Νεφέλαι

2009 год.

Гидро Сердце Бога покоится за толстым стеклом — и ничего в нем божественного нет. Оно не выглядит как орган, только нечто металлически-инородное, со светящимися вставками и неизмеримым скоплением силы внутри. И я, в край завороженная, руки прижимаю ко стеклу. Закрываю глаза в извечном любопытстве: по ладоням моим словно вода стекает тонкими струйками. Пресная. Без звука какого. Отшатываюсь торопливо, как доносятся шаги. «Тарталья» — тотчас в мыслях возникает, угадываю непременно. Он, кажется, чересчур рад меня видеть: обнимает со спины отчего-то, а от моей попытки отстраниться прижимается лишь крепче. «Назойливый». — Що трапилося? — раздраженно скидываю с себя чужие руки, тело. Не оборачиваюсь — продолжаю рассматривать коллекцию Сердец. — Ніяк Вас не спіймати, — растягивает гласные в озорной манере, хихикает совсем тихо. Но меня более не трогает, становится рядом и пересчитывает вслух: анемо, гео, электро, дендро, пиро, гидро. Меняется в лице. — Тільки одне залишилось. — Княгині, — киваю. Хмурю брови во внезапных раздумьях. — А що потім? Якщо вона помре, то операцію доведеться очолювати комусь іншому, — ответом мне — безмолвное недоумение. — Це відповідальність, — точно слова свои объяснить-оправдать пытаюсь. — Коли вона помре, — с неохотой ощутимо-осязаемой исправляет меня Тарталья. — Інакше ніяк, — вздыхает. — А питання з продовженням операції вирішується дуже легко. У кого в Сніжній найвища посада після Княгині? — смотрит на меня долго-долго, многозначительно, с хитреньким прищуром. Но мысль сменяется новой, а неизбежный вопрос меня застает врасплох. — Хочу ще спитати: чому Дікаіосіні так наполягала на зустрічі з Вами? Вона ж обміняла своє Сердце Бога за ці кілька днів! — говорит быстро-быстро, будто в опаске: сейчас, вот сейчас я точно прерву его, и, как то обычно, скажу, чтобы не совался в мои личные дела. — Така оцінка вартості мого часу була неочікуванною, — пожимаю плечами. Сегодня я определенно чуть разговорчивее обычного. — Вона показала мені тамтешній театр, ми переглянули виставу. Поговорили, — «і все» не добавляю, моего молчания должно быть достаточно. Как-то неловко от тех воспоминаний, переминаюсь с ноги на ногу: спектакль извращенный, совершенно уродливый, а последующие слова Дикаиосини — контраст, противоположность. Ежели она предложила цену столь высокую, значит, во встрече той была суть. Она желала что-то понять или пробовала донести мне: наверняка действия разворачивались в Снежной неспроста. «Стало быть, дело в Канэнас? Она когда-то привлекла мое внимание.» — смазанными догадками делиться не намерена, оттого Тарталье отшучиваюсь. — Можливо, Дікаіосіні мала намір мене спокусити, — произношу это нарочито горделиво, поправляю волосы и еле-еле усмехаюсь. У Тартальи воздух из легких вышибает — он всегда в вопросах любовных крайне эмоционален. Не сдержан, далек от них, если угодно. Повторяет растерянно-глухое «спокусити?», смотрит в никуда. «От моего бесстрастия, верно, не всегда шутки распознает» — мне за ним наблюдать забавно, не желаю вовсе это его заблуждение разрушать. — «Впрочем, не уверена я, насколько мои собственные убеждения правдивы». Прощаемся мы скомкано-рвано, он обещает зайти вечером ко мне да угостить самогоном. Не заходит: ни в тот же день, ни на следующий, ни через один. И меня охватывает чувство, невнятное, сдавливающее грудь тисками такими, что со всеми своими способностями и преимуществами над людьми обыкновенными разрушить их не могу- «Страх, что ли? Страх? Страхстрахстрахстрахстрахстрахстрах?!» Я совершенно теряю голову: выбегаю, не притронувшись ко средствам косметическим да о линзах не вспоминая. Оказываюсь близ его дома неестественно быстро, стучу громко — до того, что трещина образуется меж деревянных досок двери. Мне бы вдохнуть, мне бы подышать мерзлым воздухом