Νεφέλαι

2014 год.

Как Канэнас вырывает у Царицы сердце, — Сердце Бога, — она вовсе не выглядит божественно. Ни одна, ни другая. У Канэнас глаза блестят каким-то безумием, нездоровой страстью к крови, боли, гниению тряпичного тела уже-не-Архонта, сама-то не понимает, бог ли она, человек ли она, оттого сочетает бесстрастие с ярчайшим проявлением эмоций. Нелепо. Как в комедии фонтейнской, «Νεφέλαι», точь-в-точь. Только меж ночи и агонии это не кажется смешным. И Царице страшно. Она знала, что у Домны есть тайна, она же поручила ей забрать Сердце, как придет время. Не так. Н е т а к. Лежит сейчас на простынях, окровавленных, зловонных, еле-еле сохраняющих тепло тела — еще чуть-чуть, и мертвого. Задыхается, уже даже боли не чувствуя, одни лишь остатки боязни-удовлетворения. Закончился ее отвратительный пятьсот шестьдесят первый год правления. Больше Царица не откроет глаз. — Дякую, — одними губами. Последний вздох. Канэнас замирает. Любуется безвольным телом, запутавшимся в простынях — точно восковая фигура. Точно все тут восковое, ненастоящее, верх искусства, вульгарно выставленный на потеху- Людям? Одному-единственному божественному человеку. — Ти ж мене впізнала тоді? — Канэнас поджимает губы в притворном сожалении — мертвецам всегда проще хранить тайны. Не успела. И пальцами, окропленными стынущей кровью и слегка подрагивающими, обводит контур чужого лица. Касается волос, всегда таких великолепных, марает их уродливым цветом. Смотрит на Царицу, смотрит, и все никак не отпустит. — Не могла не впізнати. Ні за що не повірю, що ти дозволила іноземці зайняти посаду Великого Магістра! Уйти не может. Тысяча четыреста пятьдесят третий год начинался тревожным. Канэнас не любили, никогда не любили, но давали шанс: время. Собирали по крупицам всея советом, рьяно напоминали о милости своей, о добросердечности — блага, что Архонт им приносила, засчитывали еле-еле. «Прошлый был лучше» — повторяли они. Им бы воспоминаниями захлебнуться. А в тот год они ничего не говорили. Затихли, подобно рыбам в водной глади, подавили недовольство свое, заточили его под слащаво-улыбчатой маской. Канэнас даже поверила — в самом-самом начале внутри приятным теплом разлилась надежда. Она хо-те-ла верить в принятие ее народом. И только слова Рэйндоттир, любимой ученицы ее, разбили грезы на мелкие-мелкие осколки. Точно стекло. «Ей Богу, как стекло». Они впивались Канэнас в кожу, глубже, еще глубже, чтобы осознанием выбить воздух из легких, а горький привкус неудачи оставить на языке. «Всяко лучше нежданной смерти?» Н е у д а ч н и ц а. — Василина, прошу, забери це у мене, — Канэнас судорожно протягивала девчушке, еще-не-Царице, свое Сердце Бога: оно сияло, пульсировало, подобно настоящему человеческому сердцу, оно сопротивлялось. — Становлення Архонтом — твоя доля, вони ж якщо вб’ють мене, то все одно тебе на моє місце посадять, — объясняла в спешке, поглядывая туда-сюда. Словно вот-вот найдут. А Василина хватала ртом воздух в немом ужасе, забилась в угол и упрямо мотала головой. В юношестве она была мягкой, бесхарактерной до того, что хотелось свернуть ей шею от этой нерешительности. Шептала бессвязное «ні, не треба» сухими, бледными губами и силилась Канэнас от себя оттолкнуть. — Ціна мого життя — кілька тижнів? — последнее, что та спросила. Ответа Василина не дала. Канэнас убили на главной площади. Осквернили наихудшим способом: языческим ритуалом, рисунками и песнями, будто в издевке — она ведь богиня, которую надо бы почитать в церкви. Это было во мраке ночи, освещённое одними лишь факелами и горящими, злобными глазами людей. Их голоса звучали противно, неестественно, нож использовали грязный и ржавый — пускай бы раны загноились еще. Израненное, оголенное и тряпичное тело выставили там же, забавы ради: гвоздями прибили руки и ноги, терновым венцом украсили голову. Символ власти да величия обратился унижением. Простой люд кидал в нее камни, плевал, осыпал ругательствами — это уже под ленным светилом, звезде по имени Солнце, что сделала тот день осуждающе-пекучим. Разложение началось, глумление обратилось мерзостью: алтарь отмыли от божественной крови, на том же месте возвели Столичную Церковь. Наивысшее здание в Снежной. И молились Богу. Новому Богу. О старом все уже забыли — вот насколько коротка человеческая память. Лишь лицо оставили нетронутым, оно было покрыто нерастопимым льдом — привилегией