Семья или работа?

***

Нарастающее напряжение между ним и документами витало уже в воздухе, воздух же вокруг сгущался, в кабинете становилось душно, сам же немец шумно выдыхал, ёрзая на кресле и что-то про себя бормоча. Начальство и весь Евросоюз походу решили подзадать Германии взбучку с работой, и на последний день недели выдать кучку "срочнонужныхдокументовдляпроведенияоченьважногопроекта" - именно так скороговоркой выдал Евросоюз, когда вручал ему чуть помятые бумаги. А о переводе в электронной и речи не шло. "Что вы, даже если 21 век, все должно быть написано в официальном виде - на бумаге!" Осталось лишь только плакаться в душе, вытирая свой пот на лбу одним из многочисленных отчётов, принесенных Берлином. В принципе, ничего страшного. Его столица поймёт. Вот, ручка соскальзывает с дрожащей и уставшей писать руки и падает на пол, а пишущуая до этого паста, смачно вырисовывает на листе слишком длинную "R", портя документ с официальной подписью какого там очень важного политика. А ведь, Германия делал его последние три часа уж точно. И замазать даже нельзя. Ну что за вздор! —Ruhig, einfach ruhig... (Спокойствие, только лишь спокойствие...) —пытался привести себя в чувство он на немецком, шмыгая носом и нервно глядя на бумагу. Незаметное разочарование к себе и ко всему движущемся и не движущемуся в этом мире все же незаметно подкатило к нему, и он еле сдержался, чтобы не смять этот листок и выкинуть его в чёртовой матери, а потом и вовсе не заматериться громко и на весь офис на самых непристойных словах, которые даже дьявол не слыхал. И пусть они все, да, именно те старые трындяи, только горят в аду, раз их жопа на месте разчесалась слишком сильно! Видите ли, ему нужно сдать этот документ уже к завтрашнему дню, блять, который чуть в сто страниц там не годится! Ах как же Герману сейчас хотелось взять и бросить все, уйти без оглядки, и плюнуть на всех с высокой колокольни. Помнится, Россия так делал не раз. Может и ему стоит попробовать так? Но нет, он же не тот русский, у которого репутация на дне Марианской впадины. Он ведь пунктуальный немец, всегда выполняющий свою работу, как примерное Воплощение. Как говорит Европа, умелый лидер и просто хороший (отменно хороший) начальник. Он просто не может ведь закрыть на это всё глаза, так ведь? С трудом справившись со своим минутным стрессом и чуть ли не срывом, он решил выпить чуточку кофе, стоящий у него на столе. Он даже не помнит, когда его занёс. Возможно, это был один из его секретарей, помощников, ну или кто там на него работает? Да хоть вся Европа! Не особо задумываясь, что в кофе может быть что-то опасное, ведь, на его памяти он совсем забыл, откуда этот стакан кофе появился у него на столе, он выпил без раздумий. И тут же выплюнул. Холодное, остывшее и полностью безвкусное кофе ему пришлось не по душе, а потому, настроение полностью и безучастно покатилось по наклонной вниз. Теперь, даже обещанный Евросоюзом отпуск на неделю так не радовал. Германец сильно нахмурился, угрюмо оценивая ситуацию и даже не пытаясь оптимизировать её в лучшую сторону своих мыслей. Уныние и некая фрустрация подкатили к нему как не кстати, не вовремя и совершенно не желанно. Воплощению искренне не хотелось сейчас унывать, но что поделать, если хочется бесконечно ныть от того количества нагрузки, которую он испытывает каждый день на протяжении вот уже нескольких десятков лет. А ведь, такое "паранормальное" явление излишнего "трудолюбия" немца началось ещё с 20 века... Окончательно впасть в меланхолию ему не дал звонок на телефоне. Неожиданно прозвучав прямо на столе разбросанных бумаг и пролитого кофе, немец не сразу смог отыскать свой гаджет. От резкости рингтона он даже дёрнулся, буравя свой затуманенный от накопившиеся у глаз слез, взгляд, и вникая, что сейчас происходит. Сконцентрировав свое внимание на телефоне, он наконец догадался или все таки, решился его взять в руки и обоженаконец, ответить на него. —Ja. (Да.) —проговорил он на родном языке, забыв перед этим