КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ОХЛАМОН

***

      После Лёшкиного ухода Ирина заглянула в ванную, где муж ожесточенно оттирал кафель от следов затирки для швов. - Долго ещё собираешься ползать? – спокойно спросила она. - Пока не закончу, - последовал мгновенный ответ мужа, методично работающего скребком.       Она зашла в ванную, присела на пол рядом с ним и попыталась забрать скребок. Он отдёрнул руку и продолжил, сказав лишь тихо, но твёрдо: «Не мешай». - Ген, брось! – Она вновь потянулась к его руке со скребком, и он вновь отстранился. Ира повторила попытку, его свободная рука быстро схватила её руку: - Я же попросил! - Я тоже прошу, чтобы ты бросил и поговорил со мной.       Она не стала выдёргивать свою руку из его влажных и тёплых пальцев. Напротив, свободной рукой снова дотронулась до злосчастного скребка и медленно вытянула его из руки мужа. Он не сопротивлялся, лишь пристально смотрел на неё сверлящим взглядом своих карих глаз. Оба медленно поднялись с колен. Тесное пространство ванной комнаты сблизило. - Ген, зачем ты ушёл? – Казалось бы невинный вопрос разрезал накалённый до предела воздух. - Не хотел ругаться, не хотел мешать, - стягивая с головы бандану, которую он вновь натянул, приступив к отмыванию кафеля, прошептал он и вытер куском ткани капельки пота на своём лице. – Какая разница, есть я или нет. Я всё равно ник….       Она не дала ему договорить, накрыла его рот своей ладонью и выпалила: «Прости! Я не хотела!».       Он закрыл глаза, тяжело вздохнул и отстранил её руку от своего лица: - Ир, я так не могу. Ты меня не слышишь. Я не лезу в ваши дела. Не хочу лезть. Тем более, если я никто. Как я могу советовать? - Ген, пожалуйста. Я уже попросила прощение. Ты простишь?       Скребок в руках Ирины упёрся в грудь Кривицкого не из-за того, что она хотела вновь причинить ему боль, на сей раз физическую, а из-за тесного пространства ниши ванной комнаты. - Хочешь вскрыть? – Гена медленно перевёл взгляд с плотно прижатого к своей грудной клетке скребка на супругу. - Дурак! Какой же ты дурак! – прошептала она, отбросив скребок. Её губы коснулись его солоноватой от пота кожи. Неприятный отзвук соприкосновения кафеля и упавшего инструмента полоснул слух.       Геннадий прижал жену к себе и, зарывшись в ее локоны, выдохнул: - Я грязный. - Господи, какую чушь ты сейчас несёшь!       Она припала к его губам, не давая больше возможности к отступлению. Ладони мужа обхватили её и прижали ещё сильнее, заставляя чувствовать первое возбуждение. Он жадно проник в её рот. Его обида и плохое настроение сместились на второй план. Нахлынувшие ощущения заставили Ирину задохнуться. Она почувствовала, что его рука скользнула по её груди. - Кровать… кровать собрал? – прерывисто дыша и хватаясь за остатки разумных мыслей, спросила Ира. - Господи, какую чушь ты сейчас несёшь! – Кривицкий сдавленно повторил её слова и прильнул губами к груди, которая в эту минуту интересовала его гораздо больше, чем собранная несколько часов и ждущая их в спальни кровать.       Он довёл её откровенными ласками до желания самой сбросить одежду с них обоих, и через какие-то считанные мгновения они оказались в спальне на продавленном матрасе. Но сейчас эта мелочь не имела никакого значения в их близости, в которой они растворились. Её негромкие стоны в такт его дыхания становились всё громче. Она целовала, прижималась к нему всё сильнее и торопила. Он, напротив, не торопился, доставляя ей не только нетерпение, но и почти невыносимое желание, которое росло и множилось. Наконец она кончила, всхлипнула и прижалась к нему, как маленькая беззащитная девочка. Ещё пара секунд и вслед за ней кончил он. Хриплый стон срикошетил от стен пустой спальни и вызвал вибрацию перепонок. Геннадий уткнулся в её шею. Удовольствие и нега укутали их тела́.       Как мог он обижаться на неё после того, как она дарила ему все эти чудесные и редкие мгновения? - Я не сержусь, - сказал он после того, как дыхание у обоих восстановилось. - Я тебя просто люблю. В ответ на своё признание он услышал: - Ген, у тебя ужасный матрас. - У нас ужасный матрас, Егорова! – Еле шевеля растянутыми от улыбки губами и чувствуя, как тяжелеют его веки, Кривицкий сгрёб в охапку обнажённое тело жены, прижал его к себе крепко, но нежно. Коснулся её плеча последним, едва уловимым поцелуем и… заснул.       День выдался таким выматывающим и насыщенным на события, что защитная реакция его организма сработала именно тогда, когда они меньше всего этого ожидали. Ира повернулась к нему, устроилась поудобнее, чувствуя себя бессовестно счастливой в его объятиях в этот момент, что, послав мысленно всё к чёрту, присоединилась к мужу в царстве Морфея.

