Падший небосвод

      В его комнате окна можно было отворить настолько сильно, почти с инфантильным гостеприимством, что гудящий, иногда стрекочущий шум улиц ошивался в самих апартаментах, а серая одежда (неизменно висящая на спинках кресел и случайно повисшая на диване, на стульях в столовой, лежащая на подоконниках или на стиральной машинке в ванной комнате; легче перечислить то, где её не находилось) моментально пропитывалась сомнительным смрадом. Иногда он сам выглядывал на оживлённый проспект — перегибался через белоснежную оконную раму, разглядывал мелькающие макушки следующих в неизвестных направлениях прохожих, прописывал каждому из них собственную счастливую историю, последняя страница которой перелистнётся спустя добрый период времени. Молодые порхающие парочки обзаведутся детьми, в будущем и внуками, будут жить в какой-нибудь Венеции, имея дачу на западе страны, заведут собаку с глупой кличкой и кота, кто будет мешать им спать. На это он только вздыхает. Это не счастье, не реальная жизнь, а иллюзия.       Мир безвкусный — в этой установке он уверен чуть ли не точнее, чем в том, что не доживёт до старости. Всё ложится слишком большим и непостижимым грузом, давлением, удручающей темнотой потерянных надежд, что каждый раз с отчаяньем напоминали о себе, приветственно маша рукой. Всем нужно наконец-таки забыть о том, кем он когда-то являлся, и принять то, что он не может. «Я не могу», всегда хотелось сказать, неуверенно кинув взгляд на тренера (или на мать, или на братьев, или на одноклассников), но с самого начала его пути в ад ему запретили вспоминать об этой фразе.       — Как только вы ступили на лёд, назад пути нет. Забудьте о том, что там, — тренер всегда нервно указывал костлявой ладонью на двустворчатые ворота в конце ангара. — Для вас существует только один мир, и это ледовая арена. Запомните, наконец, болваны.       И он вбил себе это в голову. На его лодыжках проступали неприятные мозоли из-за коньков, руки горели при падениях, мышцы тянули тело вниз и сжимались по причине постоянной нагрузки, голова гудела от криков тренера. Лезвия продолжали с прерывающимся свистом скользить по глади катка, музыка всегда лилась из больших чёрных колонок, установленных в конце и в начале зала, тренер обыденно был зол и недоволен, размахивая в слепой ярости стопкой каких-то документов.       — Рапунцель! — окликал он его. Тупое, бездарное прозвище, которым его благородно наделили за счет слишком длинных, давно не стриженных патл, с неким особым умением выпадающих каждый раз из хвоста. Он оборачивается на возглас тренера, с дрожью принимая поражение, очередное падение после акселя, выдыхая с усилием, сковавшим грудную клетку. Коньки снова несутся вперёд, преодолевая расстояние до бортиков с изображением рекламы бренда безлактозной продукции, а он готовится выслушать тираду, что выльет на него тренер. Тот не изменяет своим традициям: — Ты движешься не так, как надо. Ты резкий, поэтому и падаешь каждый раз. И будешь и дальше целовать лёд, если не научишься сосредотачиваться. «Всё и сразу» — да так не бывает! Учись упорству, грации.       — Да, тренер. Я постараюсь, — он дёргано кивает, сжимая кулаки, и устремляется обратно.       Он трудился; самозабвенно, шесть раз в неделю (поровну и на льду, и в тренажёрном зале), скупал коньки, когда старые особенно сжимали пальцы, и нога перестала быть того детского крохотного размера, какой была в самом начале его туманной карьеры. Не сказать, что ему не нравилось фигурное катание с его изящными, утончёнными, воздушными и непостижимыми движениями, тонкими изгибами тела, облачёнными в неотразимые костюмы, что сами по себе вливались в такт благочестивой мелодии. Он любил это всей душой, опираясь на результат, делая всё, чтобы занять своё законное место на олимпийском пьедестале, с гордостью улыбаясь камерам и показывая висящее на груди золото во внимательные объективы.       