Моя актриса

Так повелось исторически — у Маэстро нет личной жизни. Есть лишь театр, марионетки-актёры; и репутация эксцентричного сноба, гнилью вьющаяся за ним, куда бы он ни пошёл. И так исторически повелось — ему никто никогда не рад. Он по-щегольски одет, но на него взирают, как на крысу. Он улыбается льстиво, но в ответ получает не больше, чем помесь смешка и оскала. Он — шут, призванный полошить степной народ одним своим присутствием в комнате. Он — идеальный тип Анны Ангел. Посланная с небес, рождённая ли пеной морской или явившаяся из бродячего цирка — как бы Анна здесь не оказалась, она пришла за людскими сердцами. Её суть — не верховная жрица. Её место — кабак; не собор. Она ходячая тайна, подделка и образ со стилетом в руках; смертельным оружием в горле. Восхитительный призрак с губами столь чувственно алыми, что противиться трудно. Марк и не смог. Да, теперь Марк. Не Маэстро, не демон и даже не «ЧЁРТОВ БЕССМЕРТНИК!!!». Теперь просто Марк. Делящий одиночество в толпе на двоих. Он говорит, что иногда видит будущее и почему-то забирает у неё револьвер. Но улыбается доверительно — сладко-пресладко, как игрушка из плюша, достаточно сладко, чтобы Анна сдалась и довольно мурлыкнула ему в макушку. Финальный выстрел — мягкие губы на шее. Пытливый разум потонул в любовной неге... И вот однажды Анне захотелось поиграть. Её речь текла игривым тоном: — Марк, а, Марк... собираешься ли ты сделать меня честной женщиной? — Глаза-пуговки блеснули к безымянному пальцу. Дурацкий вопрос, конечно, но Марку под стать. Да и нужно же как-то встряхнуть блаженного вольного странника. Он хихикает, но смыкает губы плотней. Анна не разочаровывается. Она и не ждала другого ответа. Марк ласково зовёт её «актриса моя», — театрально немного, наигранно так: как будто тотчас сорвётся на оду — притягивает к себе и зарывается лицом в светлые прядки. Скрывая улыбку злодея. Она ведь и не догадывается даже, насколько он прав. Актриса — самая настоящая: порхает по невидимой сцене, следуя за ворохом ниточек и пируэтами рук. Только вот поклон её всё ближе. И улыбка его нервная — всё шире. ××× Трагики плывут испуганной тенью вдоль разрушенных стен. Птицы стоят на балконе и смотрят в чванливом укоре, выражающем «а ведь мы знали, а ведь мы говорили...». И впервые Маэстро не рад их проницательности. Двенадцать дней самообмана подошли к концу — теперь всё кончено... для всех. И для главных героев, и для второстепенных. И даже для... них. Анны больше нет. Прискорбная правда. Женщина, доселе заявлявшая, что она — живее всех живых, выполнила свою роль и сникла безвольной куклой у него на руках. Как ему и говорили... Двенадцать дней самообмана, за которые вся степь успела убедиться, что их гадкий Маэстро — самый счастливый на свете. Что же, теперь и это неважно. Новый цикл близится к началу...