минуты зо три. В себя прийти. Но не поможет. Ни-че-го мне не помогает. Открывает Тевкр, младший брат Тартальи: разгоряченный весь, беззаботный, нарядный, с кружкой сока в руке и ярко-желтыми звездочками, гуашью нарисованными на щеках. О нем-то я наслышана. Узнаю мгновенно. Только смех его, — звонкий и заливистый, без малого знакомый, — обрывается, стоит меня завидеть, ладони почти что разжимаются, и пускай чашка остается в целостности, но несколько янтарных капель всасываются в светлую ткань. «Несимметрично». Пугается он резко, отшатывается и дрожит-дрожит-дрожит. Кажется, закричит вот-вот. Лишь затем вглядывается, узнает меня понемногу, хлопает ресницами в глухом неверии и переспрашивает: — Домна? — Так, це я. Тевкр распахивает дверь чуть шире, жестом приглашает войти — явно душой скрипя, только от большой любви к братцу, который наверняка в наилучшем свете мои деяния выставляет. И я слышу веселье: праздник какой, радостные голоса да идиллию семейную, шутливые ругательства, звон-хруст посуды и хвальбу традиционной еды. «Мне там не место». Качаю головой. — Я тільки за Аяксом. Він тут? — нетерпеливо вожу ногою по истоптанному снегу. «Грязь да сменяющиеся отпечатки обуви». Прислушиваюсь, в надежде-таки различить его голос меж других, чем-то схожих — никак выловить не сумею, вроде и оно, но не то, интонация, манера отличительная. А Тевкр поджимает губы, молчит. В уголках его огромных стеклянно-голубых глаз блестят слезы, только он не плачет, но сглатывает слюну, из горла вырывается всхлип. Догадываюсь: ранен. Он ведь тогда и ушел так торопливо, что задание появилось. — Дякую, — стремительно удаляюсь. Мне бы успокоить того юношу, уверить, что с Аяксом его излюбленным все будет хорошо. Потрепать бы по волосам, рыжим-рыжим, непослушным, попросить бы его отдаться веселью происходящего мероприятия. Но не сумею я так. Мои слова зачастую чёрствые, монотонные, посбавленные всякой эмоциональной окраски. «Внешний вид — жуткий.» Под искуственно-разьедающим светом больничных ламп ладони разглядываю: длинноватые пальцы, неестественно потемневшие пальцы, где сгущается-сгущается-сгущается кровь. И часы тикают-тикают-тикают, ожидание невыносимо, руки-ноги чешутся да ноют — особенно скверным способом знать о себе дают. Как врач провожает в палату, я смотрю на Тарталью долго: весь в ранах нескончаемых, незалеченных да гноящихся увечьях, шрамы, вижу, остались еще с прошлых миссий — неприятно мне. «Это естественно. Путь предвестников облит кровью, кровью и воплями, мучениями, и порою отдельно от справедливости — точно подражая ковровым дорожкам. Порочно мое сочувствие.» Кусаю внутреннюю сторону щеки от досады: безвкусный кусочек кожи продырявливаю клыком, лишь затем глотаю. Провожу языком месту, которому должно быть садняще-неровным — все та же мягкость. Затянулось в считанные секунды, это нечеловеческая скорость. Оттого и мысля появляется: «Философский камень». Оно всё ещё во мне, спустя столько лет: где-то там, во внутренностях, меж мышц и костей, такое противное да мерзко-липкое. И отторжение резкое подкатывает к горлу. Мне бы выблевать все то, что было Альбедо даровано вместе с воспоминаниями, привычками, вырвать его образ из головы вместе со всякими знаниями об алхимии- «Нет» — качаю головой, точно себя же порицая за импульсивность, — «алхимия ценна». Уж известно доктору, что я — Великий Магистр, позьзуюсь властью своей незамедлительно: спрашиваю, сколько тут работает людей с Глазами Бога, излечать способных. После неудовлетворительного «один, але він зараз не тут» прошу его покинуть ненадолго палату. Якобы Тарталья мне нужен по делам государственным, попробую самостоятельно его излечить — талант такой тоже имеется. Доктор этот ворчит что-то про «немає у вас спеціальної освіти» — вздрагивает, впрочем, от одного моего взгляда, шепчет