Только так и не удалось понять, чего он хотел на самом деле, потеряв ко всему влечение, чувства, смысл. Даже тогда, стоя на всегда желанном им месте, под куполом громадной арены с тёмно-синими сиденьями (все места раскуплены, что цвета, на самом деле, не разобрать, но он обратил внимание ещё на пробном прокате программы), улыбаясь расхваленной улыбкой спортсмена, одержавшего победу, он медленно ощущал, как опустошение разрастается, печально и поникше, у него внутри. Жалости становится больше, она сама сожалеет, что стала невольным свидетелем падения звезды — возможно, не такой яркой, не такой запоминающейся, не такой излюбленной, не такой сильной, как следовало бы быть, чтобы остаться на небосводе.       Когда кто-то из братьев закидывал ему вырезки из журналов в почтовый ящик, он неотъемлемо рвал бумагу на куски, пока от его имени, напечатанного в статье, не оставалось ничего, ни одного инициала, ни точек над буквами «и», лишь пустое, грубоватое молчание. В квартире запах неприкрытого отчаяния смешивался с меланхолией сигарет, бесконечно испускающих в воздух длинные дорожки дыма. Он смотрел, как блекнут очертания через призму загрязнённого воздуха: как меняют цвет и так тусклые обои с выцветшими на солнце бордовыми ромбиками, рассыпанными по желтовато-бежевому фону, как бархатная обивка большого и пыльного дивана переменяет свой оттенок; как смысл самого его существования терял всякую весомость, аргументы, свою определённость. Кто же он? Кем он стал, или, правильнее спросить, в кого превратился?       В такие моменты он особенно ненавидел себя, доходя почти до скрежета зубов, боли в кончиках пальцев, окончательного помутнения обзора перед собой — до того слипались его серые глаза, превращая реальность в тени силуэтов. Он начинал ненавидеть фигурное катание, начинал ненавидеть то, что пообещал — в тот момент серьёзно — никогда больше не выходить на лёд, отстаивая первый и последний выбор, самостоятельный и ответственный, в своей жизни. Ненависть всегда казалась ему сложным, вовсе не легкодоступным чувством, индивидуальным, в конце концов; раньше, когда он занимался спортом, он имел возможность выбежать из дома, схватив чёрную сумку с коньками и сменной одеждой, направиться к стадиону уже на автомате, засевшим глубоко в голове шаблоном действий. Тогда он принимался делать то, что никогда не выходило: не для того, чтобы совершенствоваться, а для того, чтобы осознать ничтожность, чтобы почувствовать, как на теле появляются лиловые синяки, как колени саднят, когда пытаешься подняться.       Сейчас нет подобной возможности, она исчезла, канула в Лету. Он усмехается, когда в его сознании рождается такое выражение, что на секунду даже забывается, передвигая вечность нетронутые книги на стеллаже рядом с балконной дверью. Эти слова, хоть и не прямая цитата, имеют на ассоциативном уровне то трагичное, оставленное, излишне потерянное послевкусие, чем обладают некоторые вещи того времени — гнусные газеты, серебристая цепочка с крестом на шее, сухие завтраки и тёмный цвет волос. Слишком сильно напоминают и мучают, объяснял он сам для себя. Или, может, он просто оправдывается, чтобы тоже не испытывать гнев к этим предметам?       Переставив на полке одну из особенно потрёпанных книг, откуда-то вываливается полароид, проявлённый со старого фотоаппарата его родителей. Секунду-другую он мешкается перед тем, хочет ли дотронуться до своего воспоминания, расшатать ту брешь, образовавшуюся в нём уже после. Сердце своими ударами давит рёбра, сжимает лёгкие и перемещается куда-то выше, почти к самому горлу, из-за чего руки принимаются мелко подрагивать, а ноги подкашиваться. Кажется, он опять теряется, не зная, что сделать.       — Чёрт, — вырывается у него, когда наконец удается начать совладать с речевым аппаратом.