Царицы. Написали портрет и нехотя внесли в церковь, в самый уголок, наверняка руководствуясь одним хрупким «о мертвых либо хорошо, либо никак». Никто Канэнас не почитал: пускай протирали часом картину и раму от пыли, но с какой-то злобой, грубостью, непозволительной по отношению к богам. «Живая картина — мертвое тело». Вот и вся тайна. Дом встречает Канэнас отнюдь не радушием: за пять лет ее отсутствия он износился, стал выть от безразличия извечных стуж. Как бы Тарталья не старался утащить на собственном горбу еще одну заботу — его руки, очевидно, заменили когда-то мутные окна на кухне, его цветы обратились пеплом в хрустальной вазе. — Здравствуйте, моя милая Канэнас, — чересчур знакомый голос. «Кресло-качалка скрипит все так же». Альбедо учтиво поднимается, стоит ей переступить порог кухни, кланяется со всей грацией исскуственного тела и целует костяшки левой руки, каждую поочередно, как только она руку подает. Все так же противоречива, строга, плавная в движениях рук и скупая на ласку: — Добрый день, — кивает удовлетворенно, тщательно подбирает слова для похвалы. — Хорошо справился, благодарю. — Завтра Вы провозгласите себя новым Крио Архонтом? — больно уж Альбедо взбудоражен: говорит громче положенного, чуть покачивается, неспособный неподвижно устоять на месте. — Да. У меня есть необходимые ресурсы, — Канэнас приподнимает Сердце Бога, бренной кровью измазанное и выглядящее совершенно несимпатично. Не сжимает его, как стоило бы сжимать ценную вещицу — аккуратно удерживает двумя пальцами. То ли уверена она в покорности Альбедо, то ли в собственной превосходящей силе. — Остаток сегодняшнего дня, впрочем, я бы хотела провести с тобою. Глаза Альбедо загораются. Чуть шире распахиваются веки. Пускай и старается сохранить бесстрастие, приписанное ему создательницей. Ведь он — вершина искусства кхемии, живое, созданное из неживого. Он впитал в себя все те повадки, которые видел в других людях: Рэйндоттир и Канэнас, извечные, всемогущие, не терпящие поражений. Гениальные умы, отвергнутые обществом. Но если Рэйндоттир была точной, немногословной, но резкой, предпочитала манипуляции и обещала Альбедо, что бросит, стоит ему совершить малейший промах, то обещанием Канэнас было- «Всегда вместе». Они танцуют медленные танцы под Чайковского: там и «Вальс Цветов», и «Спящая Красавица»; распивают вино, привезенное Альбедо из Мондштадта — до ломоты знакомое «Romanée-Conti Grand Cru». Ее любимое. Альбедо, шибко ото хмеля раскованный, просит Канэнас в зеркало посмотреть. Непревзойдённою собою полюбоваться. — Глядите же, моя милая Канэнас, — просит. Взгляда оторвать не сумеет, упивается замешательством ее, интересом ее, мимикой, плавными движениями рук, что очерчивают контуры лица. Отражение более не размытое, не безликое вовсе. Белоснежные волосы обретают слабый золотистый отблеск, а глаза — голубые сапфиры, что так искусно отражают свет первых лучиков солнца. Черты резкие, острые, порою угловатые, суровостью пропитанные. И что-то в этом неестественное, безбожное, как хороводом пляшущие черти. Эмоции? Она прекрасна в свей искренности. — Ты считаешь, что я красива? — Канэнас смотрит настолько пристально, что Альбедо невольно теряется. Отвечает, впрочем, безо всяких раздумий, тихим, но четким «да» — шумно сглатывает слюну и глаза отводит. Внезапно интересны ему и стены, где-то в плитках, где-то в обоях, и пол, щедро устеленный коврами, и потолок, белоснежно-белый. Смущается он неловко, непривычно ему. Канэнас оттого звонко хохочет. И смех ее безупречный: раскатистый, ниже, чем голос обыкновенный; в нем — сумасшествие неоправданно-жестокого убийства, почти ребяческая беззаботность, но и нечто лихое, отталкивающе-жестокое, какое-то неконтролируемое злорадство. — Смех у Вас красивый, — замечает Альбедо. Не ведает он об отношениях между Канэнас и Царицей, не будет у него и желания узнать. Ровно до тех пор, пока она сама не начнет сей разговор. — Спасибо. Канэнас целует его щеку, языком сердечко рисует — Альбедо напрягается весь, и пускай отстраниться не смеет, но вскидывает голову в боязливом отторжении да руки перед собою держит, точно оттолкнет вот-вот. Это неприятно, несвойственно. Ведь Канэнас вся дрожит от нетерпения-предвкушения, ее человеческая черта — надмерная жажда тактильности. Скучала-скучала-скучала по нему, ибо он такой же, чересчур жадный к касаниям. Канэнас сде-ла-ла его таким