Фриссон души

Kazuha: У меня есть очень хорошая новость! Как насчёт того, чтоб ты зашёл ко мне после универа? Я буду очень рад поделиться этим с тобой Буду ждать :)

Scaramouche:

ок

      Середина сентября, хотя и деревья ещё не до конца пожелтели. Ветер лишь изредка качал ветки клёна и сакуры рядом с окном аудитории, куда и был направлен взгляд парня. Осенняя Инадзума не такая завораживающая, как весной, когда розовые лепестки разлетаются по воздуху, создавая романтическую атмосферу и волшебный момент окончания учебного года. Такой сезон лишь навевал тошноту и слякоть от дождевых луж, по которым проходила грязная обувь.       Скарамучче было плевать на пару по истории ровно столько же, сколько бы он хотел с нее сбежать. Отвечать на сообщения и смотреть всякие ненужные сайты с новостями уже стало обыденным делом на лекции, по мнению юноши, старика. Пойти учиться в самый престижный юридический институт города было все равно не его идеей, а его матери. Был ли вообще у парня выбор? Он бы сказал что нет, хотя он был. Просто талантов у Скарамуша особо нет – практически все предметы в школе закрыты на четверки, только лишь какой-нибудь английский язык хорошо ему давался, да всемирная история, и то, потому что учителя и в правду хорошо вели свои уроки. Только поэтому он согласился на предложении матери идти на юриста, толку все равно от него больше не было.       – Давай в мак зайдём после уника? Есть охота, я прям не могу, – беспрерывные разглядывания пейзажей на улице прервал такой едкий и знакомый голос рядом. Тот тоже не особо хотел слушать какую-то информацию, которую в итоге все равно забудет на следующей день за игрой в онлайн шутеры. Рыжие волосы, растрёпанные во все возможные и невозможные стороны, видимо, даже не расчёсанные, что было удивительно, ведь парень достаточно хорошо ухаживал за собой. Усталые вдохи и выдохи, фырканья от него на протяжении всей пары и в правду стали поднадоедать. Не то, чтобы у Скарамуччи был выбор с кем сидеть.       Чайлд был его другом. Можно даже добавить слово единственным, наверное. Как-то в младших классах они подрались по инициативе Тартальи и окончилось все победой Скарамуша, конечно же. После этого случая маленький Чайлд, называвший себя тогда Аяксом, стал спрашивать, как же великому синеволосому удалось победить самого Тарталью! Единственного и непобедимого. Правда, Скарамучча решил утаить тогда тот факт, что он занимался каратэ на протяжении пары лет, из-за чего ему и удалось так легко положить мальчика на лопатки с явным отрывом в силе.       Возможно, Чайлд и был надоедливым прилипалой, которому только дай знак и он сразу захочет с тобой дружить. Статус человека его не волновал, главное, чтоб весело было. У них только начался год в универе, а тот уже успел натворить столько бед, что даже со счету можно было сбиться. Удивительно, что он ещё на учёте не стоит где-нибудь в полиции, или не в обезьяннике под присмотром сидит. Ему лишь бы надрать кому-то зад, причина не важна, важно только размять кулаки. Ещё Тарталья любил быть в центре любых событий. Как ему ещё не прописали в назойливое лицо – восьмое чудо света, или вопрос, на который ответа Скарамучча бы найти не смог. Глупый он, одним словом. Мозги, может, и есть, но управлять ими он вряд-ли мог. Хотя, возможно и сам не хотел.       – Отъебись, – на отрез высказал синеволосый. Не то, чтобы он хотел оскорбить своего друга, нет. Он просто-напросто ничего не хотел. Буквально ничего. Хоть ложись и умирай.       