***

      Лёшка хотел курить. Просто смертельно. С того момента, как он оставил Кривицких, прошло почти два часа. Парень слишком быстро покинул место назревающих разборок, не прихватив с собой, кроме Боцмана ничего. Деньги, телефон и сигареты - всё осталось на комоде в прихожей. Он порадовался лишь одному – ключи от квартиры надежно оттягивали карман спортивных брюк. Боцман тоже явно устал от такой долгой вечерней вылазки. У пса побаливала покалеченная лапа, и он всё сильнее и сильнее припадал на неё. Прогулка становилась ему ни в радость. - Ну, прости, Боц. Нужно ещё немного погулять. Так надо, понимаешь. Я вижу, плохо тебе. А знаешь, как им плохо? Ты даже не представляешь. Лапа твоя заживёт. А вот что с ними делать, я не знаю. Советчик из меня хреновый. Да и советы мои они слушать не будут.       Сидя на лавочке в сквере недалеко от дома, Алекс делился с Боцманом своими переживаниями.       Лохматый друг смотрел на него грустными глазами, давая понять, что он всё понимает, но помочь Лёшке в этой ситуации он не может. Человеческие проблемы - это ни его, Боцмана, ума дело. Здесь он точно не советчик. Глядя на своего вихрастого хозяина, Боцман был благодарен лишь тому, что в его собачей, похожий до этого на ад, жизни появился именно Лёшка со своим молчаливым, но добрым отцом и его порой взрывной, но заботливой мачехой. О лучшем для себя он не смел и мечтать. Все трое его любили. И даже их Кот принял его на редкость благосклонно. Этого Боцман не ожидал. Он вообще не ожидал, что будет жить вместе с каким-то котом и совместная жизнь ему даже понравится. Полосатый был, конечно, наглым субъектом, но справедливым. Этого у него было не отнять.       Ему нравилось всё в его новой жизни. Даже хождение с хозяином по клиникам его вполне устраивало. А ещё ему безумно нравилась его новая кличка. Он принял её с радостью и даже каким-то собачьим восторгом.       Он не понимал до конца, что она значит, но когда Ира трепала его за ушами со словами: «У-у, какой ты! Боцман!» ему было приятно. Ведь именно эта женщина дала согласие на то, чтобы он оказался в их доме, а не отправился в какой-то приют. Возможно, что и там было бы неплохо, но в квартире Кривицких, а потом и в жилье Лёшки, ему было комфортно и спокойно.       А когда Геннадий откладывал для него лучшую косточку со словами: «Не забудьте это Боцману!», его сердце наполнялось любовью к этому человеку. Хотелось подойти и лизнуть его руку, показать свою благодарность, но Боцмана всегда что-то сдерживало. Возможно, потому что старший Кривицкий часто был вымотанным и уставшим. Возможно, отпечаток прошлого накладывал на некогда безымянного пса какие-то свои табу и страхи. Всё, что позволял себе Боцман – подойти к Геннадию и положить голову ему на колени, зная, что тот в ответ погладит его и поцелует влажный прохладный нос.       С Лёшкой всё было иначе. Тот много с ним разговаривал, доверял ему какие-то свои тайны, который Боцман слушал, но не особо понимал. Он мог играть с ним часами, носиться по парку, валяться в траве или снегу. Парня абсолютно не заботил его внешний вид. Порой домой они оба приходили перемазанные и всклокоченные. За что Алекс получал нагоняй от отца и коронное: «Охламон!». Но короткое и в то же самое дорогое «Боц!» перекрывало все пистоны, которые Боцману подкидывала жизнь. И сейчас его Лёшка сидел на скамейке и грустил. Из его слов пёс понял, что больше он никогда не придёт в старую квартиру Кривицких и что у тех какие-то большие проблемы. - Кривицкий? Алекс? – за спиной друзей раздался удивленный женский голос. Оба обернулись. Боцман коротко гавкнул в приветствии незнакомке. - Майя? – Лёшка в ответ проявил такое же удивление: – Привет!       Меньше всего Алекс сейчас хотел видеть ту, на которую обратил внимание в Склифе. Но, помня, что сказал ему отец: «Не вздумай в отделении ни за кем волочиться!», он старался соблюдать нейтралитет. Хотя легко говорить отцу, когда у него жена в отделении под боком, а что делать сыну в его двадцать восемь с его гормонами и сексуальной жизнью, отец не сказал. Конечно, Алекс не хотел его подставлять и расстраивать, но именно эта девушка притягивала его. Слегка надменная, колючая, но она могла себе это позволить. Социальные статусы были разными. Он всего лишь без году неделю какой-то санитар по протекции, а она выпускница первого медицинского, хирург в Склифе, на хорошем счету у коллег.       Майя быстро обошла скамейку и села рядом, обдавая Алекса миксом парфюма и алкоголя. - Привет! А ты что здесь живёшь? - Да, живу. - А я с дня рождения подруги иду. Смотрю, ты не ты, – девушка вопросительно посмотрела на собаку. - Твоя? - Конечно, - усмехнулся младший Кривицкий. - Мой. - И как зовут? Погладить можно? – и, не дожидаясь ответа, Майя протянула руку к голове пса. - Боцман. - Пёс был представлен представительнице слабого пола и её было дано разрешение прикоснуться к нему. - Странная кличка какая-то, - она потрепала персиковую шерсть и заметила, - так сейчас никто собак не называет. - А мы назвали, - буркнул Лёшка. - И ему нравится. Ладно, пойдём мы. Нас уже дома заждались.       Не вдаваясь в подробности, кто заждался их дома, парень встал со скамейки и быстро скомандовал: - Боц, домой.       Как только Боцман услышал, что прогулка, наконец, подошла к концу, он подскочил и радостно замахал хвостом. - Что, даже не проводишь? – неожиданно спросила Майя и хитро посмотрела на парня. - Нет. У Боцмана лапа травмирована. Он устал. И нас действительно ждут.       В его голосе не чувствовалось сожаления или досады. Всё было слишком обыденно и просто. Можно было подумать, что он провожает эту девушку каждый вечер. И нет ничего страшного в том, что именно сегодня Алекс ей отказал.       На самом деле Лёшка разрывался. Он понимал, что упускает такой шикарный шанс замутить если не интрижку, то знакомство с видом на будущие перспективы с понравившейся девушкой. Но в то же время своего друга предать он не мог, понимая, что лапа Боцмана действительно не выдержит подобной нагрузки. - Ну, тогда до завтра, собачник, – Майя махнула рукой и добавила, обращаясь к собаке: - До свидания, Боцман.       В ответ пёс протянул ей лапу, девушка удивилась и, пожав лапу, искренне заметила: - Хорошая у тебя собака. - Я и сам ничего, - нескромно хлестанулся Лёшка и тут же, спохватившись, добавил, - до завтра.       Свернув во двор, Алекс обратился к псу: - Тебе не кажется, что у нас всех какая-то чёрная полоса? Не обращая никакого внимания на его вопрос, Боцман, хромая, плёлся рядом .