же. — Что случилось? — Кровь, — хрип у Альбедо получается быстрым, еле внятным. — Ее бы смыть. Иначе Вы пропитаетесь Царицей, а я не сумею отстирать пятна. Канэнас на миг замирает. Шепчет неловкое «прости», рвано-резкими движениями скидывает с себя одежду — до того, что трещит ткань. Нагая целиком и полностью, она мерными шагами заходит в тускло-ледяную ванную комнату. Выглядывает ещё из-за скрипучей двери, точно Альбедо приглашая. Он вслед ей смотрит до последнего: любуется шрамами, изгибами, бледностью ее кожи, что в неярком свете кажется особенно непорочной да мягкой. Отчётливый рельеф мышц, они играют, переливаются, а тело по-прежнему сдается хлипким. И коснуться хочется настолько, что воздух из лёгких вышибает: провести подушечкой пальца вдоль позвонков, обязательно считая, заключить в объятиях крепких-крепких — до мокрого хруста костей. «Боже». Слышит, как журчит вода, и сам раздевается на ходу, вешает одежду на вечноразогретую батарею. Принимается разглядывать скромную коллекцию: соль, — нераскрытая, в замысловатой упаковке, «наверняка подарочная», — гель с ароматом леса, — «запах у него фальшивый, преувеличенный», использованный наполовину, — хозяйственное мыло и порошок непонятный. Ему бы спросить о содержании-применении, ведь липнет к рукам он мерзко, тяжко смывается водою из-под крана и совершенно в ней не растворяется. Боится только, что такие вопросы не стоят ее времени. — Пользуйся всем, чем хочешь, — томный, низковатый голос Канэнас совсем рядом, мертвенно-студеное дыхание щекочет висок. — Протри тело, — подаёт Альбедо полотенце влажное, стынущее непозволительно быстро, — и залезай в ванную. Оставляет невесомый поцелуй на другой, ещё неискушенной щеке. Собственное полотенце, пятнами розоватое от крови, расстилает на полу — подобно излюбленным коврам. Облегченный выдох слетает с ее губ, как тело погружается в воду. Горячую-горячую воду. Но Канэнас температуры не ощущает, а ожоги незначительные, от философского камня заживают быстрее, чем проявляются вареной кожей. Поэтому Альбедо вытирается нарочито долго. Будто демонстрируя изгибы своего тела, точеные полоски ключиц, ребер, фиолетово-зеленоватые венки, изящные линии мышц — они не броские, как то у Канэнас, одни лишь очертания. Такие обводить бы кончиками пальцев, рисовать бы акрилом на холстах. До того прекрасны. У Рэйндоттир был превосходный вкус. Вода уж приятно-горячая. Такая, в которой и раствориться не жалко, и уснуть — в объятиях тишины, тепла, что же ещё нужно? Только ванна узкая, неприлично узкая, путаются меж собою ноги. Альбедо пытается их к себе прижать, чтобы в позе эмбриона и коленями к небу, но руки тогда не вмещаются. А Канэнас приказывает расслабиться, не взбалтывать воду. Так невыносимо смущает. Ленивый разговор сменяется тишиною, затем — снова разговором. Альбедо силится ее коснуться, хотя бы невзначай: обвести воображаемый контур стопы, пройтись вдоль тонких, светлых волосков голени, затем выше, до коленных чашечек, так выразительно обтянутых кожей. И Канэнас поддается. Подставляется под его ладони в безмолвном поощрении, разрешая заходить все дальше и дальше. Они больше не «валетом» лежат, скорее Альбедо наваливается сверху: оглаживает чужой чуть выпуклый живот, бедра, складки под грудью, меж грудью и плечами. Тянется за поцелуем отчаянно, шепчет сбивчивое «можно?» и замирает в миллиметре от тонких губ. — Можно. Получается скользко, ласково, движения плавные и неторопливые. Канэнас прикрывает глаза, всю свою чувственность отдавая без остатка, кусает губы Альбедо — он постанывает протяжно, но негромко, путается среди невысказанных слов. Ресницы его дрожат, руки дрожат, весь такой возбуждённый и податливый. Прогибает спину, выдыхает ее имя, — настоящее имя, — сквозь зубы и пускает расчётливо-одинокую слезу, как впиваются чужие зубы. Его-то раны затягиваются медленно, подобно человеческим. А кровь все растекается по языку Канэнас, губам, подбородку, пара холодных капель падает на грудь. Тает во рту, точно всякая сладость, окрашивает ярко-красным уста. На ее лице наверняка отображается наслаждение — и Альбедо невольно облизывается, любопытно ему, что в собственной крови такого необычайного. Для Канэнас это за долгое время впервые: чтобы что-то имело вкус. — Неудобно, — шепчет она, внезапно нахмурив брови. Еле уловимым жестом указывает Альбедо отодвинуться, а как тяжесть спадает с ее туловища — поднимается. Смахивает с лица остатки искусственной крови, вытирается сухим полотенцем и накидывает на плечи единственный халат. — Мне не понадобится? — осторожно уточняет Альбедо. Канэнас шаловливо улыбается, мотает головой. Как он заглядывает в спальню, все уже приготовлено: неровное пламя свеч разукрашивает полутьму раннего утра, пахнет пряностями заморскими. Кровать тщательно заправлена, а в руках Канэнас изучающе перебирает верёвку. — Масте-? — «Моя милая Канэнас», помнишь? — Моя милая Канэнас, — покорно повторяет, даже с интонацией прежней: чуть взволнованной, просительной, восторженной, — вижу, у Вас появилось вдохновение? Хотите меня потешить? — дышит сипло. Взгляд опускает в пол, а руки за спину прячет. Нервничает. — Ты хочешь быть потешенным? — она капает себе воска на пальцы, проверяет, какой оставляют след. — Знаешь ведь, мы всегда можем прекратить. А можем и не начинать — только скажи. — Вы ведь собираетесь выжечь на мне знак, да? — Альбедо присматривается ко внимательности ее движений, терпеливости: Канэнас замысловато складывает пальцы, чтобы струйку воска сделать совсем тонкой, на внутренней стороне другой ладони пробует нарисовать упрощенную снежинку. Выглядит ровно и прелестно, как то подобает почти Снежной Королеве. — Это будет означать, что я навечно Ваш слуга. Обещание исполнится, — улыбается, точно одна мысль о «всегда вместе» греет ему душу. — Было бы славно. Но у меня нет соответствующих прав для сотворения такого контракта — уточнить бы у Моракс- — Давайте без посторонних имен, — перебивает Альбедо, весь подрагивающий и непривычно невыдержанный. — Здесь только мы с Вами, моя милая Канэнас, и я хотел бы всецело насладиться обществом друг друга. Контракт, не контракт, а мне приятна мысль, что я Ваш. Как она завязывает на его запястьях тугой — не слишком, разумеется, — узел, Альбедо шумно выдыхает и неосознанно напрягает мышцы предплечий, скул. Покладисто выгибает спину, выставляя «холст»: живот да грудную клетку. Как капают первые, пробные штрихи воском, он вздрагивает, голову вжимает в подушку и руками хватается за простыни. Мнёт. Три коротких линии, посередине пересекающие друг друга — основа рисунка. Это будет снежинка: точь-в-точь как выгравированная на Крио Глазе Бога, а значит, по-прежнему благословение. Сначала совсем тонкие, контур, затем добавление объема да формы. Получается неплохо, удовлетворение отражается на лице Канэнас — разве воск тает медленно, а огонь стремительно угасает, стоит кончику нитки «утонуть». Подушечки пальцев регенерируют уже чуть медленнее. Непорядок. Альбедо смотрит на Канэнас ожидающе. Взгляд ко взгляду: у него вместо бликов света мерцает отчаяние-вина, а губы еле приоткрываются, точно в остром желании что-то сказать. Не решается, совершенно точно не решается, когда она перебирает в руках воск, но стоит первой, ещё пуще болезненно-горячей капле упасть- — Что же я с Вами сделал… — сбивчиво шепчет на выдохе. Вглядывается в глаза Канэнас, неживые, деформированные, на потемневшие пальцы и кривится от досады. — Что же ты со мною сделал? — она в недоумении искреннем: склоняет голову набок и замирает, дожидаясь ответа. — Убил- — По моим же указаниям, — вздыхает Канэнас, вместе с воздухом теряя и интерес. Но эмоция эта тягостная с Альбедо не сходит, наоборот: проникает под кожу, разъедает внутренности, вплоть до самого сердца; он кашляет, всем телом содрогаясь и кажется ещё более холодно-бледным, нежели обычно. — Это — необходимость для проверки функционирования философского камня. Знаешь ведь, я жизнь готова была положить для завершения рецепта. А без тысячи лет опыта и всякого знания что я из себя представляю? «Попросту ничего» и «все ту же Канэнас» звучит одновременно. Канэнас совершала много ошибок во времена правления. Непростительно много. Ее поведение, решение каждое — метод проб и ошибок. Прошлый Архонт ведь ни пособия не оставил, ни наследия; он был посредственно-незапоминающимся правителем: потакал всему, что люди скажут, пускал заботы политические на самотек и приглашал симпатичных девушек в себе в покои. Каждое воскресение посещал церковь, ублажался своею возвышенностью над остальными, приписываемая божественность — лишь способ самолюбие потешить. Регион понемногу приходил в упадок. Царил не Архонт, но вседозволенность — ввиду его безразличия. Канэнас вознамерилась исправлять: сжать власть в своих руках