзкий вкус чужого члена, который не перебивали даже несколько нервно выкуренных сигарет самой дешевой марки. Впрочем, из-за отсутствия денег все в его жизни стало дешевкой. Он сам стал дешевкой, когда Томас бросил его, буквально выбросив на помойку. Выдал типичную фразу «дело не в тебе, а во мне», сказал, что они обязательно останутся друзьями, и ушел, собрав все свои вещи. Разбил чужое сердце вдребезги, расколотил на куски, а свое заполнил коллегой по работе — жгучей брюнеткой по имени Тереза. У нее были потрясающие синие глаза, длинные ноги и тонкая талия, и Ньют, глядя на себя в зеркало, с сожалением осознавал, настолько сильно уступает ей, и все сильнее ненавидел себя. Настолько, что морил себя голодом: сперва из желания истязать себя, затем — из-за отсутствия денег и аппетита. Равнодушно наблюдал, как острое лезвие вспарывает кожу на бедрах и запястьях и как капельками выступает кровь. Больно не было. Он ничего не чувствовал, кроме бесконечной пустоты. Лишь пустота: необъятная черная дыра в душе. Все ощущения притупились, и единственным, чего он хотел, была доза. Никакие таблетки, которые он откопал в домашней аптечке, не заглушали желание вновь ощутить тот изматывающий кайф, тот безумный экстаз, что накатывал после того, как он вводил иглу в вену и нажимал на поршень шприца. С работы его уволили почти сразу же, и денег не хватало банально на еду, что уж говорить о наркотиках; счеты за квартиру были не оплачены, кругом царили грязь и разруха, и место, которое он считал своим домом, превратилось в настоящую помойку, но без наркотиков его ломало настолько, что ни о какой уборке и речи не шло, а во время прихода мысли улетали совершенно в другую сторону. Ньют уже не помнил, когда находился в адекватном состоянии. Вся жизнь слилась в одно серое, мутное пятно с периодическими до боли яркими, слепящими вспышками. И в голове постоянно сидел один и тот же вопрос: «Почему?». Почему Томас так поступил с ним? Почему сейчас Ньют один? Почему? Ответа не находилось, но эта мысль никак не отпускала его. Помогал лишь наркотик, благодаря которому он обретал истинное счастье. Цвета казались ярче, звуки — громче, вкус — насыщеннее. Жизнь вновь становилась такой, какой была до ухода Томаса. Становилась счастливой, наполненной эмоциями, четкой и понятной. А потом пришлось пасть еще ниже, хотя, казалось бы, он уже пробил дно, опустившись туда, где царил сплошной мрак и где его заживо пожирали собственные мысли, заставляя молить о том, чтобы все прекратилось. Пришлось опуститься до проституции. В первое время Ньют испытывал неимоверное отвращение к себе, к тем, кто платил ему за услуги, и жмурился, стараясь покинуть свое тело и не чувствовать, что с ним делают. Затем ему стало плевать. Он научился делать нарочито довольное лицо и изображать удовольствие. Все ради денег. Было настолько плохо, что казалось, что он умрет в агонии, и ради того, чтобы не сойти с ума от пронзающей тело и сознание боли, когда ему словно вгоняли гвозди под кожу, приходилось прибегать к любым методам получения амфетамина. Бесплатно его было не достать — приходилось зарабатывать самым грязным способом. Однако привычной дозы вскоре перестало хватать, и Ньюту нужно было больше. Он уже не мог не подставляться под каких-то мужиков, даже не запоминая их лица, а затем, получив деньги, не мчаться за своим единственным спасением. И даже не мог себя ненавидеть, уже не видя проблемы в том, что оказался на обочине жизни и вынужден заниматься проституцией. Все было в порядке, пока в его крови бурлил амфетамин. В такие моменты он был счастлив. Тем временем на локтевых сгибах и под коленями появлялось все больше следов от уколов, на бедрах и запястьях — красных полос от порезов, нанесенных в минуты слабости и отчаяния. Взглянув в зеркало одним утром, Ньют не узнал себя. Исхудавший, с торчащими костями, похожий на живой скелет парень с шелушащейся кожей, тусклыми, редкими волосами и синяками под воспаленными глазами — это не он. Быть такого не может. Это было первое и последнее прозрение — а затем он махнул на все рукой и забылся, вновь погрузившись в волшебный, сияющий, прекрасный мир, где не было никаких терзаний. Была лишь сладостная пучина удовольствия, затягивающая его с