Глаза слипались от недостатка сна, от чего можно сделать вывод, что первые недели в институте знатно его помотали за все время. Он не привык усердно учиться, а сейчас, видимо, придется. В начальной школе он был отличником (на что, сейчас бы, удивился) и хорошим мальчиком. Хоть и делал он это ради мамы, которая работала в этом же учебном заведении учителем физики. Она каждый раз говорила сыну: «Получай знания – и хорошее будущее тебе обеспечено!» По сути своей, она была права. Скарамучча хотел тогда, чтоб она гордилась им, говорила всем, что он всегда выполняет все задания и получает прекрасные оценки. Все пошло под откос сразу в пятом классе, когда учителя в прямом смысле капали на мозги тем, что все, кто сидит в классе – необразованные бездари. Логики в этом никакой не было, поэтому он и стал борзеть, спорить с преподавателями насчёт каждой оценки.       В какой-то момент, это все надоело. Какой смысл в этом всем? Убивать свои же нервы? Срываться на других? Поэтому он забил на учебу гвоздь, сжигая перед лицом учителей свои тетради для контрольных работ, получая некое удовольствие от их пылающих гневных лиц. Стыдно только было перед матерью. В подростковом возрасте их отношения испортились, хотя они все ещё и были друзьями. Эи была добродушной. Она вкладывала всю свою любовь в сына, отдавая ему душу. Быть единственным ребенком всё-таки было особой привилегией.       – Чего такой злой, что, Казуха не дал? – тот лишь откровенно насмехается. Шутить на такие темы было обыденным для рыжего парня, тем более так неуважительно. Скарамучча же обожал такие выкидоны. Чайлд мог отделаться ударом по затылку, как минимум, но его это не останавливало. Мазохист какой-то. У самого на любовном фронте никого нет, вот и бесится, думал Скарамуш.       Сейчас бы Скара выделил его особенно раздражительным. Эти бесячие голубые глаза, что с уверенностью и насмешкой прожигали чужую макушку. Руки в шрамах, который стучали по столу ручкой, чей звук так и капал на нервы своим неоднозначным ритмом. Парень напротив ещё и заедал это какими-то снэками, чавкая, то ли чтоб взбесить Скарамуша ещё больше, то ли просто не мог нормально поедать свою пищу. Возможно, не будь они в аудитории по среди лекции, синеглазый бы со всей силы шлёпнул его по голове, лишь бы тому осталось выпавшие зубы собрать.       Он бы так и сделал, если бы в голове не отразилось имя. Казуха. У них встреча сегодня. Хорошие новости должны приносить хорошее настроение, так почему же он не чувствует этого сейчас? Почему он только раздражен мыслью о скором разговоре? Тревожно. И гневно.       – Раздражаешь. Прекрати вести себя как клоун в конце-то концов, – как никак, характер у него был и в правду своеобразный. Скарамучча не выбирал слова, которые скажет, он выливал их сразу же на человека. Вероятно, он унаследовал это от прямолинейной матери, которая прямо указывала на чужие ошибки (но только не сыну).       Тарталья затих. Впервые за эти чёртовы годы он решил промолчать. Скарамуш не видел чужого лица, зарыв голову в руки на парте-столе, как угодно. Для него был открыт только вид в окно, которое так манило выйти на улицу и покинуть наконец здание. Может быть, его и волновало резкое молчание со стороны рыжего, ведь оно явно было чем-то новым, но Скарамучча откровенно устал. Тем более, была последняя пара и он рвался сбежать из раздражительного помещения. У него не было времени даже посидеть спокойно. У него было полное право высказать все, о чем он думал, не задумываясь о последствиях. Полное право просто, черт возьми, взять отдых и отстраниться от всех. Расслабиться за просмотром ужастиков и спокойно поедать всякие сладости, не думая об учебе.       Насколько бы тяжело ему не было собираться после окончания нудной лекции – он сделал это. Сейчас хотелось думать о мягкой кровати и сладком сне, которого, в любом случае, не будет, из-за объема работы на ближайшие пару недель. Мечтать о чем-то другом и в голову не приходило. Возможно, немного тихого время в объятьях Казухи. Только немного. Он до невыносимости любил этого парня.       