спешно-невнятные извинения и повинуется. Как миленький. Дезинфицирую руки. Прокусываю подушечку пальца, выдавливаю потемневшую кровь — бледно-сухие губы Тартальи окрашиваются насыщенным бордовым цветом, но дыхание остаётся все таким же безвольно-мерным- Облизывается. Приоткрывает веки, они вздрагивают от неяркого освещения. Издает нечто такое странное, похожее на вымученный стон. Тихое-тихое «Домна?» И раны его мигом обращаются шрамами, пускай видными, но не болезненными совершенно. Процесс регенерации завершён — Тарталья растерян, очевидно растерян этим моим внезапным умением, ему бы сказать мне что-то, слова точно вертятся на языке, но расплывчатые и бессвязные. Никакой формулировки. Зову доктора. Он проверяет эффективность сего лечения тщательно, будто готовясь жалобу подать за малейший промах — и все при том, что от каждого моего движения шугается. Остаётся довольным: зовёт коллегу своего для решения вопросов бумажных, тотчас же меня начинает умолять о помощи ещё нескольким людям. Здесь, оказывается, лежит шесть неизлечимо больных. Я соглашаюсь тут же, они ведь все подданные мои. Позволяю взять больше крови, чтобы в хранилище да на всякий случай — а через неделю узнаю у Дотторе, что она, разлитая по крохотным баночкам, продавалась на подпольном аукционе. И доктор тот несуразный целое состояние обрел. Не «заработал». «Предполагала, что так будет» — пожимаю плечами. По дороге в дом я часто размышлениям поддаюсь, анализирую прошедшее всячески. — «Но он недостаточно смекалист, раз я о его проделках узнала. Надо бы еще раз наведаться в больницу ту и просмотреть отчеты — безнаказанным он не останется». Закат был ал. Долгий и затмевающий весь остальной мир своей яркостью, превосходством. Но что-то в нем такое тревожное, точно недосказанность, эдакая загадка — у меня появились скверные размышления о грядущем, нежелание отпускать сей чарующий миг. Захотелось руки к солнцу протянуть, достать его, ненаглядного, да обжечься. — Не стоит, — Альбедо осторожно сжал мои ладони в своих, поглаживал все большим пальцем. Мы были настолько близко телом, что я совершенно не могла понять, где же его душа. Лишь холод, удушающих холод всея Драконьего хребта: я дрожала, куталась в одеждах-одеялах-шарфах, пила чаи, что ожогами отпечатывались на языке. И утопала в животрепещущем чувстве, наслаждалась редкими инициативами Альбедо. — Ты еще не на том этапе, dulcis, не спеши. — «Великое делание»? — уточнила я. Пускай его извечное любопытство меня привлекало, всегда затаивала дыхание в предвкушении последующих исследований-экспериментов, но тогда отчего-то стало тоскливо. — «Великое делание», — подтвердил он. Это книга. Наследие Рэйндоттир, что перешло к нему в руки, рецепт философского камня, а-ля самого востребованного материала на земле. Создание состоит из четырех этапов: нигредо — стадия подготовительная, о разложении, с вороном-аллегорией; альбедо — о белизне, возрождении, очищении и сублимации, превращении металлов в серебро; цинтринитас — желтизна, из серебра в золото, часто обозначается периодом промежуточным; рубедо — краснота, завершение всего процесса. Но Альбедо, написанное переосмыслив, выдал мне результат: третью и четвертую стадию нужно поменять местами, тогда и выйдет верный порядок. Значит, конечной целью является золото. Он всегда стремился к Золоту. И этапы моей жизни сравнивал с «Великим деланием». До нашей первой встречи я была слепой, слепой и немощной, искромсанной людьми да воронами — падальщиками по природе своей. Это нигредо. И как зрение ко мне вернулось, свет оказался ярчайшим: надо мною плыло белое-белое небо, от моих разгоряченных рук таял снег, и чужая кожа с ним сливалась. «Как мел» — подумалось мне. И тогда, во время заката, тоже думалось. Я была до неуклюжести близко: это Принц Мела. Это Альбедо. — Что потом? — вздохнула