головой. Поэтому сейчас он стоял у стены дома в какой-то подворотне около воняющих мусорных баков и под слабым светом уличного фонаря старался ввести наркотик в вену. Шприц вряд ли был стерилизован, но думать о таком было бессмысленно и поздно. Его не оставит ничего. Это было единственное, что помогало забыться, что спасало. Никаких проблем, переживаний, забот и ответственности. Только легкость, словно он парил в облаках, а все оставалось там, внизу, такое ничтожное и не стоящее его внимания. — Господи, — застонал Ньют, наконец нажимая на поршень шприца, и прикрыл глаза. Тело сотрясла привычная дрожь, по коже разбежались мурашки. — Мфм, — он облизнулся, расправил закатанный рукав куртки, пряча место укола, и приготовился окунуться в неистовое блаженство. — Блять, да, да-а-а. Мысли о Томасе наконец пропали, отпустили измученный мозг, и осталось лишь бесконечное удовлетворение. Все было хорошо. Все было просто потрясающе. Ньют был абсолютно счастлив. И похуй на Томаса. Похуй. Но почему?.. Ньют до боли прикусил большой палец и замотал головой. Нет. Никаких вопросов. Лишь дикая эйфория. Нахуй вопросы. Да. — Да-а, — мечтательно заулыбался он, погружаясь в спасительное беспамятство, и зажмурился; перед глазами заплясали фосфены. — Да! — вырвался у него истерический смешок. Жизнь вновь продолжалась. На следующее утро он проснулся от сильнейшей судороги, скрутившей все тело. С болезненным стоном перевернулся на спину и разлепил глаза, глядя в потолок. Он ни черта не помнил из произошедшего вчера, однако ему каким-то чудом удалось добраться до дома и, вероятно, закинуться снотворным: он уже не мог заснуть без таблеток, поскольку его постоянно мучила бессонница. Зрение оставалось расплывчатым, туманным; взгляд метался туда-сюда, не цепляясь ни за что, и Ньют наугад выкинул руку в бок, в предполагаемую сторону нахождения тумбочки, надеясь нашарить там кружку с водой, поскольку во рту все пересохло, но кружка оказалась пуста, поэтому пришлось выдвинуть ящик и достать бутылочку с водой, которую он обычно использовал для разведения наркотиков. Сделав жадный глоток из горлышка и вернув бутылку на место, он упал обратно на кровать и потер покрасневшие, опухшие глаза. Видимо, действие амфетамина заканчивалось: в голову вновь начинали лезть навязчивые мысли. — Блядство, — ругнулся Ньют, стискивая в пальцах грязные волосы до боли. — Пиздец. Я щас, кажется, помру-у-у... За собственным раздраженным шипением он не сразу услышал стук в дверь. — Открывай! — донеслось до него как сквозь толщу воды. — Ньют, открой! Я же знаю, что ты дома! Ньют! В голове резко щелкнуло, и его аж подбросило на кровати. Этот голос был ему знаком. Именно он будил его каждое утро на протяжении четырех лет, именно его обладатель обнимал его и, хихикая, целовал в щеку. «Просыпайся, Ньютти-тутти-фрутти», — щекотно шептал он ему на ухо и бесстыдно запускал руки под футболку, заставляя Ньюта сонно заморгать и потянуться со сладким вздохом. Он широко улыбался ему и мазал теплыми губами по кончику носа и векам, а Ньют заливался смехом и уворачивался. Накатившие воспоминания причиняли боль. Ньют поморщился. — Эй, Ньют! Открывай! — вновь раздалось из-за двери, возвращая в реальность. В происходящее не верилось. В последний раз они виделись спустя примерно две недели после расставания, а затем Томас занялся постройкой новой жизни с Терезой и совершенно забыл о Ньюте. Возможно, это все сон, галлюцинация, видение. Из-за употребления Ньют порой не отличал реальность от нарко-трипов. Томас не мог прийти. Точно не мог. И все же, открыв дверь, Ньют чуть не свалился замертво от пронзившей сердце боли. Это и правда был Томас. Все те же точеные, аккуратные черты лица, те же встрепанные темные волосы, та же синяя ветровка, которую он раньше заботливо отдавал Ньюту во время их прогулок летними вечерами: тот никогда не брал с собой куртку, а потом, когда солнце садилось, мерз и недовольно бурчал. Томас накидывал на его плечи свою ветровку и, взяв его ладони в свои руки, согревал их горячим дыханием, а потом вел в кофейню, покупал Ньюту карамельный раф, а себе брал латте с шоколадом. Ньют помнил, как Томас смотрел на него, хлюпающего молочной пенкой: влюбленно, так, словно он не мог поверить в