крепко-крепко, непосредственно участвовать в вопросах политических и сделать регион лучше. Настолько лучше, насколько это возможно. Только она просчиталась. Предполагала, что у Архонтов нет пола, держалась на равне с мужчинами-владельцами-дипломатами: высказывалась так же громко, резко, грубо, приводила аргументы такие, которые оспорить тяжело. Решения, всецело необходимые региону, без ориентации на «набить золотом свои карманы». Рациональные. Но пока они были приняты женщиной, люд не мог воздержаться от ругательств — «критики». Женщина должна быть скромной, послушной, мудрой, — но не умной, — заботливой, внимательнойхозяйственнойпринимающейипонимающейопоройуслужливойкрасивойдобройнежнойвернойжеланнойбезнедостатковподдержкойискреннейвсегдарядомпрекраснойслабойхрупкоймаленькойнужной. Какой ты, Канэнас, — «что за фамильярность?» — подаёшь пример женщинам? «Ей Богу». Тогда она подумала, что стоило бы пересмотреть законы с точки зрения женских прав, безопасности. Создать новую иерархию — где мужчины не выше, но наряду. Только воспротивились и сами женщины, в большинстве своем: у них роль подчиняющейся вбита в голову до того, что иное допустить, представить себе не могут. Они привыкли быть в зависимости, они считали, что это единственный, если не наилучший исход. Традиции всегда тяжко искоренять, они будто зашиты в ДНК: «так делала моя бабушка, мама, и я так буду делать». Канэнас уж хотела опустить руки. Законы остались неизменными, но она пообещала себе, что к сему вопросу еще вернется. «Постоянно я обещания не исполняю». Зоркий ее глаз упал на религию. Церковь. Бесполезное занятие — считать Архонтов за богов, всесильных и непорочных, посвящать им свои жизни и сосчитывать грехи, дела добрые. Какому Всевышнему до этого дело? А люди ведь сооружали церкви все новые и новые, величественные, роскошные, пока сами жили в хлипкости да бедности. Мастера обрисовывали потолки прекрасными картинами, мудрецы переписывали и анализировали священные тексты, пока половина населения вообще не умела читать. Канэнас предпочла решение радикальное: переделать церкви под школы. Чтобы популяризовать знания, привить к знаниям жажду и любовь. Но подданным не пришлось по душе: ее начали закидывать гнилыми плодами, стоило лишь на сцену выйти, проявляли неуважение словами, еще пуще, чтобы окончательно сломать. Как признала двух девушек, которые любили друг друга подобно мужчине и женщине да «придавались разврату посреди улицы», невиновными, ее возненавидели пуще самого жестокого правителя. «Они еще о Фемиде не знают». Девятнадцатое января наступает — день религии. Всегда-то по воскресениям. Царица должна бы выйти на сцену, поздравить от чистого сердца да магию какую-нибудь со льдом сотворить — чтобы дети возрадовались чуду, чтобы хохотали, чтобы охотнее посещали церковь. Царицы больше нет. Все, что от нее осталось — изувеченное тело да Сердце Бога. Восемнадцать ноль-ноль, Большой Зал, что на главной площади. «Ничего не меняется». Заходит Канэнас через главный вход в семнадцать часов и тридцать четыре минуты, ее почти уносит толпою людей — возбужденных, падких на любое проявление сил Глаз Бога и непомерно жадных. Они толкаются, топчутся да топчут, силясь пробиться вперед и оказаться как можно ближе к Царице. Их непревзойденной Царице, настоящего имени которой они и не ведают вовсе. Василина — от древнего «басилевс». «Царственная». Может, все это судьбой предрешено еще задолго: становление Василины Архонтом, смерть ее, возвращение Архонта предыдущего — око за око, жизнь за жизнь. Канэнас мысли такие забавляют. «Стало быть, мне больше подходит имя Диакосини — Справедливость. Жаль, что оно занято.» Сворачивает ко служебным помещениям, достает удостоверение свое — многие знают ее как Домну, Великого Магистра и правую руку Архонта. Невообразимое влияние. Царица об отставке Домны не объявляла, исчезновение объясняла длительной заграничной миссией, а значит, слова-приказы-просьбы Канэнас не останутся неуслышанными. Сотрудник, ответственный за приветствие и провождение главной гостьи, встречает ее явно обеспокоенными. Тянет неловкое «з поверненням, Великий Магістр», судорожно о Царице расспрашивает — она должна бы прибыть к пяти часам вечера, ее ждут и гримеры, и одежды специально-праздничные. — Княгиня не з’явиться, — Канэнас нарочито-разочарованно поджимает губы да опускает взгляд. — Я буду замість неї, — понижает