я, тоскливо заглядывая в чужие непроницательные глаза. — Если на стадии цинтринитас я стану Золотом, то бишь Рэйндоттир, то что произойдет на рубедо? Почему Вы так медлите с переходом? Альбедо, казалось, хотел сначала сделать вид, что слов моих не услышал. Не понял, внимания не обратил, увлекся созерцанием небесного светила — как угодно. Но позже голос его, шелесту ветра подобный, защекотал мои уши: — Прольются кровавые слезы. И я буду должен тебя отпустить. Тарталья весь прошедший месяц расспрашивал, отчего у меня в тот день зрачки-радужки были такими сплющенными, губи синими, а пальцы — темнеющими. Удивлялся дару лечения, изводил себя царапинами несерьезными и давил на жалость в попытке достать моей крови и распробовать как следует. «Крайне назойливый и совсем неблагодарный». В ответ на его «як можна Вам віддячити?» я попросила не цепляться за меня — а он, мечтательный, рассмеялся. За шутку, видно, принял. Оттого и покидать Снежную мне тяжело. Последний наш разговор с Тартальей — о Тевкре и юношеской пугливости, нерешительности его. Беспокойно же после стольких лет лжи признаться в том, что деньги на хлеб он зарабатывал столь небезупречным путем. Мальчишка, едва представляющий какого цвета кровь, не воспримет ведь: небось и разговаривать с Тартальей перестанет, обиду затаит. Я не сумела дать дельного совета. Слова мои — пустышка. В Ли Юэ останавливаюсь ненадолго, с Чжун Ли вижусь. Он всё новости рассказывает да пьет со мною вино — за компанию. Искренне соболезнует потере. Помнит же, как переборчиво я Кэйе подарки высматривала, с каким трепетом говорила о нем. Сам откровенничать начинает после второй бутылки, но смерть близких на его лице отражается не горечью — каким-то спокойным, задумчивым смирением, стало быть, даже радостью: они ушли от житейских стенаний раньше, ни боли им, ни чувств, ни ощущений. «Хорошие люди всегда умирают рано». Мне бы запомнить. Смириться. А Лиза, согласно договору, дожидается меня в «Хорошем охотнике». Сидит она причудливо, закинув одну ногу на другую и чуть выгибая спину, смотрит на меня с прищуром оценивающе-шаловливым, что восторженным резко сменяется. Делает комплимент моей необычайной внешности. Вместо приветствия. Я же хвалю ее вкус в одежде — «ей богу, сие одеяние вульгарным показаться может, но в нем есть своя изюминка». Суетливая речь выдает растерянность. И смех ее мелодичный, басовитый, словно услада для ушей. Заказывает салат, «чтобы выглядеть стройнее», говорить начинает чуть громче, стоит мне отвлечься. Выглядеть отвлеченной. Окружает интересом, подчас осторожной, ненавязчивой лестью, а манера ее речи такая, что вроде и старые-добрые друзья мы, а вроде и тайна сокрыта меж ласковых строк. Забавная, жадная ко вниманию. Одно удовольствие мне с нею говорить. Лилии собираем вместе. Лиза в местности ориентируется великолепно, хотя бы уверенной выглядит в своих маршрутах. Да не замечала я, чтобы мы дважды мимо одного и того же места проходили — «это ли не талант?» А час спустя — два пышных букета. Только руки неистово дрожат. Могила Кэйи безрадостная. Вся серая, гранитная, со скупыми белыми буквами: «Кэйа Альберих, 1978 — 2007». И ни-че-го от него не осталось, я не ощущаю его, не могу поверить, что под двумя метрами земли лежит его тело. Холодное. Наверняка невыносимо холодное. И отличия от остальных надгробий никакого: клетки, сплошные шахматные клетки, даже без разделения на черное-белое. — У тебя ведь день рождения скоро, а, София? — Кэйа казался шибко уж игривым. Он ухмылялся с каким-то бесстыдством, наглостью, точно в попытке соблазнить; говорил нарочито медленно, тихо, растягивая гласные и шумно вдыхая воздух. — Сейчас, право, у меня денег немного, но могу предложить- — Кэйа, — чересчур серьезное. Я стала с ним лицом к лицу, положила руки на чужие напряженные предплечья и