С портфелем на правом плече, он вылетел из аудитории, пока вокруг него менялись пейзажи, то институтские стены, коридоры, то уличные проезжие дороги, что так шумели сейчас. Он шел пешком, просто потому, что дом находился рядом. И ведь как назло забыл пару наушников, что так бы скрасили нудные одинокие моменты ходьбы. Рассматривать округу было уныло, Скарамучча видел их настолько часто, что блевать уже охота.       Кафе под каким-то названием, связанным с сакурой, все также отличалось количеством народа внутри. Не даром всё-таки студенты только туда и ходили – дёшево, недалеко и необычайно вкусно (проверено на практике). Да и подрабатывали там те же подростки с универа, когда время есть. Возможно, Скарамучча и сам бы начал где-нибудь работать, но желание что-либо делать в последние недели просто убежало от него, сверкая копытами. Сидеть на шее у матери как-то неловко. Но все же, это кафе чем-то отдавало у него в душе. Будто бы он обязан запомнить его, будто оно – что-то важное. Подумав, что он, походу, сходит с ума, Скарамуш продолжил утомительный путь.       Светофор, не хотевший сменяться на желанный зелёный цвет, люди, толпящиеся рядом, машины, летящие на невообразимой скорости куда-то – настолько обыденно, что даже смешно. Скарамучча ненароком словил себя на мысли, что такой образ жизни его порядком достал. Вроде что-то новое, но вроде ничего и не меняется. Меняется отношение парня ко всему его окружающему. Даже что-то любимое ему не заставляло разум думать в другом направлении. Он задавался вопросом, а правда ли дорожит всем тем, что у него сейчас есть? Если все это разом у него жестоко отнимут, будет ли он горевать и рваться в отчаянии, в попытках вернуть все? Или же он фыркнет на такое заявление и продолжит беззаботную жизнь где-то в уголке этого неуютного мира? Тяжёлые вопросы.       Перед ним встала многоэтажка. Новая, недавно построенная, но, по виду, крепкая. В городах проводились строительные работы без остановки, из-за чего открылось много новых возможностей для покупок квартир и недвижимости. Этим, видимо, и воспользовались матери Казухи, желавшие ему свободы, а себе отдельного времени. Причем не абы как, а в самом престижном шестнадцати-этажном здании с современным интерьером, чем-то схожим со стилем Фонтейна. Скарамучча знал, как женщины заботятся о сыне и ничего не жалеют для него. Да он и сам-то от части бы ничего не пожалел для любимого человека. Именно поэтому он сейчас стоял перед подъездом, код от двери которого знал наизусть и на этаж, куда подниматься, ноги вели сами. Пятый. Лифт там так и не починили.       Он стоял перед квартирой под номером «47», держа палец у звонка. В Скарамучче что-то явно противоречило. Хочет ли он, или нет, постучится или будет так и стоять столбом... Резкая внутренняя борьба вбилась ему в голову, начиная с вопроса: «почему он не решается?» Хорошая новость, вроде, чего же он так? Он не знает. Он просто, черт возьми, не знает. И всё-таки, если уж пришел, куда убегать. Нажал кнопку и дверь открылась так, будто хозяин так и ждал чужого появления в ней, как довольный пёс, виляющий хвостом при одном взгляде.       – Позвал меня к себе после уника, а сам не пошел ни на одну пару и выглядишь, как раскисший овощ, – сделал замечание Скарамучча, все еще стоя в подъезде и ожидая, пока его впустят внутрь. Казуха явно не собирался куда-то выходить в ближайшее время: одет во все домашнее и растянутое с неконтролируемым пушком на голове, завязанным в пучок. Единственным, что ясно выделялось, была что-то уж слишком яркая и не сдержанная улыбка, что тянулась прямо до ушей. Нет, конечно, он, вероятно, был рад видеть Скарамуччу и все дела, но чтоб прям не сиделось на месте – такое впервые. Глаза ведь горели неимоверно, как будто огонь в них зажёгся, или безумно плохая идея.       – Привет! В этом и дело, заходи скорее, а то в подъезде прохладно, – мягко проговорил парень с красной прядью, загнанной в тот же пучок. Казуха быстрыми движениями затолкал ворчливого Скарамуччу вглубь квартиры и предложил пройти в комнату. Брюнет сразу заметил разбросанные повсюду вещи, особенно на кровати, на которую он, собственно, и сел. На краюшек, чтоб не помять что-либо. Пока сам блондин ушел заварить чай и принести каких-нибудь сладостей, Скарамуш принялся разглядывать все и на глазах вставало недоразумение: что-то тут не так. Не так, и это настораживало, да так, что заставляло нахмуриться.       Дверь вновь распахнулась и показался Каэдехара, держа в руках кружки с фирменным чаем из Ли Юэ, который оба так и обожали. Предметы он положил на тумбочку рядом и, переложив вещи подальше, сел рядом со своим парнем. Казуха все ещё улыбался, но смотрел на свои руки, которые перебирали пальца из-за волнения. Скарамучча смотрел на него секунды, минуты, которые ощущались как долгие часы и парень изнемогал от ожидания. Что же такого случилось? Почему он молчит? Волнуется? Все это давило с ужасной силой, будто под прессом. И всё-таки, Казуха подал свой тихий и нежный голос.       – Помнишь, как я пытался поступить в литературный институт имени Барбатоса в Ли Юэ? Как меня не приняли из-за единственного недостающего балла? – он произносил все медленно, все ещё перебирая пальцы. Конечно Скарамучча помнил все это. Как он поддерживал его, сидел в темной квартире в обнимку с парнем, который так нескончаемо горевал по своему институту мечты. Как брюнет говорил: «Ты сможешь! Ты же это, умный, и вообще самый ахуенный, поэтому они обязаны тебя принять», и ведь Казуха подбадривался от этих слов. После совместных переговор они решили, что поступят в один – юридический универ, а дальше как пойдет.       Казуха невыносимо тогда хотел туда поступить. Он посвятил всего себя написанию стихов, изучению литературы и тому прочему, не давал себе и секунды отдыха. Скарамучче было больно на это смотреть, а ещё больнее осознавать, что если у него получится, то Каэдехара уедет. И уедет не просто на неделю, месяц, а на целые четыре года, и если повезёт, останется там навсегда. Скарамучча был в страхе остаться один.       – Что ты хочешь этим сказать? – брови все также были нахмурены, а синие глаза пристально уставились на чужое лицо в поисках какой-то подсказки. Но, вопреки всем стараниям, Скарамуш лишь мог догадываться, что произойдет дальше.       – Я им в августе писал на почту, что, может, произошла какая-то ошибка и они что-то явно перепутали, – и Скарамучча помнил, что они ему так и не ответили. С чего блондину сейчас вспоминать о том, что уже прошло? Зачем так тянуть до сути дела? Становилось жарко. Не от погоды, не от комнатной температуры, а от напряжения внутри брюнета. Тогда, Казуха наконец повернулся в сторону парня с той же улыбкой, такой искренней и радостной. – Они мне ответили.       «О нет, нет-нет-нет, мне даже не нужно, блять, думать, что он скажет дальше», – тут он понял, что сейчас произойдет.       – И ведь в правду оказалось, что я набрал нужное количество баллов! Они сказали, что все еще могут меня принять к себе. Сразу же, как поступил ответ, я позвонил матерям и они радостно согласились принять меня к себе, – все сложилось в пазл в голове у Скарамуччи, начиная с разбросанных повсюду вещей и, видимо, где-то разложенного чемодана, до «хорошей» новости и отказа от похода в универ сегодня. Теперь овощем выглядел не Каэдехара, а Скарамучча, не в силах выдавить из себя ни звука. Единственное, у него расширились глаза от такой неожиданной вести. Он проморгал, надеясь, что просто спит, или ослышался. Это просто ложь, он не мог поверить в такое.       – Ты уезжаешь? – все, что он мог сказать. Ничего больше. Потому, что ком встал в горле. Потому, что с трудом верилось. Ппотому, что это казалось концом. Одна сюрреалистика.       – Получается, что так, – Казуха пожал плечами. Он выглядел так, будто и сам не хотел уезжать от любимого человека, по двигаться в будущее было важным решением. Будет сидеть там, где ему не нравится, и жизнь вся пойдет под откос.       