Little prince, caramel apples and pain, pain, pain

Пак Чимину исполняется шестнадцать. Он, разумеется, считает себя взрослым, играет в крутые игры на компьютере и не боится задираний одноклассников по самым различным поводам, потому что знает, что у него есть Юнги. Юнги взрослым себя абсолютно не ощущает, в игры не играет, но все ещё считается местным авторитетом. Кажется, это как раз он задаёт здешние моду и правила, а исходя из его слов и действий, все остальные уже решают, в каком направлении им двигаться и каким именно образом становиться лучше. Но они никогда не смогут даже приблизиться к нему. Мин Юнги совсем не такой, как большинство шестнадцатилетних парней: он курит и ругается матом не потому, что бросает вызов системе (которая, в свою очередь, подразумевают под собой и родителей, и учителей, и в принципе всех взрослых людей, чьё мнение как либо не совпадает с подростковым) — он курит и ругается матом, потому что он хочет курить и ругаться матом, потому что он может, и потому что не видит причин для того, чтобы этого не делать, а это, согласитесь, разница большая, разница, можно сказать, решающая, делающая Мин Юнги — Юнги, а всех остальных шестнадцатилетних — шестнадцатилетними. И Чимин замечает эту разницу в нём, как ни странно, с самого первого взгляда в свою сторону. Мин не смотрит на человека — он будто глядит поверх него, сквозь или вообще не замечает, что перед ним стоит кто-то, а не что-то. И только Паку он впервые уставляется точно в глаза. Правда, длится это всего пару мгновений, а сам парень за это время не успевает даже понять, что произошло. Лишь позже он осознаёт, что на него смотрели внимательно, выискивающе, его изучали и его же мысленно преобразовывали самыми разными образами в самые причудливы формы, а видели при этом, что самое главное, его, а не шершавую старенькую парту, недавно покрашенную стену или чью-нибудь жвачку, омерзительным образом вытащенную изо рта и прилепленную к чьим-то волнистым волосам. Ещё позже он осознаёт, что так Юнги не смотрит больше ни на кого. Разве что на заветную пачку сигарет, картинка которой никогда не менялась ещё с того момента, когда ему исполнилось, кажется, четырнадцать. — Можно? — однажды робко спрашивает Чимин, стреляя глазами на плотно зажатую между зубов никотиновую трубочку. — Нельзя, — коротко отвечает Юнги, не вынимая её изо рта. — Стукнет шестнадцать — затянешься. Разок. Но лучше к этому не привыкать. — Ты же куришь с четырнадцати, — возражает на это Пак. — А может, и с десяти. — Не с десяти. С тринадцати. Тот последний раз глубоко втягивает в уже наверняка почерневшие лёгкие смертельный дым, бросает сигарету на пол, грубо тушит ее потрёпанным кедом, поднимает и, как добропорядочный гражданин, выбрасывает в рядом стоящую мусорку. Всё-таки курить и мусорить — разные понятия. Но Чим пока этого не понимает, ему всего лишь пятнадцать. А когда исполняется шестнадцать, понимает. И в тот же день, прямо в его день рождения, умирает его единственный друг. Его смех и солоноватые капли слёз, его пугающий своей резвостью барашек и его вечно надоедливый сорняк. Тэхён. Теперь в этом имени заключается слишком много для восприятия обычного человека. Много странного, родного и больного. Кажется, только вчера они созванивались, обсуждали предстоящую контрольную, болтали о самых незначительных на свете мелочах, страдали вместе, плача над ушедшей молодостью, ничего не знали и так же, как и в любой другой день, шли вместе до дома, толкая друг друга в плечи. И будто бы всего полчаса назад Ким, скачущий рядом, уговаривал Чимина зайти по дороге в знакомую лавку и купить там несколько его любимых карамельных яблок, а Чимин после долгих вздохов, криков и стонов на это благодушно соглашался. Пак ещё чувствовал привкус карамели, прозрачный яблочный сок на губах и ветер, беспорядочно треплющий волосы, когда рука с трубкой телефона медленно опускалась вниз. И Чим не выдерживал. Ему был нужен и ветер, и яблочный сок, и светлый, залитый солнечными лучами Тэхён, всегда улыбающийся и ни о чем не переживающий. Да ведь если бы этому сорванцу хоть кто-нибудь вздумал бы всерьёз сказать, что уже завтра он умрет, он бы никогда не поверил. Улыбнулся бы, махнул рукой или просто рассмеялся бы в лицо, показывая всем своим видом, что ни от какой жизни он не зависит, но и никакой смерти ему в ближайшее время точно не светит. Он всегда говорил, что вечен, а их отношения с Чимином и подавно, потому что Чимин вечен тоже, а двое бессмертных (при условии, что они единственные бессмертные в мире, конечно) в конце концов всегда будут вместе. И не важно, что их ждёт в этой вечности — главное то, на что они готовы будут пойти ради друг друга. Тэхёну нравилась эта сказка, он охотно в неё верил и повторял, наверное, каждую ночь перед сном, как мантру. И точно так же ему, несомненно, любилось думать, что их встреча с Паком произошла не случайно, что это какие-то иные силы заставили их миры столкнуться, а после прочно засесть друг в друге. Чим снова прокручивает это в памяти и стирает влажные, петляющие по щекам дорожки с лица. Он никогда не заслуживал такого друга, такого счастья, наркотика, сокровища и чего-либо ещё. Может, не встреть Тэ когда-то Чимина, сейчас бы не лежал в беспросветной сырой тьме? Не умер бы так смутно, глупо и быстро? И не на его бы похороны с жалкой охапкой ромашек приходил бы Пак? Чим смотрит на простоявший уже добрую неделю в холодильнике кусок праздничного торта и втыкает в него белую свечу, что просто самая первая попадается под руку. Берёт старую чёрную зажигалку, медленно поджигает кончик свечи, бережно кладёт зажигалку рядом с собой и вдыхает в лёгкие побольше воздуха. Закрывает глаза. Погружается во тьму. И выдыхает. — За меня, — шепчет он. Пламя гаснет, но никакого облегчения не появляется. Тогда он достаёт с верхней полки небольшой коробок, поджигает свечу спичкой и подносит губы, сложенные в бантик, к горящему страстным оранжевым язычку. — И за тебя. За нас с тобой, Тэхён. И плавно задувает, пристально смотря на угасающий огонь. Угасающий вместе с его беспечной верой в счастливое будущее.