без слов, одним своим видом попросила не сводить с меня взгляда. Хотя бы минуту. — Не так давно твоя жизнь из ног на голову перевернулась, отвлечься хочешь — не более того. Тебе не нужны романтические отношения, со мною и подавно, а о моих принципах насчет близости без обязательств ты осведомлен. Тогда- — Скучная, — скривился, помотал головой. Но услышал. По моим щекам льются кровавые слезы. Кап. Кап. Кап. — В Ордо Фавониус есть одна библиотекарша, — Кэйа наклонился ко мне совсем близко, непременно горячим дыханием щекотал кожу. Тайною собирался поделиться. — Горячая, право, чертовски горячая! И не скупа на ласковые, порою двухсмысленные слова… — улыбался грезяще-отреченно, подбородок подпирал ладонью. «Влюбился, ей богу». — Такая же шаловливая, как и ты? Интригуешь. — Да, точно как я! — он весь просиял. Тут же, впрочем, смутился, чуть покраснел — щеками, островатыми кончиками ушей. — Может, — прочистил горло, замялся, — посодействуешь, чтобы мы остались наедине? Лиза обеспокоенность проявляет, Лиза спрашивает, нормально ли это. Достает носовой платок свой, прелестно-кружевной и совершенно для использования не предназначенный, вытирает мои щеки. А я, кажется, вновь видеть перестаю: пускай теперь не мрак передо мною, но красный цвет; он еще переливается на солнце, мигать начинает, точно сигнал тревоги пред всепоглощающей катастрофой. Разве вместо сирены — сдавленные всхлипы. «Страшно». — Ты себе не представляешь, как тяжело мне далась эта утка, — Кэйа вздохнул демонстративно громко, уставше, вытер воображаемый от со лба и еле-еле усмехнулся этой своей сценке. — Это я для тебя постарался. Ты ведь в мясе переборчива, а витамины откуда-то брать надо. Посмотри, какая бледная! Я лишь рассмеялась. Пустила его в дом. Он наверняка не разбирался, только повторял чьи-то слова, мне же доводилось читать об этом: в утке много витаминов группы В. В1, — функционирование нервной системы, — В2, — рост и обновление тканей, — В3, — метаболизм, — В4, — репродуктивная функция, — В5, — избежание стресса, — В6, — обменные процессы, — В9, — рост клеток и синтез ДНК, — В12, — образование эритроцитов и обеспечение клеток кислородом. Забавная его забота. Я собиралась как-нибудь рассказать ему о витаминах. «Так и не рассказала». Мы говорим-говорим-говорим, и все мимо меня, все невнятное, будто попытка скрасить время. В ее голосе нет более той раскрепощённости, что так меня завораживала, в моем — привычного бесстрастия. Я становлюсь человеком. «Я — ч е л о в е к?» — воспоминания прорезаются. Чуждые-чуждые-чуждые. Лиза уходит, ссылаясь на службу. А я остаюсь. Все время мира в моих руках: искать себе место не хочется, а веселые огни мондштадских улиц, что виднеются издалека, — даже тут! — меня пугают. Мне бы найти способ стать полноценной. Сердце не бьется, биться вот уже целый год не может от горечи потери. «Боже». Длинная-длинная ночь, чтобы смениться одиноким утром. Первое сентября — начало сказочной осени. «Хочу исчезнуть». И Драконий Хребет встречает меня промозглым ветром — словно облака плакали вместе со мною. Я снова здесь. Как в первый раз: все белое; только уже не удивляет. В тепле я не нуждаюсь, «ненуждаюсьненуждаюсьненуждаюсьненуждаюсь», убедить силятся мысли- Но плечи предательски содрогаются. На мне — столь же белая рубашка, чуть окровавлена, чуть испачкана в земле. Все сливается. Я сливаюсь. Меж груд снега меня никто не заметит, точно не заметит, вот я и утопаю в нем, хороня себя, свою мечту, надежу, смысл. Это не из-за Кэйи. Не только оттого. Я поняла Альбедо, его замысел: вернуть меня, вытащить из беспамятства, забрать скверну человечности. Он не пытался соединить мое тело с душой Рэйндоттир — только наделить былой силой, вознести на место, что изначально было моим. Никогда «dulcis», но «nemo». «Никто». «Я вернусь. Обязательно вернусь.»