Little prince, caramel apples and pain, pain, pain

Пак Чимину восемнадцать. Он прямо сейчас стоит у окна предпоследнего этажа и смотрит на пасмурный город сверху, дожидаясь, пока Юнги, стуча кедами, спустится к нему по ступенькам, взяв из квартиры то, что хотел взять. Он задыхается от невыносимого запаха табака и решает открыть окно. Дёргает за первую и вторую ручку. Ни одна не поддаётся. Он пробует ещё раз. Открывает верхнюю, стремясь понять, в чём дело, но результатов это не даёт. Что ж, остаётся только задерживать дыхание, дышать в кулак и делать вид, что всё в порядке, когда Мин снова будет спрашивать, не перестать ли ему курить. Главное, чтобы не перестал с ним общаться, думает Пак, оседая на пол возле запертого будто нарочно окна. Юнги возвращается спустя пару минут, закидывает на левое плечо одним ловким движением тощих рук небольшой рюкзак и заглядывает за угол в поисках Чима. — Готов? — со странной торжественной дрожью в голосе спрашивает он, и Чимин поднимается с пола. Его сердце бьётся бешено, временами срываясь на слишком, как ему самому кажется, громкие удары, а руки дрожат, будто бы он готовится к чему-то чрезвычайно важному. Ему не хочется думать, что он в очередной раз делает что-то неправильно. Сейчас ему хочется только полностью довериться Мину, расслабиться и идти. И они идут. Выплывают из подъезда, ощущая ободряющий холод капель накрапывающего уже чёрт знает какой день дождя на собственной грубой коже, набрасывают поверх голов лёгкие капюшоны и смотрят на необъятно-широкий мир, словно по команде раскрывающийся перед ними. Юнги внезапно сжимает ещё тёплую от нахождения в подъезде руку Пака в своей и отводит взгляд в сторону. Чим краснеет, синеет, зеленеет и чувствует, как все переживания Мина, которые он всё это время стремился спрятать подальше от любопытных глаз, теперь протекают и в его крови тоже. Они электрической волной проходятся по всему телу парня, выныривают из пучины страха, растворяются в беспредельной нежности, но не отступают. Они и не могут отступить, пока не добьются своего. Однако Чимин пытается с ними бороться. Он набирается сил, делая глубокий вдох полной грудью, и поглаживает кисть Юнги в надежде, что это хоть чем-то сможет помочь высвободить его боль. Потому что в таком юном возрасте особенно часто бывает больно. Они вместе устремляют синхронные осмысленные взгляды в небо и делают первый шаг навстречу неизвестности. Пересекают невообразимо длинную границу вечной тюрьмы, всё так же не размыкая замёрзших мокрых рук, и мирятся со всей природой вокруг: с подгоняющим их дождём, хмурыми тучами, ищущими приют во всём подле себя, никогда не заканчивающейся плохо асфальтированной дорогой и тёмно-зелёными зарослями кустов. Даже если весь мир был против них, природа, наверное, всё же находилась на их стороне, пусть и сама того порой за собой не замечала. Они смотрят на незнакомые города, вглядываются в лица незнакомых людей и общаются друг с другом на незнакомом им самим языке. Но даже так всё понятно. Понятно, что если кто-то умер, а тем более кто-то такой, как Тэхён, то от этого, несомненно, больно. Понятно, что если кто-то сегодня лишний раз улыбнулся, а тем более кто-то такой, как Юнги, то от этого, несомненно, радостно. И, конечно, понятно, что если кто-то находит в себе силы, чтобы идти дальше, не сбиваясь с заковыристого пути, предначертанного ему самой судьбой, тем более кто-то такой, как Чимин, то от этого с каждой секундой всё больше хочется жить. Наверное, все они на самом деле были созданы для того, что у них в последствии получалось сложнее всего. Будь то улыбаться, идти дальше или и вовсе умирать. Проходит огромный промежуток времени, за который они