голос, точно приказывая. Сотрудник теряется: в инструктаже подобные ситуации не описывались, оттого и оптимальной реакции выдать не сумеет. Смотрит нервно по сторонам, бормочет что-то про «покличу старшого». Подбегает еще один сотрудник, впопыхах шепчет что-то первому да знак неприличный показывает в намеке на чужую дурость. — Доброго вечора, пані Домна! — дежурная улыбка, алчное желание выслужится пред влиятельным человеком. «Смекалистый, быстро среагировал». — Я Вас проведу в гримерну, — совсем тихое «Олег, іди проінформуй пана Віктора». Гримерная встречает яркостью искусственного света, цветочно-сладковатым ароматом косметики и духов. Гримерша склоняет голову в почтительном жесте. — Вітаю! — запинается, явно ожидая Царицу пред собою увидеть. — Пані Домна, сонце, сідайте, — спохватывается, выдвигает высокий стул, что напротив зеркала. Манера речи ее по-доброму фривольна, оттого Канэнас даже не хмурится — спокойствие ее настигает. «Ещё чуть-чуть, и все свершится». Пудрит нос, щеки, чтобы аж румянец, тонкой черной линией обводит глаза. Губы мажет красною помадой, и — ей Богу! — Канэнас начинает напоминать матрёшку. Как одевают ее в тяжёлое, великолепное для чужих глаз и совершенно неудобное платье, только и остаётся, что молчаливо размять спину. Канэнас цокнуть бы, шикнуть бы «не так туго», но она не желает раздражение свое демонстрировать — пускай будет так, как уготовано традициями. Это, возможно, их последний вздох. На сцену выходит минутою позже назначенного. Люди уже разгоряченные, заведённые от ажиотажа, ожидания великолепной Царицы и ее представления — они всегда уникальны, завораживающие до того, что всякий человек может лишь безвольно смотреть-смотреть-смотреть, с открытым ртом и округленными глазами. Наверняка ее за зрелища и любят так сильно. — Доброго вечора, Сніжна! — Канэнас говорит не монотонно, но живо, искренне, с щекочущим азартом и кисловатым привкусом предвкушения. Машет руками, все больше внимания к себе привлекая. — Мене звати Домна, я — Великий Магістр. Ви всі мене знаєте під цим іменем і посадою, так? — на губах дрожит улыбка, ещё чуть-чуть, и обратится она сумасшедше-уродливым оскалом. «Так» звучит отовсюду, в один всепоглощающий голос. — Шкода вам це говорити… — тянет Канэнас, нарочно щекоча интерес публики. Весь зал молчит, только глядит на нее жадно, будто на мяса кусок, на игрушку, что движется-резвится-подскакивает, стоит кукловоду потянуть за ниточку, — але ви помиляєтесь. Всі-всі-всі, — рукою обводит полукруг, точно на каждого зрителя указывая, — помиляєтесь! Доносится непонимание: «чому?», «де Княгиня?», «що Великий Магістр взагалі тут робить?», «як це так?» — и биение сердца Канэнас кажется ей настолько громким, что заглушает все на свете. Колотится-колотится-колотится. Она ощущает, как кровь, ещё не успевшая нагреться, растекается по венам, взбивается до розоватой пены и бурлит от напряжения. Давит на виски оно. Это даже приятно — что-то почувствовать. — Княгині більше немає, — Канэнас ловит момент, когда десяток одновременных «де?» сливаются в один шумный, и отвечает с явной гордостью-превосходством. Из кармана достает Крио Сердце Бога, точно побрякушку какую, демонстрирует самодовольно — и так недопустимо правильно оно лежит на ее ладони, так прелестно блестит на свету, что медленно поднимается паника. Перешептывания сменяются громкими, но совершенно бессвязными словами. — Тепер я — ваш Кріо Архонт. За спиною возникает трон, весь изо льда, точеный и гравированный так, как не смог бы ни один умелец. Подсвечивается, будто в немом приглашении, и Канэнас любезно его принимает: умащивается на сидении, опирает руки на подлокотники. Обводит собравшихся людей — людишек, — надменным взглядом, чтобы без капли доброты или спокойствия, но во вселенской жаждой- Уничтожить. Поэтому сверху-вниз. Поэтому на голове — корона из нерастопимого льда, которая пускает корни под кожу. Не холодно, не больно, одна всепоглощающая пу-сто-та. Канэнас не боится недовольства людей. Она слышала оскорблений столько, что за всю человеческую жизнь — мухи-однодневки, — не сосчитать. И если когда-то ее можно было скверно поранить, вплоть до рубленой плоти-крови, вплоть до смерти, то сейчас рана затянется на пару-тройку мгновений. Боли не почувствует совсем. И всякое разумение о ценности жизни ей недоступно. Бьющееся сердце — просто звук, вырванное сердце — просто