Казуха стремился к чему-то. Скарамучча же был полной противоположностью. Он выбрал первый попавшийся институт, с первым попавшимся направлением. Ему было просто неплевать, что будет дальше. Он не жил ни вчерашним, ни сегодняшним, ни будущим днём. Он просто плыл по течению реки жизни, надеясь, что не врежется во что-то или не упадет с водопада, где кончается эта самая река. Думать о ком-то или о чем-то было морокой, в особенности о себе. Удивительно, если он ещё и работу найдет себе, ведь считался полным бездарем. Они с Казухой были как небо и земля: один тянется вверх, другой всегда остаётся снизу. И этого не поменять, не изменить никак. Все происходит именно так, как оно и есть. Скарамучча и сам когда-то удивлялся, как они сумели сойтись вместе, но был не против.       Казуха уезжает.       Каэдехара привык к таким выражениям лица парня, поэтому хотел заключить того в объятия в знак своего счастья. Давняя мечта сбылась! И он обязан был разделить данный момент с тем, кем дорожит больше всего. Они вместе прошли через огонь и воду за год их отношений и продолжат до конца. Останутся единым целым, как в самом начале, ведь так? Однако, судьба часто решает все за людей.       – И ты просто уедешь? На несколько лет? – Скарамучча с трудом вылез с чужой хватки рук и на его лице все ещё был тот самый вопросительный взгляд. В вопросе ощущались слова: «Уедешь и бросишь меня?», хотя и не были озвучены. Чувствовалась пустота внутри. И гнев. У него явно не было хорошей репутации за проявление злости за последние пару... Ладно, за всю жизнь, начиная, наверное, ещё в утробе матери. Кто-то «родился в рубашке», а Скарамучча родился тогда с «нахмуренными бровями и желанием всех выпилить из жизни».       – Но мы будем созваниваться, ведь так? И я буду приезжать на праздники, и как можно чаще. Я ведь не навсегда уезжаю, Ку-дзуши, на время учёбы. Я вернусь, обязательно, – он взял чужие щеки в ладони в успокоительном жесте. Мол, не боись: не убьют, не зарежут, не украдут, ни с кем он не сойдется, ему никто кроме Скарамуша не нужен, бросать его не собирается, изменять не будет, за ним будут следить матери и тому подобное. Список можно было перечислять ещё до самой глубокой ночи, ведь Скарамучча все равно будет переживать, хоть наяву и не покажет данного факта. Брюнет выглядел как ходячая няня иногда, не подпуская никого, хотя бы чуточку не понравившегося ему человека, к Казухе. Вот такой вот он. – Разве ты не рад?       Разве он не рад? Его парень исполнил мечту, так почему не натянуть улыбочку, сказать прощальные три слова и держать кулачки за его будущее?       «Рад? Хрена с два! Рад, что он просто полетит в страну, которая находится в миллионы триллионов километров от Инадзумы?! Что мы не будем видеться вживую столько же, сколько и расстояние от туда до сюда? Да я скорее сдохну, чем буду сверкать своими глазками в честь такого события», – у него, видимо, были свои доводы на этот счёт. Сейчас в голове у него царило лишь понятие собственной важности, а не желания кого-то другого. Его больше волновало что хочет он сам, а не что хочет Казуха. Для него радость, все дела, новый город, а для Скарамуччи? А что это тогда, черт возьми, для Скарамуччи? Года, проведенные в одиночестве? Лишение прямой связи с человеком, который ему настолько дорог, что он готов на что угодно, лишь бы его не бросили? Да он сейчас не то, что на колени упадет, а взорвется на месте.       – А я должен? – вопрос звучал настолько прямолинейно, не столь, сколь было естественно брюнету, а намного-намного раздраженнее. Скарамучча предпочитал не валяться в чьих-то ногах, даже если человек ему ужасно дорог, а показывать полное безразличие. Игнорирует? Игнорируй в ответ. Орет? Ори в ответ. Не любит? Делай также в ответ. Даже если это чертовски больно потом.       – Что?       – Я разве должен? – будто бы отвечая на вопрос в красных глазах, подмечает брюнет. Он произнес почти то же самое, но более чётче, яснее и твердо, ставя на этом жирную точку вслух. – И ты просто бросишь все тут? Ты ведь уже учишься, камон, какой смысл туда переводится. Конечно, Рито является дном ещё тем, но все же просто взять и свалить – это сильно.       «И ты просто бросишь меня?», – явно не озвученное предложение, но такое колкое в душе. Такими темпами он будет ходить по краю своего предела, прежде чем начать свой бурный эмоциональный поток. И ведь непонятно, что же сотворит Скарамучча под влиянием сильных негативных чувств. Его можно было охарактеризовать, как уличного кота, который прижился к одному хозяину и теперь никого не допускает к себе. Хозяина, видимо, тоже ждёт не особо хороший исход.       – Я люблю Рито. Многое связывает меня с этим прелестным местом: его пейзажи неописуемо красивы, а люди тут невероятно добры и он в точности не сравнится с целым Ли Юэ. Но, пойми, пожалуйста, что жизнь не останавливается на одном. Я смогу учиться там, где всегда мечтал, повстречать новых людей! Я осознаю, что это тяжело, но... – Каэдехара не успел докончить свой монолог, как его тут же грубо перебивают.       – Мне кажется, ты не осознаешь ничего. Ладно, упустим твоих собачьих друзей ещё со школы. Что насчёт меня, а? Как же твои подружки-хохотушки с универа? Что будет с твоим котом, в конце-концов! Ты подумал? Блять, я просто реально не понимаю, ты прямо сейчас готов вылететь первым же рейсом? И ты говоришь мне об этом только сейчас? – Скарамуш поднялся со своего места, не зная, куда себя деть. Он ходил туда-сюда, лишь бы не смотреть на собеседника. Нет, он поступает не эгоистично, его тоже касается жизнь блондина. Неотъемлемо. Казуха сразу же тоже поднялся.       – Я заранее все продумал и хотел оставить Томо тебе на попечительство. Так как они написали лишь утром, я не мог знать этого раньше, пойми. Я сам не хочу оставлять тебя, будь там филиал юридического института имени Сёгун, я бы с радостью пригласил тебя с собой, – он все спокойно объясняет, несмотря на напряжение, которое поднял его буйный парень. Да ему только в лечебницу психологом идти, ей богу.       На самом деле, Скарамучче плевать на других. Лишь бы Казуха не оставил его. Он боится остаться один.       – Не хочешь, но все равно делаешь это! Если ты так хочешь просто съебать, валяй! – он развел руками и показал на выход, хотя и квартира была не его.       – Я же не это имел в виду... Пожалуйста, успокойся и не устраивай сцен, это и в правду тяжело.       – Я устраиваю сцены?! Да Господи, делай что хочешь, кто тебя держит! Если так тяжело, давай вообще прекратим все это, а? Закончим год выстраивания отношений на этой чертовой поездке на, заметь, всю жизнь. Давай к черту расстанемся, Каэдехара, – Скарамучче не знал, зачем он это сказал. Не знал, почему слова сами шли у него изо рта. Он не контролировал их, а просто был посредником между ними и Казухой. За него говорил не здравый смысл, и это было сразу понятно. Скарамуш не хотел расставаться, ни за что в жизни он бы не захотел, чтоб его бросил Казуха. И он не хотел, чтоб тот уезжал. Он ничего не хотел. Судьба вещь жестокая, и решает все без его ведома. Он бы с радостью надрал ей задницу.       – Так, – Казуха помассировал виски, дабы трезво оценить ситуацию. Перед ним его парень – весь на нервах, явно думающий только о том, что останется один и ещё момент и что-то явно произойдет. Нет, конечно, Казуха доверял Скарамучче, он ничего такого не сделает, но сейчас он настолько на взводе... Блондин не хочет перед выездом вот так вот заканчивать все, это все морально тяжело. С чего вообще Скарамуш так взбесился было крайне непонятно. Парень с красной прядью часто прощал многие чужие выкидоны, но в этот раз просто нет сил и нервов как-то мириться с ними. Пусть он поставит мимолетный «стоп», его парень за это время успокоится и все вернётся на круги своя. – Если ты так хочешь, хорошо. Давайте дадим друг другу время и сделаем паузу. Так будет и в правду лучше.       «Прости, что блять? Ты реально согласился? Ну ты и мудак, Каэдехара», – пока его глаз явно задёргался, Скарамучча только стоял, как вкопанный. Ни звука, ни движений. Его только что бросили. С ним расстались! Просто так, без каких либо проблем и сожалений, на простом слове выкинули, как куклу на лавочку. Нет, это точно первым не предложил сам брюнет и нет, он не был морально готов к этому. Он не ожидал, что это будет так неприятно. Будто они никогда и не встречались. Скарамуш понял, что если бы даже поставил выбор перед Казухой: он или поездка в какой-то Ли Юэ, то блондин бы без всяких раздумий собрал чемоданы и сразу поехал в аэропорт. И черт, как же ужасно раздирало его сердце на куски из-за этой мысли. Дыхание тоже сбилось, а температура тела то ли снизилась, то ли поднялась, он сам понять не мог. Ему стало невыносимо.       – Ах, да? Прекрасно! Просто, блять, восхитительно! Аривидерчи в своем Ли Юэ, – гордость для брюнета была важнее, чем ползать на коленях и просить прощения. Он бы никогда так не сделал. В гробу он будет умолять, чтоб его не бросали. Он, кстати, собирался быть кремирован.       Скарамучча яростно вышел из комнаты, громко хлопнул дверью спальни и направляясь на выход. Он услышал звук разбитого стекла и удара об деревянный пол, но его мало что сейчас волновало. Лишь бы скрыться от этой гребаной квартиры, подальше и надолго. Он соврет сам себе, если скажет, что готов принять все это. Он также хлопнул и входной в квартиру дверью, чтоб жизнь этого чертилы, который его только что бросил, медом не казалась. Скарамучча сейчас готов наорать на всех, побить кого угодно, да хоть стены ударить до покраснение на костяшках пальцев. Это все казалось сном, туманом. Ему затуманили разум парочкой слов, просто напросто предложением! Тяжело шагать, тяжело дышать, просто, черт, тяжело.       Мимо него проходили улицы, люди шагали по делам, даже эти несчастные возлюбленные ходили за ручку. Его это крайне раздражало. Трещина на асфальте, птица, орущая на весь город, шумные дети – все доставляло Скарамучче головную боль и желание прибить кого-то. Брюнет остановился, когда перед ним на пути встало дерево средних размеров, все еще держащее свою зелёную листву. Вот и его явная мишень. Чтобы выплеснуть всю горечь и злость, он яростно пнул по коре со всей силы, что у него сейчас была. Дерево точно не упадет, а вот его нога – может быть. Резкая боль пронзила не только лодыжку, но и весь сустав, включая бедное колено, за которое парень ухватился и прыгал на месте в надежде заглушить боль. Прохожие лишь засматривались на него с интересом, некоторые даже спрашивали друг у друга, не наркоман ли тот. Но, назло Скарамучче, древо решило отомстить ему, отчего сверху прямо на чужую макушку посыпались жёлуди. Вдобавок к ноге, теперь и вся голова кричала и раскалывалась от нарастающих недомоганиях.       «Иди в задницу, тупой бог, я все равно не верю ни в тебя, ни в карму, поэтому сосни», – парень ели как сдержался, лишь бы не выкрикнуть это вслух, ему хватило позора, который он испытал от дерева. Конечно, было крайне плевать, что подумают люди, но всё-таки должны быть какие-то рамки приличия, наверное. Эта фраза сразу же отпадает, когда глупые дети спрашивают у своих попечителей: «Мам, этот мальчик выглядит ненормальным и злым, с ним все хорошо?» Получали на эти вопросы, конечно же, вытянутый средний палец брюнета, что так приятно красовался перед их лицами. Мамочки сразу же корчили недовольные рожицы и говорили, что с такими, как он, дружить или вообще общаться не стоит. Больно ему сдалось это. Пожилые прохожие осматривали