успевают испытать тысячу эмоций, постранствовать по самым сложным мирам и увидеть наиболее фантастические вселенные, чем те, что они уже имеют, и Мин размыкает их руки на ничтожное мгновение. Обливающееся слезами и кровью сердце Чимина болезненно сжимается и не разжимается до тех пор, пока не понимает, что всё в порядке. Юнги не бросает его. Юнги никуда не уходит. Он лишь снимает с сильно выпирающих даже из-под футболки и безразмерной кофты плечей рюкзак и, даже не останавливаясь, копошится в нём, что-то ища. Находит. Достаёт пару стареньких чёрных проводных наушников, застёгивает молнию рюкзака с характерным звуком, забрасывает его обратно на плечи и без единого звука протягивает один Паку. Тот послушно вкладывает его в свою руку, какое-то время трепетно рассматривает, поглаживая, и аккуратно вставляет в изящное ухо. — Красивая музыка, — шепчет Чим, за всё время достаточно отвыкший от разговоров. Получается скомканно, хрипло и неловко, но Мин всё понимает. Он и сам начинает забывать, как звучит его собственный голос, поэтому лишь кивает, заглядывает в глаза продрогшего до нервной жалкой дрожи Чимина, без всяких сожалений плетущегося за ним уже который час в самом неизвестном направлении, которое только можно было выбрать, и целует совсем легко в щёку, вызывая в глазах того миллионы драгоценных вспышек, каждая из которых стоит больше всего мира. — Только никакая музыка не играет, — шепчет он так же хрипло следом, отстраняясь и спокойно кладя голову на его слегка вздрогнувшее при этом плечо. — Музыка вокруг нас. Но предназначена только для наших ушей. Поэтому только мы её и слышим. Пак смущённо поправляет наушник и думает, какая же это глупость — не заметить такого. Прислушивается пуще прежнего, шмыгая порозовевшим носом как можно незаметнее, и удивляется. Действительно. Он слышит, как ели, собираясь в кучу, играют ему на деревянных утончённых скрипках, кусты исполняют что-то на своём древесном языке, а солнце, поддразнивая их, то выглядывает из-за туч, то вновь прячется обратно, дожидаясь своего очередного выхода на сцену, где оно вновь, потягиваясь, словно спросонья, сможет засиять всеми существующими красками. И как прекрасны эти маленькие скрипки в плену длинных еловых ветвей, как завораживает голос солнца, и насколько невероятно мелодичны все они в гармонии со звуками бьющихся о землю и трагично разбивающихся на миллиарды историй капель. Чим прячет вторую свободную руку в карман кофты, промокшей уже, кажется, насквозь, в котором уж точно теплее, чем под влиянием холодного сильного ветра, и пытается найти в паре, что непроизвольно вырывается изо рта при каждом новом согревающем хотя бы самую малость выдохе, что-то хорошее. Но пар бесцеремонно растворяется прямо у него на глазах, не пробыв в напряжённом воздухе и доли секунды. Чимин смотрит на не подающего вида, что ему тоже сейчас чертовски холодно, сыро и тяжело на душе Мина и знает, что теперь ему ничего не страшно. Что, потеряв барашка, он, возможно, нашёл свою единственную и неповторимую на всех других планетах розу. А с такой розой он готов пройти весь белый свет, лишь бы её своеобразная любовь к нему никогда не угасла. И что теперь, чтобы не приключилось, счастье, петляя по их не остывшим следам, найдёт их в любой точке мира, и свобода раздастся в их сердцах новым воодушевлённым вдохом, провозглашая, что конца этого самого света всё-таки не будет. И тогда мир победит, а стуки сердца Пака, наконец, перестанут так громко и тревожно отдаваться в каждой части его тела, к которой он будет прислушиваться.

И тогда он, наконец, улыбнётся. Новому себе, прошлому Тэхёну и расплывчатой улыбке Юнги, спонтанно возникающей на фоне тускнеющего горизонта.