***

      Войдя в квартиру, в которой было тихо и темно, Алекс включил свет. Прислушавшись к тишине, он отправился на поиски хотя бы одной живой души.       Тонкая полоска света пробивалась в комнату из прихожей. Он, заглянув в спальню, увидел на кровати широкую обнаженную спину отца, с которой сползло одеяло. Ирина спала рядом, и её нагое тело тоже едва было прикрыто. Парень смутился. Одно дело слышать, что отец занимается любовью в соседней комнате, другое - застать вместе дорогих тебе людей в таком виде, в котором ты не должен был их видеть. «Хорошо что не пришли раньше!» пронеслось у него в голове.       Пёс рванул в спальню, Лёшка едва успел перехватить его, уцепившись за ошейник. Предательски лязгнул карабин, Боцман сделал попытку заскулить. Перепугавшись, что сейчас они перебудят спящих в объятьях друг друга родственников, Алекс умоляюще поднёс палец к своим губам, давая понять собаке, что нужно молчать.       Втаскивая Боцмана на кухню, он сказал: - Мы с тобой лучше сейчас по котлете съедим и тоже спать пойдём. И да, Боц, кажется, ты лапы не мыл, а туда же. В спальню собрался. - Он постучал пальцем по лбу собаки и добавил, - думать надо, куда прёшься. Ира тебя за такое по головке не погладит. Сейчас я только курну.       Лёшка быстро открыл окно и сделал несколько долгожданных затяжек, продолжая ворчать.       Услышав в тоне хозяина недовольство и поняв, что тот его ругает, Боцман склонил голову и, признавая свою оплошность, исподлобья посмотрел виноватым взглядом. - Да ладно тебе, - Лёшка протянул ему долгожданную котлету. - Лопай. Я тоже хорош. Попёрся в спальню, как будто бы вчера родился.       Котлетка мгновенно исчезла в пасти Боцмана. Пёс облизнулся и уставился на хозяина. - Боц, не наглей! Я больше не дам. Здесь только им на завтра осталось. Мы свои сожрали, - тихо объяснил Лёшка, но, посмотрев в просящие глаза друга, вздохнул и сунул Боцману половину своей котлеты. - Ладно, чёрт с тобой! Забирай мою, прожора. Я сосиску съем.