парня с ног до головы и лишь шептались, мол, поколение такое эмоционально неуравновешенное пошло, ни стыда, ни совести. Если бы он сказал, что у него есть (а точнее, был) парень, то у них бы на месте инфаркт случился. У него был парень. Звучит крайне некрасиво и ужасно, он предпочитал, чтоб на месте глагола прошедшего времени стоял глагол настоящего. Как в фильмах, отмотать стрелки часов, повернуть время вспять, бла, бла, бла. Вся та магия, которая точно не сработает в реальной жизни. Ему пришла в голову мысль о том, что стратегия: «Ни перед кем не унижайся», которой его так часто учила мать, не сработала. Вот вообще, даже не рядом. Не ты должен бежать к людям в колени, а они к тебе. Простой секрет успеха, но явно не в отношениях. Смешно получается. Он – холодное сердце, жуткий эгоист, думающий только о себе, чуть ли не в слезах гнева и горя идёт по дороге домой. Увидев кто-то Скарамуччу в таком состоянии из знакомых, точно бы рассмеялись и выставили на посмешище. Брюнет вел себя как маленький ребенок, которому не купили то, что он так долго хотел, хотя ему должно быть все равно на сложившуюся ситуацию. Ну, бросили и бросили, что бубнить-то. Люди приходят и уходят из жизни (в случае Скарамуччи, только уходят, а скорее, бегут, снеся голову), это естественно.       Во всех предположениях, высказываниях и гипотезах есть свое «но». Для парня это был Казуха. Люди приходят и уходят, и должно быть плевать на это, но не на уход Казухи. Это чувствовалось, как что-то невообразимое или нечестное. Скарамучче единственный раз в жизни попался человек, которому он полностью доверял, с которым ему было хорошо, который мог любить брюнета так искренне, что аж сердечки в глазах обоих были различаемы. Нечестно, чтоб судьба вот так просто взяла, и отобрала у юноши человека, в котором он так сильно нуждается. Даже если он этого не признает вслух и никогда не скажет об этом. «Он сам прибежит ко мне спустя пару дней, чего тут париться», – он вздохнул, прикрывая глаза. Скарамучча не виноват, что все так случилось.       Парень прошел вокруг улиц, пока что не желая заходить в дом. Свежий воздух, все такое. У него было время обдумать все, что произошло и он пришел к выводу, что ни капли не жалеет о том, что сказал. Да пусть хоть под состоянием аффекта, гнева, Казуха должен валяться в коленях перед Скарамуччей! Никак не иначе.       И ведь брюнет даже не осознавал, что звук разбитого стекла на выходе из чужой квартиры было их фото в рамочке, которое стояло на тумбочке. Он настолько сильно шваркнул дверью, что рамка упала и вдребезги распалась на мелкие кусочки, а Казуха сел рядом с ними, прижимая фотографию к сердцу. Блондин совсем не думал, что все выйдет вот так, он хотел, чтоб за него порадовались и провели последние дни вместе. Теперь же, кроме друзей его никто не проводит в аэропорт. Никто не погуляет под ночным светом, ибо днём нет времени из-за пар в институте. Никто с примесью волнения не наорет в трубку телефона из-за того, что тот не отвечал на кучу сообщений, так как поставил уведомления на беззвучный режим. Все это было мелочью, незначительными вещами, но Казуха уже скучает по ним. Сразу же, как входная дверь с хлопком была закрыта, а шаги уходили все дальше от него он понимал, что, возможно, это всё-таки конец.       Фотография все также была прижата к груди одной рукой, а другой он пытался смести осколки в один угол, чтобы не пораниться. После многочисленных попыток, глаза сами закрылись и парень томно вздохнул. Нотки сожаления в нахмуренном лице говорили сами за себя, как и небольшие капли слез, текущие по щекам. Какое же это было невыносимое напряжение. Прощать своего парня каждый раз, когда тот вытворял что-то немыслимое, было утомительно. В этот раз он этого не сделал. Вероятно, к лучшему, а может и нет, но было ясно одно.       Этот разговор был полным провалом.