свое счастье. Сейчас его взгляд был абсолютно другим: Томас как будто не узнавал его. — Господи, — упавшим голосом выдохнул он, взирая на Ньюта. С его губ стремительно исчезла неуверенная полуулыбка, с которой он встречал его. — Ньют, ты… Боже. Ньют облокотился на дверной косяк и криво усмехнулся, морщась от ломоты в костях. — Чего тебе? — выдавил он, придав тону как можно больше безразличия, хотя внутри все скручивало сильнее и сильнее с каждой секундой. — Я… — Томас оцепенел, в полном смятении разглядывая его, так и забыв закрыть рот. — Ебать. — Кого? — нарочито издевательским тоном уточнил он. Ноги подкашивались, а голова шла кругом, и он даже не мог сосредоточиться на лице Томаса, но изо всех сил старался не показать свою слабость. — В нашу прошлую встречу… Все было лучше, — тот нервозно сглотнул, качая головой. — Я думал, ты больше не пьешь. Зачем ты продолжаешь? — он внезапно нахмурился, с подозрением сузил глаза, сделал шаг вперед и всмотрелся в Ньюта. — У тебя зрачки гигантские, что ты принял?! — с нотками паники воскликнул он и вжал его в дверной косяк. — Ты совсем рехнулся? За наркотики взялся? — прошипел он, в бессильной злости сжимая пальцы на вороте кофты Ньюта. — Ебанулся, да? Я думал, что ты лишь бухаешь, а ты теперь… — его ошалелый взгляд соскользнул ниже, и он, схватив Ньюта за руку, торопливо закатал ему рукав и побелел от увиденного. — Что это?! Казалось, еще немного — и у трясущегося Томаса начнется истерика. — Заткнись, — почти прорычал Ньют и вырвал руку, рефлекторно отталкивая Томаса от себя и тут же жалея об этом, — не твое дело, — он судорожно раскатал рукав, пряча порезы и следы от уколов. — Зачем приперся? — Поехали в психбольницу, в наркологический диспансер, я не знаю! — Томас вбежал в квартиру, в ужасе осматривая царящий в ней беспорядок. — Тебе нужна помощь, Ньют! — он хватал ртом воздух, широко раскрытыми глазами смотря на Ньюта, который, даже не закрыв входную дверь, вернулся в спальню и вновь упал на кровать, сжимаясь в комочек. — Отстань, — глухо пробормотал он. — Со мной все хорошо. Не трогай меня, не трогай, — повторял он, тревожно стискивая в пальцах край одеяла. — Зачем ты пришел? Сердце обливалось кровью из-за присутствия Томаса, его срывающегося голоса и перекошенного, напуганного лица, однако Ньют не понимал причины его ужаса. Томас сам пришел к нему, а теперь несет какой-то бред. — Ньют, — услышал он чужой глухой всхлип, — что ты с собой делаешь? Он бросил короткий взгляд на Томаса: тот сидел на корточках посреди комнаты, закрыв лицо руками и мелко вздрагивая. — Со мной все хорошо, — ровно и четко, насколько это было возможно с клацающими друг о друга зубами, ответил он. — А ты что здесь делаешь? Ты… У тебя же другая жизнь, — он скривился, закусил предательски дрожащую нижнюю губу. — Ты чертов наркоман, — пусто и безжизненно произнес Томас, проигнорировав его вопрос. — Тебе нужна помощь. — Нет! — взвился Ньют, заламывая руки. — Отвали от меня, ты мне теперь никто! — прокричал он, и каждое грубое слово врезалось в сердце острым осколком. Он лгал. — Так что отстань и... — он проглотил окончание предложения: «вали к своей Терезе». Может, уши Томаса и уловили эти слова, но, во всяком случае, он никак не отреагировал, продолжая сидеть на полу с абсолютно убитым видом. — Ты же себя в могилу сведешь, Ньют, — подавленно шепнул он. — Не надо... — Я сам решу! — огрызнулся Ньют.— Это моя жизнь! А ты в ней, — он рвано вздохнул и продолжил, злобно щурясь: — ты в ней никто. Томас отнял руки от бледного как мел лица и посмотрел на него изменившимся, поледеневшим взглядом. Чуть скривил губы, поднимаясь на ноги. — Да, — задумчиво, словно прикидывая, протянул он. — Да. Я никто в твоей жизни, и не мне решать, что ты с собой делаешь. Я не должен тебя спасать, да... — его голос надломился, но он быстро взял себя в руки. Грудную клетку сжало железными тисками, и лицо Ньюта страдальчески исказилось. Он не ожидал услышать что-то подобное. И не мог представить, насколько сильно его ранят эти слова. — Что ж, — Томас подошел к кровати, склонился к нему и с мрачной решимостью улыбнулся. — Я пошел. Удачи сторчаться. Мир Ньюта пошатнулся, а затем развалился на несколько тысяч кусков, когда он увидел, что