мясо. Люд протестует. Кто-то стремится уйти побыстрее, кто-то на месте застывает, в глухом интересе «а что будет дальше?», а кто-то — с криком, — прямиком на сцену. — Альбедо, — неслышно шепчет Канэнас. Появляется он из ниоткуда. Из-под белоснежно-белых, чуть развевающихся на фантомном ветру тканей, виднеется живот: впалый, с ярко-красными ожогами от топленого воска — снежинка. У него крепко сжаты зубы, а взгляд непривычно злой, фальшиво-спокойный. Те, кто оказались к Канэнас чересчур близко, — выбрались на возвышение с уверенной мыслью, что имеют на это право, — покрываются толстым слоем неумолимого льда. Он врезается в плоть все глубже, прожорливее, местами виднеются кровавые пятна, но даже ото слабости чужой милостивее не становится. Лёд обращается их кожей. Внутренностями. Только лица остаются нетронутыми. Мертвые-мертвые глаза сначала под веками, затем — в ладонях Альбедо. Склизкие, — точно стеклянные, — покрытые тонкими дольками каппиляров. Желтоватые. Кажется, стоит чуть надавить, и вовсе они лопнут, густоватой слизью течь начнут. Кривится он в отвращении, как чужая кровь растекается по коже. Щиплет. — Всі організми складаються з води більш ніж на половину. Кристалики льоду руйнують структуру клітин, тому заморозити людину, та й будь-якого ссавця, а потім розморозити без втрати життєвої функціональності неможливо, — Альбедо говорит громко: не чересчур, но так, чтобы его сумели услышать. Акцент его не очевиден, но уловим: вместо «і» раза два произнес нечто похожее на «и», а «р» всегда по-мондштадски твердая. Но это ничего — придет со временем. Слышит ли его кто-либо? Непонятно. Все паникуют — а Канэнас поджимает губы от такой невежливости. Тонкой коркой льда покрываются разгоряченно-трясущиеся тела, этого недостаточно для замораживания, для причинения какого-либо вреда, но чтобы направить — то. Вот и застывают они все в вынужденном поклоне перед самопровозглашенным Архонтом, едва могут пошевелиться. Пар выходит из злых снежных ртов до того синхронно, что сдаются они единым механизмом. — Вклонилися — добре, — Канэнас самодовольна, она наслаждается представлением с нездоровой жаждой. До того всесильной себя ощущает, что произносит первый приказ. Вкрадчивым, ядовитым шепотом, в ее горле хрипит жгучая ненависть: — Тепер знесіть Столичну Церкву. Лёд, движения сковывающий, стремительно тает. Но никто не осмеливается пошевелиться, они боятся, очевидно боятся, и злоба в каждом их вдохе-моргании-шорохе-ударе сердца. Тошнит. Канэнас тошнит, голова кружится-кружится-кружится, повсюду — белые пятна да размытые, полупрозрачные цвета реальности. «Ей богу, я хуже самого жестокого правителя». Меж пустых глаз, суровых, скупых на эмоции, вроде и принадлежащих людям, но по-прежнему пустых, без искры всякой — яркость. Канэнас она знакома: в груди отзывается намеком на горечь, непрочной нитью привязанности. Вот-вот порвётся. Тарталья. У него не вражда, но разочарование сплошное. Отвращение — мельком. Замечает, что Канэнас смотрит, намеренно задерживает взгляд. Снимает маску Фатуи с каким-то сожалением, но одновременно удовольствием: она крошится в руках неестественно легко, осыпается на землю, подобно песку. Одними губами произносит «я проти Вас не піду, але й з Вами не залишуся», качает головой, точно себя же порицая за трусость и разворачивается. Простывает его след. «Тарталья взаправду проигрывает в силе — даже Альбедо», — Канэнас силится себя успокоить. Стало быть, она хотела увидеть нечто иное, мрачнее и сильнее, хотела, чтобы он п о п ы т а л с я ее остановить. Тогда бы и к горлу подкатило ощущение неправильности, сдавило бы грудную клетку и вселило беспокойство хаотическое, смутное. Внутри становится скверно. Альбедо глядит взволнованно, в непонимании столь резкой перемены, а вместе с тем — ожидающе. Ему бы только исполнить приказ. Крик Канэнас утопает в чужих воплях-писках-визгах. Тела уже безвольные, насквозь проткнутые остриями льда. И ей бы остановиться, они и без того мертвы, медленно спадающие на пол и корчащиеся, оскверняющие своей кровью все вокруг, но Канэнас запускает в них мелкие-мелкие осколки, еще, больше, чтобы места живого, очертания не осталось. Одно мясо. Зловонный мясной фарш. «Недостаточно». — Иррационально, — сухо подмечает Альбедо. Не останавливает, не перечит, только сомневается. — Зачем Вы это? Они не почувствуют. «Недостаточно!» — Удовлетворения ради, — шипит