посмотреть на номер звонителя. О догадках он сейчас думать не хотел. Уж слишком его мозг устал сейчас от чрезмерной работы. —Германия? —прозвучал бархатный голос, по доброму усмехаясь, —Здравствуй. Германия широко расширил глаза и остался стоять как вкопанный прямиком у стола, с которого потихоньку вытекали капли того самого вонючего - горючего кофе. Простоять так ему не дали уже спустя несколько секунд, когда послышался недоумевающий "Алло..?" —Папа,—приведя все свои чувства в норму, то ли отозвался, то ли обратился к своему родителю, причём совершенно мягко и нежно, как будто о прежней раздражённости и срыве и речи не шло. —По какому делу звонишь? —Германия старался сказать это как можно ласковее, дабы не спугнуть или не обидеть Папу. Он его очень любит, и беспокоится о малейших деталях во время разговора. Папа чуткий, и по правде, действительно может сильно обидеться. Только вот, говорить об этом он не станет, скрывая горечь и боль за сердцем, а заботу и тепло за улыбкой. Такова его натура, и за это, сколько бы Германия его не просил не прятать эмоции, искренне и сильно любил. —Да так... —уклончиво ответил Советский, и Германия всем нутром почувствовал, как тот улыбнулся шире и ярче, —Ты лучше скажи, как дела? Как поживаешь? Надеюсь, завтракаешь хотя бы? А обед с собой несёшь? —не удержался Совет и начал сыпать сына множествами тех самых "мамских" вопросиков. Германия хмыкнул:болезненно и слабо. Кривая улыбка появилась у него на лице от воспоминаний, как он чуть не подсадил свой желудок на гастрит. Как недели две назад попал в больницу от передозы энергетиков и кофе. Так ещё множество таблеток выписали, которые ему нахрен не сдались, поэтому, он даже покупать их не стал. Лишняя трата времени и сил. Как потом замазывал свои тёмные и глубокие синяки под глазами тональным кремом, потому что, не подобает Германии ходить в таком не прилежном виде. Однако, несмотря на весьма плохие воспоминания, он решил соврать. Ещё раз. На этот раз в последний раз. Больше врать папе он не будет. Не хочет ведь растраивать, но надо соврать. Для блага отца. Зато Союзу спаться будет легче. Поэтому, всё он делает правильно! —Со мной всё в порядке, не волнуйся, —поспешил он успокоить родителя и сразу перескочил на другую тему, чувствуя, что может пойматься на лжи с минуты на минуту, если тот задаст ещё колоду таких вопросов, —А как поживаешь ты, Пап? Не скучно на даче жить зимой и летом? Там ведь и интернета нормального - то нет... —Не скучно. С чего удумал - то? —искренне рассмеялся Союз, —Мне здесь хорошо. Тихо очень и спокойно. Совсем не так, как в городе. Везде шум и гам, толпы, нет места для души. —фыркнул он, вспоминая, как ненавидел эту жизнь, когда сам находился у правления. Особенно, не переносил он пробки в Москве. К слову, они до сих пор продолжаются. Германия улыбнулся. Его всегда умиляло негодование Папы. —Я вот тебе, к чему звоню, —наконец вспомнил Союз и перешёл к делу, —Приезжай, Германия, ко мне на дачу, поживи недельку, а можно и сразу две. Я то ведь соскучился очень - очень сильно. Годик, два месяца, три дня и 15 часов тебя не видел. Знаешь ли, а для родителя это очень большая дата. Я даже не знаю, как я без тебя вообще жил да поживал. —начал было Совет и Германия уже собрался его прервать, сказать, что не сможет, ведь у него куча дел и вообще, с Берлина выехать сейчас сложно:огромная очередь, регистрация,документы, виза, билеты, паспорт и прочая - прочая фигня, на которую у него совершенно нет времени. Время для него - слишком дорогое удовольствие. Увы, сколько бы лет он не прожил, сколько бы веков и эпох за его спиной не осталось, но время ценится им до сих пор. Спасибо за это работе, научившей бесмертного Воплощения ценить свое время. —И отказы не принимаются, ты же знаешь, меня твоими оправданиями не купишь, —непреклонно ответил Советский, и Германия знал в глубине души, что отец прав, да и вообще, ему стоит взять перерыв, как бы то его правительство проектами не выпендривалось,он может оставить это на