Томас собирается уходить. Нет. Нет! Весь боевой настрой разом слетел, оставляя его, незащищенного и напуганного, в одиночестве. Опять. — Нет! — вырвалось у него он. — Томми! Нет, останься, прошу, пожалуйста. Не уходи, Томми, — истерически залепетал он, находя в себе силы схватить Томаса за руку и потянуть обратно, к себе. — Мне так жаль, прости! Пожалуйста, я же так люблю тебя! Ну пожалуйста, Томми! Тот отдернулся как ошпаренный, попятился назад, и в его глазах промелькнуло отвращение с каплей острой жалости. Этого хватило, чтобы Ньют заткнулся. — Хватит. — Его голос был твердым, настойчивым и неожиданно холодным, словно лезвие ножа, что резало Ньюта, заставляя содрогаться от боли. — У нас все кончено, не забывай об этом. Я и правда никто для тебя и... я не могу. Ты наркоман, Ньют. И ты этого даже не осознаешь, — горько бросил он. Ньюта затошнило. Он, впав в странное оцепенение, глухо застонал от стыда и зажмурился, лишь бы не видеть выражение лица Томаса. Лишь бы не видеть, как тот смотрит на него. Так смотрят на плешивых котят, а не на людей. «Какой же я убогий!» — мелькнуло в голове. — «Какой мерзкий! Ненавижу! Ненавижу!» — кричало все внутри. Перед закрытыми глазами плавали бензиновые разводы, к горлу подступал ком, а спина резко взмокла. Он тонко всхлипнул и вскинул руку к виску, пряча краснеющие скулы. На секунду его головы коснулись чужие пальцы, и он затаил дыхание. Раньше Томас любил перебирать его светлые волосы, пока они в обнимку лежали на диване, и всегда говорил, насколько сильно ему нравится их мягкость и шелковистость, а Ньют лишь довольно мурлыкал что-то в ответ, обнимая его покрепче. Сейчас же Томас мягко коснулся его лба, откидывая челку, со свистом втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы и, Ньют мог поклясться, что тихо, едва слышно и почти неразборчиво произнес одно-единственное слово: «прости». Когда Ньют с надеждой открыл глаза, рядом никого не было. Томас ушел. Сказал это дурацкое, бессмысленное слово и ушел, оставил Ньюта, что глядел перед собой остекленевшими, огромными от шока глазами и не мог поверить, что его опять бросили. Почему? Почему? Почему? Его чуть не вырвало от чувства собственной ничтожности, глупости и жалкости, и он зажал себе рот ладонью, давя стон. Глаза, горло и нос жгло, по щекам бежали слезы. Визит Томаса сделал только хуже. Ньюту сперва дали надежду — а затем отобрали, вырвали из сердца. Почему? Почему? Почему? Он тихо засмеялся, содрогаясь всем телом — смех больше напоминал плач. Затем потянулся к тумбочке. Взгляд упал на стоящую на ней пустую кружку, и почему-то накатила удушающая, неконтролируемая волна ярости. Пусть этот ублюдок подавится своей заботой, беспокойством и своим блядским «прости»! Громко взвыв от бессилия, он схватил кружку и с размаху швырнул об стенку — она с оглушительным грохотом разлетелась на десятки осколков. — Пошел нахуй! — заорал он так громко, как только мог, словно Томас мог услышать его. — Вали к своей Терезе, урод, урод, ненавижу! — Ньют уже захлебывался рыданиями, стискивая в пальцах простыни до треска ткани. — Ненавижу тебя, ненавижу! Сдохни! — в отчаянии кричал он, подскакивая с кровати и продолжая бить осколки кружки, измельчая их в стеклянную пыль. — Ненавижу, Томас! Ненавижу! Ладони саднили, на пальцах начала выступать кровь, но он не останавливался, сшибая со всех доступных поверхностей лежащие на них вещи и пиная их ногами. Бешенство затопило его с головой, заставляя желать разрушить абсолютно все. Когда все силы иссякли и накатила дикая слабость, Ньют со стуком упал на колени посреди разнесенной комнаты, сгибаясь пополам и обнимая себя руками. Плечи затряслись от беззвучных всхлипов. «Как же плохо-больно-плохо-больно», — набатом стучало в голове. — Т-томми-и-и-и, — измученно хныкнул он, стирая с щек дорожки слез и шмыгая носом. — Ненавижу! И люблю! — выкрикнул он в пустоту. — Да пошел ты! Жадно втянув в себя воздух сквозь сжатые зубы, он ударил себя по щеке, заставляя успокоиться. С силой сжал голову в руках, собираясь с мыслями, а отойдя от шока, дополз до тумбочки и открыл верхний ящик, доставая из него шприц и пакетик с порошком. Это поможет забыться. Это поможет забыть это чертово «прости». Это избавит от страданий. ⠀