Канэнас. Руки ее неистово дрожат, на внутренней стороне ладоней появляются коричневатые полумесяцы, а в глазах переливается-пляшет безрассудство. — Знал бы ты, как я их всех ненавижу. «Недостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточнонедостаточно». Спускаются они со сцены, трон расплывается да обращается водой. Точно и не было вовсе. Проходят вдоль невыносимо длинных коридоров: там, всецело погруженный во дрему, валяется рабочий персонал, застывший и едва походящий на живое. Не успели спрятаться. Канэнас замечает ту женщину, что красила ее лицо, — невзначай брошенное «солнце» вспоминается сипло-приятным чувством, — подходит ближе, и, не в силах свысока смотреть, приседает на корточки. Заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Создает баночку из нерастворимого льда, прокусывает себе подушечку пальца — кровь льется неохотно, но легче, чем в прошлый раз. Закрывает крышкой и вкладывает женщине в руку. — Живи подольше. Церковь встречает их звоном колоколов: девятнадцать ноль-ноль; лично Канэнас — табличкой с надписью «построено в 1453 году». Какая у них гордость, что зданию более половины тысячи лет. Альбедо хочет внутрь зайти, но чужая ладонь его останавливает, требовательно давит на грудь. Миг — стены обращаются снегом. Порою неестественно цветастым, под стать их окрасу. Мягкая-мягкая смерть, здание все одно бездушно. Б е з р а з л и ч н о. Как и картины, трепетно хранящиеся внутри: их люди обожали до неверия, целовали рамы и исполняли замысловатые жесты, песни, ритуалы. Надежда ради. Скупой, нереалистичной надежды. У Канэнас нет более сил на злость. На удивление. Только усталость да разочарование. Альбедо приносит изображения всех Архонтов, аккуратные и обрамлённые золотом, реставрированные-перереставрированные, некоторые дополненные или украшенные. Совершенные. Все, чтобы превозносить их как созданий божественных, безупречных, точно не от мира сего. И Канэнас протыкает полотно Кироса — не первое попавшееся, но для сохранения хронологии, — острым ножом, на пробу. Входит неожиданно просто: даже хлеб, что там, масло так просто не режется. Вместо первого, возможно наисильнейшого Архонта Снежной — ошмётки. Канэнас смотрит безразлично, лениво перебирает оружие в руках и размышляет над «стоило ли оно того». Один только портрет оставляет нетронутым. Свой собственный. Забирает его к себе в дом, вешает на самом видном месте в гостиной и часами глядит-глядит-глядит, изучает каждую мелочь и мысленно исправляет все недочёты, неточности. Их много. Альбедо подаёт людские глаза на ужин. Вырванные не слишком осторожно, явно в спешке, — в нежелании доставлять боль своей медлительностью? — но по-прежнему привлекательные. Где-то расплывчатые, едва ли как-то пахнущие, разве сыростью, изощрённее любого деликатеса. Канэнас предлагает Альбедо попробовать вежливости ради. Знает, что двинет бровями в мимолётно смятении и откажется. Все пятьсот лет — одна и та же реакция. — Фемида с тобою? — в Канэнас не остаётся ни остатка самообладания. Она выглядит такой жадной, вместе с тем — жаждущей, не контролирующей свои движения. Внутренние органы глаза чужие отторгают, она сгибается пару раз, будто ее вот-вот вырвет. Но какое же ощущение. Приятное. Неистово приятное. Фемида ей привила предпочтения специфические, это уже привычка, что паразитом въелась в мозг. — Да. Одинокий глаз в маленькой бархатной коробочке — самое ценное, что у Канэнас есть. Ядрено-голубой по своей природе, превосходящий любой другой и переливающийся всеми цветами радуги. Прикоснуться к нему не смеет, слишком близко держать не положено, оттого любуется издалека. Как прорезаются первые рассветные лучи, Канэнас ставит коробочку напротив окна. Золотые цвета укрывают небо, они густые и разъедающие все вокруг невыносимым огнем — пробиваются даже сквозь ширму облаков, отражаются от земли. Целый мир окунается в золоте. Но больно уж оно уродливое: с примесью искаженности, чего-то совершенно неподходящего небу. Несуразный рассвет. Если есть тыма, должен быть свет. Но Канэнас — мертвое, гниющее тело. «Наблюдай же, Фемида». Пестрые горизонты сменяются беспощадным холодом. Вечная зима. Мертвая зима. Только тусклое солнце освещает снег, лёд, что тут вместо земли. Альбедо бы прошептать глухое «красиво». — Это ведь ты убил Кэйю? — Я, — с запинкой. — Но почему спрашиваете только сейчас? — Сантименты — черта человеческая.