потом, оправдываясь перед начальством и не получив за это никакое наказание. Он ведь страна, и не пристало людям нравоучить Воплощение с многовековым опытом. Однако, совесть, гордость и принципы тянули свой канат. Упрямства сейчас нельзя было понять у кого больше. —Я... —растерянно немец начал искать весомые аргументы против Папы, но не смог. Словно воду в рот набрал, ничего сказать так и не удалось. Тот же, поняв, что это его шанс, и вовсе настоял на отпуске, напоследок не забыв умело подхватить Германию и надавить на самое больное: —И не забывай, что тебя всегда ждут горячие пирожки с капустой и пельмени со сметаной! Германия от этого неосознанно облизнулся.Внезапно, то самое гавнючее-приванючее кофе начало казаться аппетитными булками того самого румяного пирожка. Разинув незаметно рот, он метнул головой. Галлюцинации на голодный желудок его никогда ни к чему хорошему не приводили. Он успел проклясть себя, что так по детски ведётся на такие умелые манипуляции Папы. Ведётся на манипуляции страны - периода, который младше его, однако, несказанно имеет огромнейшее влияние на его душу. И черт возьми, Германия даже не старался что либо в этом менять. Он Папу любит, поэтому, многое позволяет. И пусть даже Папа им порой и манипулировал в 20 веке, на него он зла держать не будет. Всё-таки, та несравненная забота и поддержка, опека и нежность, которую он успел испытать куда больше, чем за всю свою долгую жизнь, в период нахождения в его составе в качестве ГДР, делала своё дело. Он готов прощать своему дорогому Папе всё и не боится себе в этом признаться, давно приняв это поведение, как за должное. Выйдя из транса своих пустых мыслей, видимо, тоже созданных галлюцинацией, он глотнул вязкую слюну, а желудок стянулся в тугой узел и предательски громко заурчал. Не знаю, имеет ли Союз прекрасный слух, но до него звук абсолютно с точной ясностью дошёл. —Германия, ты не ел? —голос будто потяжелел, а былая жизнерадостность куда-то испарилось. Герман чуть ли не очком почувствовал, как Папа там, за трубкой, нахмурился и изменился в лице. Прекрасно зная, как бурно плохо Папа относится к подобным пропускам трапезы, он сейчас будто играл с огнём, шагая по канату доверия. На его памяти, Папа всегда кормил его, когда тот был маленьким ГДР, и не жалел еды и сил, дабы тот вырос большим да привыским,коим, он сейчас и являлся. —Ел. —совершенно безмятежно ответил он, закусив губу до треска плёнки и крови. Солёновато, горечно, и так лживо сейчас чувствовалась ему собственная, когда-то "арийская" кровь. Дальше пошла затяжная пауза, которая неестественно долго длилась. Выступивший пот уже не только на лбу, стал отвлекать и без того напряжённо стоящего Германию. —Хах, врёшь ведь... —послышался огорченный вздох родителя, и Германия вздрогнул. Ему не хотелось расстраивать Папу, врать ему, но что ему поделать, если его буквально рвали на две части со стороны работы и личной жизни?! —Пап...Послушай, я... —не знал, как оправдаться на этот раз он, дрожа руками и губами. Как же ему было сейчас стыдно. И отнюдь не от того, что он вообще-то ментально очень взрослый и старый, куда старше какого - то там Союза, правившего лишь 70 лет и прожившего чуть больше одного века. Ему было стыдно за собственную ложь и недоверие к отцу, так он сильно перед ним сейчас провинился. —Ни слова больше, ФРГ, —отстранённо произнёс Союз, и шмыгнул носом, —Приезжай ко мне на дачу, нужно поговорить. —уже без излишней той самой радости сказал СССР, и навёл на сердце германское беспокойства. —Хорошо, —не смел отказаться Германия на этот раз. Папа на полном серьёзе позвал его к себе в гости, возможно даже, не просто так, а значит, нужно прийти. Особенно, когда правда раскрылась. Папа не тупой, он всё уже понял лишь по одному урчанию живота - предателя и отрывистому дыханию Воплощения. Трубку бросили прежде чем, как германец успел убрать её с уха. Грустно посмотрев на экран телефона, он нахмурился. "Папочка 💗" и унылое время 02:36. Как же он устал. Ото всех и от себя..

***