***

      — Как тебя на самом деле зовут?       — Эдди Рангфорд, — говорит он на тон выше, чтобы слова донеслись до собеседника сквозь оглушающие ноты музыки, приблизившись к нему, старательно не прерывая зрительного контакта. Какое-то время он болтает коктейлем в бокале, чувствуя, как дайкири разъедает внутреннюю сторону щеки, перемещая напиток во рту из стороны в сторону, прежде чем, прикрыв веки, проглотить. Он не любил клубы: возможно, относился ко всему этому пафосу с вычурным нейтралитетом, но никогда не увлекался, лишь в те, определённые моменты, когда нужда найти утешение оказывалась сильнее, чем принцип сохранить авторитет и свои личностные установки.       — Рад знакомству, Эд, — улыбается молодой человек напротив, поправляя ворот болотно-зелёной атласной рубашки. — я Клайв Ли.       У Клайва чёрные, слегка вьющиеся с концов волосы, недавно стриженные и убранные по две стороны от лица; карие глаза с длинными ресницами, выделяющиеся брови, симметричные нос и губы, за чем скрываются сверкающие в вечной улыбке ровные зубы. Тембр голоса бархатистый, правильно слаженный и мелодичный, что, даже повышая его, ему удаётся звучать естественно. Прогнивший «Дракула» с громогласными барменами, избытком запрещённых веществ, по-идиотски написанной музыкой и кое-как наложенными битами (что всегда были ни к месту), никак не вписывался в одну общую, цельную картину с Ли, допивающим джин с тоником рядом. Эдди хмурится, стараясь сопоставить эти две точки вместе, но его мысли прерывает заливистый хохот Клайва.       — Ты что, думаешь, что я не подхожу этому месту? — выдыхает он с усмешкой, когда немного успокаивается.       — Да, — сознаётся Эдди. — Ты выглядишь богато и наверняка имеешь возможность выбрать любое другое место.       — Именно поэтому я здесь, а не там. Слишком очевидно.       — У тебя здесь встреча? — догадывается он, потягиваясь на липком кожанном диване, чтобы поставить бокал на столик впереди, от которого настолько сильно несёт алкоголем (кажется, никто не протирал его уже с неделю, и напитки успели впитаться неказистыми разводами в зеркальную поверхность), что это возможно различить даже сквозь запах настойчивого парфюма Ли. Откуда-то издалека доносится чей-то визгливый крик, перерастающий в смех, но Эдди не раздражается. Шум помогает отвлечься, забыть данные себе обещания, затеряться в толпе, где никто не знает, даже мельком, о твоих победах и — более значимое — о твоих поражениях. Но, отчасти, он здесь и потому, что дал узнать себя Клайву.       Тот увидел его за стойкой, при слабой голубовато-фиолетовой подсветке, когда, как изначально казалось, особенно явных и характерных черт для той личности разглядеть было невозможно. Во-первых, хотя бы потому, что с окончанием своей карьеры Эдди испортил каштановые волосы пепельной краской, и теперь они вовсе не выглядят по-прежнему здоровыми (хоть длина и сохранилась), а во-вторых, он, всё-таки, сидит в простом баре, где никто, основываясь на его опыте, никогда не оторвёт взгляда от своего напитка. На нём неподобающе невзрачная одежда, — тёмно-серый свободный свитшот и удлинённые джинсы, концы которых всегда пачкались в грязи и намокали во время ливня, — а сам он, усиленно вжимаясь в сиденье, впервые старался казаться незаметным перед вниманием толпы. Никаких ошибок или подсказок, ведущих к нему, не было оставлено, но Ли как-то разглядел в нём его слабость.       — Ты, случайно, не Дэниел «рэд»? — спросил тогда он, и волна напряженного волнения, вступая в симфонию с одним этим псевдонимом, медленно расползлась по телу. А Эдди уже успел позабыть, каким именно послевкусием обладает это имя — постыдным и тошнотворным.       Пару секунд, как всегда, он выжидал, затаившись, зарывшись в собственное спасительное молчание, пока старые воспоминание и та небрежность, с которой Клайв произнёс его имя, не превратились в насмешку. Тогда он решился:       — Ты угадал, — поднял голову и обернулся, ловя серьёзный взор ярких карих глаз на себе. — Отменная память на лица.       — Ты был очень талантливым, — игнорируя его реплику, возразил Ли. — Ради твоих выступлений я смотрел все прямые эфиры соревнований. Жаль, что я никогда не мог попробовать себя в этом. В живую всё ощущается совсем по-другому, да?       — Наверное, — хмыкнул тогда он, и они переменили тему.       Ли рассказывал ему о повседневных мелочах, точнее о том, что считалось «повседневными мелочами» у людей, порождённых хорошими криминальными связями и богатым, чопорным семейством: о том, насколько бездарны его телохранители и что все они, как один — тупицы с трёхдневной щетиной и устаревшим набором колкостей, о том, какую сделку заключил его отец на днях, когда и что именно она поменяет в их порядке, о запрете на случайные половые связи, ведь опасность может поджидать везде. Эдди удивлялся распущенности Клайва, кто рассказывал о своём весьма деликатном быте ему, бывшему фигуристу с мировым именем, которого случайно встретил в баре и решил поддержать разговор. В любое другое время он бы вежливо приплёл отговорку, мол, пора идти домой, нет времени и он не успевает, но сейчас Эдди даже не задумывался о подобной возможности. Рядом есть кто-то, кто отвлекает его от будней и прошлого, а под рукой алкоголь, выступающий в роли посредника между ними.       Эдди выныривает из задумчивости, когда Клайв несколько раз щёлкает тонкими пальцами у него перед лицом.       — Кажется, ты немного забылся, — Ли дружелюбно треплет по плечу, и он старательно улыбается, заверяя, что в последнее время от усталости слишком часто выпадает из реальности. — Со здоровьем шутки плохи.       — Здесь ничего серьёзного. Прости. Просто задумался, — он делает паузу, кропотливо выстраивая логическую последовательность того, о чём они ранее разговаривали, и поднимает бокал, поспешно делая два больших глотка. — Ты говорил, что встречаешься здесь с кем-то?       — Да. Нужно кое-что обсудить с наёмником, который разбирается в деталях одного происшествия в казино. Для таких людей, как он, важно выстроить цепочку причинно-следственных связей.       На мгновение Эдди теряет дар речи, почти материально чувствуя, насколько различаются их с Клайвом миры. Он вырос в атмосфере достатка, настоящей семьи, он существовал в реальном мире, где уживаются горечь чувств, уныние, радость, страхи; он был живым, нормальным. Но Ли воспитывался среди бездушных бумажных купюр, пахнущих кровью, сухих на эмоции телохранителей, никудышно поселившихся рядом и подающих плохой пример нецензурной бранью, и высокомерных наёмников, выбравших как единственный доступный способ заработать себе на существование бессовестную кражу чужих жизней. Несмотря на ужас и расхлябанность мировоззрения Клайва, Эдди отчего-то казалось, что он вырос многим несчастнее того, кого готов был презирать сильнее себя.       — Боже, — замечая затянувшуюся паузу, удивляется Клайв, едва привстав с дивана и всё также ошарашенно вглядываясь в Эдди. — Я думал, тебе наверняка приходилось иметь дело с чем-то подобным.       Он мотает головой: — Мой дядя был раньше в серьезных долгах у казино, поэтому, пока отец не оборвал с ним все связи, мы участвовали в некоторых процессах.       — Неприятный опыт, — соглашается Клайв, поудобнее устраиваясь, откинувшись на спинку, на диване; лёгким, будничным движением выуживает пачку авторитетных сигарет с ментолом из кармана брюк, предлагает Эдди и сразу же протягивает зажигалку ему, когда тот откликается своим «с такими, как ты, я ещё не курил». Ли откидывает голову назад и смеётся, придерживая сигарету с горящим кончиком между большим и указательным пальцами. — Ладно, ладно, ты сильно заблуждаешься! Мы такие же люди, как и ты, только самой человечности в нас меньше. Попадаются реально хорошие парни, поверь. К примеру, этот мой наёмник: думаешь, я бы довольствовался встречей с ним, не будь он хоть малость адекватным? Конечно, они все уважают нас и следуют указаниям, но не этот. В нём намного больше сообразительности и чувства долга. Если он как-то и уважает, то искренне.       — Не такой самовлюблённый мудак, как остальные, выходит?       — Отчасти. Но свою работу выполняет очень искусно.       Эдди молча затягивается, томно выдыхая куда-то в сторону. Он не считал то, во что ввязан Клайв, чем-то очень, очень плохим и кошмарным: бывали и есть вещи куда страшнее, нежели принудительное, из-за отсутствия альтернативы, управление криминальной деятельностью, ответственность за которую переложили на избалованного сына семьи, кто знать не знал обычной жизни в поверхностной, ординарной вселенной. У Ли есть шаблон действий и руководства к тем ситуациям, в которых что-то может пойти не так, как было спланировано, и это только упрощает его жизнь, создаёт ту защиту, которую не могли обеспечить телохранители. В реальном мире всё чуточку сложнее, и ты, потеряй ориентир, путеводную звезду, пойдешь на дно. Не найдётся того, кто вытащит тебя, предложит оптимальное решение, спросит, всё ли в порядке, подскажет, как дальше быть. Потому что ни у кого не хватит власти сказать, что произойдет завтра.       Может, именно поэтому Эдди задумался о том, что не хочет больше жить? Когда именно это произошло? Кажется, в его двадцатый, самый несчастливый, горький и подавленный день рождения (почти пять лет назад), который только мог приключиться. Тогда он и решил одним махом покончить со всем: с фигурным катанием (смотря на лезвия коньков, оставляющие борозды на льду, ему всегда хотелось, чтобы они оставили такие же безобразные следы и на нём), с указаниями матери, со старшими братьями, вечно с улыбкой наставляющими его на верный путь, с погибшими надеждами и, в конце концов, с ним, кто оставил в Эдди незнание того, как существовать дальше. Почему он не убил себя ещё тогда? Почему ждёт так долго, терпя воспоминания и навязчивых призраков прошлого?       Почему он не может умереть прямо сейчас?       Этот вопрос несколько раз раздаётся гулким «почему?» в его голове, повторяясь, превосходно сыгрываясь с музыкой, гудящей и тараторящей свои мотивы, пока внезапное молчание, повисшее между ним и Клайвом, не обрекло слишком ясные очертания.       — Мне нравится, как ты смотришь в никуда, — заметив его взгляд, приподнимается Ли, внимательно останавливаясь на определённой точке на его лице (будь то заострённый кверху нос, длинные ресницы или родинка под правым глазом).       — Этому нужно долго учиться, — улыбается в ответ Эдди.       — О чём опять думал?       Он выдыхает, туша сигарету в пепельнице на столе: — В последнее время много проблем навалилось, вот и думаю, как их решить.       — Вернёшься в фигурное катание?       — Нет, — Эдди почти ощущает, как голос дрожит мелкой рябью, надеясь, что в общем шуме расслышать замешательство окажется сложнее. — Хоть я этим и занимался всю жизнь, я не хочу вновь вставать на лёд. Это сложно. И не уверен, получится ли наверстать упущенное за последние годы. Сейчас некоторые юниоры катаются так, что их только на региональные соревнования и отправляй. От меня толку столько же будет, сколько тебе от найденного полтинника.       — Твои выступления очень многим запомнились. В тебе что-то всегда было, но сколько бы я не вглядывался, никогда понять не мог. Может, другие тоже отменно катаются, я в этом не то чтобы сильно разбираюсь, но ты всегда выделялся. Сам подумай: не будь в тебе твоей индивидуальности, добился бы ты признания так легко?       Эдди только слабо плечами пожимает, прикусывая губу, едва хмурясь на слова Клайва, сказанные без разбора, брошенные невпопад. Ему никогда не было легко, и он всегда отдавал всё, — даже самое сокровенное, — ради внимания, что возможно заполучить только победой, а взамен, с прошествием лет, обрёл понимание собственной никчёмности. Он одновременно злится и на себя, и на Ли, этого напыщенного придурка, кто считает правильным говорить ему, как следует решать его проблемы. Эдди сжимает пальцы на коленке до того сильно, что кожа вокруг костей становится слишком бледной, почти тонкой, что будто и вовсе разойдется, сожми он хоть малость сильнее, и покажет его жалкий скелет. Он держится, как всегда терпит, перебарывает порыв внутри, зная, что сможет выплеснуть чувства с достаточной интенсивностью позже.       — Дэниэл, — коротко зовёт его Клайв. Эдди готов посчитать это фамильярностью — он почти не слышал своего второго имени, звучащего не как обычный псевдоним, с того самого момента, и одно только произношение, слегка приглушенное хрипотой сигарет, готово выбить его из колеи. Дыхание учащается, пальцы сжимают потёртую джинсовую ткань сильнее, а эмоции сдерживать удаётся только хуже. — Ты же всё равно особо ничем не занимаешься, не так ли? Ты же не поступил в университет? Фигурное катание могло бы хорошенько тебя обеспечить. Ничего большего у тебя нет.       Хочется подскочить и ударить Клайва, звонкой пощёчиной наказать его за глупость слов, но Эдди знает, что, быстрее чем он ощутит триумф победы, из него выпотрошат кишки прямо на месте. Он выжидает, отсчитывая в уме, как его научили, от тысячи в обратном порядке, пока не придёт успокоение или мысли не начнут путаться от изобилия трёхзначных чисел. И Эдди наконец поднимает голову:       — Если я вернусь, я, блять, испорчу всё. Я стану посмешищем, мне не удастся выделиться. Я больше не способен делать то, что делал раньше. К сожалению, — он хочет добавить, в последнее мгновение отдёргивая себя: «я не смогу двигаться дальше, ведь стану для себя ещё ненавистнее».       Клайв только и может, что слабо пожать плечами, возвращаясь снова к своей сигарете.

***

      Он с глухим ударом падает на обшарпанный паркет, стоит только переступить порог квартиры. Его шатает от выпитого алкоголя, паршивости ситуации и от идиотизма Клайва, но больше всего от самого себя, кто продолжает ежедневно погрязать в полнейшем дерьме без малейшей возможности на радужный исход. Эдди не знает, что хочет сделать со своей жизнью; его начинает ещё ощутимей трясти, кожа под толстовкой покрывается мурашками. Тяжёлый, дрожащий вздох. Как же он это всё ненавидит: упоминания прошлого, наставления и поучения, возможность того, что он мог оказаться кем-то лучшим, не забросить собственную карьеру, не ухватиться за юношескую прихоть, не начинать дружбу, ещё тогда, с ним. Его он тоже терпеть не может — до металлического привкуса на губах, до слёз горького гнева, которого никак не избежишь.       — Почему? Почему опять? — спрашивает он у пустоты собственного жилища, не надеясь на внятный ответ. — Пожалуйста, пожалуйста, оставьте меня в покое.       Но им всегда было мало.       Когда с фигурным катанием было покончено, он начал резать себя. Однажды кто-то рассказал ему (то-ли одногруппник, то-ли просто какой-то знакомый), что это помогает ему справляться с отчаянием: физическая боль заглушает моральную, она унижает тебя и одновременно приносит спасение, оказывает неплохую услугу, если не знаешь, куда себя деть. Эдди тогда и попробовал, — красным канцелярским ножом с большой рукояткой, найденным в старых школьных вещах, — вначале замерев, боясь нанести себе первый порез. Было сложно привыкнуть к этому притуплённому оттенку боли, поэтому он хмурился, сидя на полу в ванне со смятой упаковкой сигарет под рукой. Со временем он свыкся, осознав, что всё, за счет чего он продолжал существовать на протяжении жизни, оказалось актом самоповреждения. Только подобная мысль не останавливала его, нет, наоборот: он чувствовал практически животную тягу к своей зависимости.       Сейчас, ползком добравшись до ванной, он снова достаёт нож (уже другой, новый, рукоять теперь чёрная, а лезвие всегда остро заточено и блестит в свете ламп), подбирая под себя ноги и открывая запястье, задрав рукав свитшота. Шрамы уходят далеко под одежду, преодолевая предплечье, некоторые уже наслаиваются поверх только что заживших, превращаясь в обычные царапины и создавая неприятный рельеф на белоснежной коже. Эдди бесстрастно смотрит на руку — он настолько привык к повседневности этого вида, что собственное, истёрзанное муками тело его уже никак не трогает. Но он чувствует стыд, прямо как в детстве, когда его отчитывал тренер за неаккуратность шага, и он, краснея, послушно склонял голову, боясь глядеть мужчине в глаза. Почти в двадцать пять он тоже боится смотреть в глаза: только не тренеру, а усталому, разочарованному, всегда недовольному парню по ту сторону отражения, чьи серые глаза отпечатываются чем-то трагичным в его памяти.       Он знает, что всё может закончиться мгновенно, одним резким движением кисти, каплями крови на плитке, брошенным телом некогда известной личности, которую найдут братья, приехавшие проведать, как он. Эдди также знает, что не сможет довести всё до конца, надавить с достаточной силой, перебороть себя в этом одностороннем состязании. Он окажется слабаком, бездарью, у кого не хватило упорства для преодоления преград, кто только и смог, что сдаться. Эдди не хочет выглядеть в чужих глазах именно так.       — Ты наблюдаешь за мной, не так ли? — задает вопрос он снова, на этот раз бегая взглядом по бардаку в ванной комнате: белые шкафчики, ванна, грязные полотенца, полупустые продолговатые баночки шампуней с одуряющим запахом хвои, засохшие скомканные кровавые салфетки, неубранные с прошлого раза, ковёр, сложившийся гармошкой под ним. Эдди ищет то, за что появится шанс ухватиться. — Я знаю, что ты смотришь за моими страданиями. Радуешься, что, как бы я ни пытался, умереть у меня не выйдет. Ты всегда говорил, что следует жить дальше. Так зачем ты нарушил своё правило, ублюдок?       Лишь сейчас он чувствует что-то в заднем кармане джинс. Эдди отвлекается от прежнего занятия и тянется, достав оттуда малость смятый, угольно-чёрный клочок плотного картона, несколько секунд крутя его в руках, словно диковинку.       — Что это за хуйня? — выдаёт он, а затем переворачивает, осознавая, что это визитная карточка. Логотип сверху — белая, аккуратная астра, чуть выпуклая, если нежно прикоснуться подушечками пальцев, ниже бежит полоса текста, номер телефона и однотипная всем другим рабочая почта. Только это не совсем повседневно, понимает Эдди.       «Услуги наёмного убийцы. Цена обговаривается лично с клиентом перед встречей (в зависимости от места/времени выполнения заказа и важности субъекта). Вся контактная информация ниже. Помните, что не всё может решится с чей-то смертью».